Цикады

На следующий день Нацуо тащит всю семью смотреть на комету с холма неподалеку от дома. А Шото, в свою очередь, тянет за собой Кацуки, и так он присоединяется к их ночной вылазке. Он предпочитает держаться в стороне и не особо вклиниваться в личное пространство семьи; очень любезно с их стороны включать его во все посиделки и активности, но он не хочет посягать на время Шото — его совсем немного, и у Шото так редко выпадает возможность провести его с семьей. Поэтому как бы Шото ни настаивал, Кацуки не дает ему отстать и посылает вперед, к матери, а сам охотно замыкает строй. Довольно скоро они разделяются: Нацуо впереди, тащит на себе телескоп, Фуюми и Энджи идут сразу за ним, остальная группа плетется в середине. Даже Даби пришел, да? Взгляд Кацуки останавливается на его силуэте впереди. Не понятно, что делать со старшим братом Шото. Он словно белая ворона, манера поведения, как у Шото, но с выбивающей из колеи резкостью, которая напоминает Энджи. Даби появляется, когда взбредет в голову, иногда исчезает в Сендае на несколько дней. Кацуки даже не знает, чем он занимается — он на работе, учебе или еще где-нибудь. Кацуки почти хочет спросить, но, честно говоря, предпочел бы не совать нос в чужие дела. Если Шото сам не хочет рассказать, то кто он такой, чтобы спрашивать? И, черт возьми, тем более напрямую у Даби. А еще этот вчерашний случай, когда Даби точно видел, как Шото целовал Кацуки. Шото ясно дал понять — или настолько ясно, насколько этот тупица способен — его не волнует, если семья узнает. И все же они, кажется, пришли к молчаливому согласию, что в любом случае будут держать это только между ними. Что не так уж странно, чаще всего никто из них и не увлекался излишне явным проявлением чувств на людях, поэтому по-любому выставлять напоказ отношения было для них неестественным. Чаще всего. Так что Кацуки для них просто хороший друг, или, по крайней мере, он пытался заставить их так думать. У него не было возможности поговорить об этом с Шото — или вообще о чем-нибудь поговорить, правда. С тех пор, как они сюда приехали, его парень был занят, наверстывал упущенное с братьями и сестрой, и даже если он не говорит, Кацуки знает, что Шото все еще дорожит каждой возможностью пообщаться с матерью, потому что его до сих пор подсознательно преследуют мысли о тех навсегда потерянных для них годах. Это не значит, что Шото был отстраненным или невнимательным; он чуть ли не сдувает с Кацуки пылинки, он более шумный, чем обычно, чаще жалуется и шутит, и он редко видел, чтобы тот так много улыбался. Черт, он, вероятно, такой же отзывчивый. Скорее именно со стороны Кацуки ощущается некая… отстраненность по отношению к нему. Он пытается понять это странное чувство в груди, но здесь нет Деку или Киришимы, чтобы ворчать до тех пор, пока они не расшифруют и не поведают ему суть, так что это занимает чертовски много времени. Сейчас вот точно знает, что чувство не обязательно плохое и не обязательно хорошее, оно словно горько-сладкая смесь того и другого, полностью окутанная сильной привязанностью к одному тупому ублюдку с волосами как у карамельной тросточки. — О чем-то задумался? Кацуки моргает, возвращаясь в настоящее. Низко надвинув шляпу на лицо, Даби идет рядом и с любопытством его разглядывает. — Нет. — Обычно он прилагает больше усилий, чтобы оставаться вежливым с семьей Шото, но, похоже, из всех них этот парень меньше всего заботится о всяких там спасибо и пожалуйста. — Тебе что-нибудь нужно? Даби качает головой. — Просто прохлаждаюсь тут с хахалем моего маленького братишки. Кацуки чуть не споткнулся. — Ты что?!.. — Эй, расслабься, расслабься. Если не хочешь, я не буду трепаться об этом. — Он кажется искренним. Кацуки прищуривается, наблюдая, как он поправляет шляпу. Во что играет этот парень? Словно подслушав его мысли, Даби продолжает: — Не знаю, может, ты считаешь это каким-то большим секретом, но мне показалось, что я должен тебе сказать: уж точно не для меня. Кацуки идет, уставившись в землю, и не произносит ни слова. — Чувак. — Даби похлопывает по плечу Кацуки, и тот инстинктивно ощетинивается. — Слушай. Говорю тебе, все уже знают. Или догадались и додумали то же самое. — Похоже, он сдерживает смешок. — Шото не очень-то тонко о тебе отзывался, понимаешь? Я думал, ты знал. Ну, до вчерашнего дня. Он пообещал Шото, что ничему не позволит испоганить поездку. В голове пролетают неприятные воспоминания о последнем разе, когда невольно себя выдал. Кацуки, сбрасывая чужую руку, поворачивается, чтобы посмотреть на Даби. — Слушай, не вешай собак на Шото… — Стоп, — мгновенно отрезает он. — Давай немного проясню. Я имею в виду, все, скорее всего, уже знают… — Даби оборачивается и пятится, чтобы посмотреть ему в глаза, — …и всем насрать. Кацуки замедляет шаг и останавливается. — А. — Я не могу говорить за остальных членов семьи, но по крайней мере за себя… Я просто хочу, чтобы он был счастлив. Ребенок этого заслуживает. Так что, если ты сделаешь его таким, а я видел, что ты стопудово уже делаешь, тогда это все, что имеет значение. В конце концов, это его личное дело, да и твое. Не мне совать нос. Когда я говорю, что никого не волнует, я подразумеваю именно это. Кацуки не может придумать, что сказать в ответ, все еще застряв на «всем насрать» и попытке догнать, что это значит. Все знают. Это его личное дело. — И-итак… Даби приподнимает бровь, в уголках его губ играет дразнящая улыбка. — Итак, я сохраню ваш… — он делает маленькие кавычки в воздухе, — …секрет. — Бакуго! — Шото стоит на вершине холма и зовет их присоединиться. Его силуэт вырисовывается на фоне теплого предзакатного солнечного света, выражение лица легкое и открытое. Я просто хочу, чтобы он был счастлив. — Поторопитесь, уже начинается! — Поняли! — откликается Даби, бросая последний взгляд на Кацуки, а затем поправляет шляпу и жестом приглашает его следовать за собой. Сидя на сухой траве, они просто смотрят в небо, Шото рядом с ним, откинулся на руки, и Кацуки берет одну из них в свою. Немного напрягшись, Шото бросает на него любопытный взгляд, потому что это первый раз за поездку, когда он делает что-то подобное в присутствии других, и Кацуки смотрит прямо на него с настолько безразличным лицом, какое только может состроить. Он сжимает его теплую руку в своей. Шото посылает ему едва заметную улыбку, быструю, предназначенную только ему, прежде чем снова поднимает глаза к небу и крепко сжимает пальцы Кацуки. Ребенок заслуживает этого, сказал его брат. Ясными летними ночами широко раскрытыми глазами смотреть на звезды, пока старший брат извергает науку, которая доходит до него как до жирафа, и греть в руках прохладный персиковый чай… Похоже, он взглянул на мальчика, которым мог быть Шото еще до того, как Кацуки его встретил. На ту его другую сторону, которую раньше Кацуки и не думал, что захочет узнать. Эта болезненная мысль заставляет светиться изнутри, но и вытягивает наружу такую бурлящую мешанину эмоций, что у него не хватает слов, чтобы ее описать. Но, как бы то ни было, раз и навсегда для себя Кацуки решает, что она ему нравится.

***

Комната Шото меньше, чем ожидал Кацуки. Именно эта мысль пришла в голову, когда он впервые в нее зашел. Никаких приклеенных к потолку и светящихся в темноте звезд или игрушечных машинок на полу, но по прошествии времени довольно глупо этого ждать; это была комната шестилетнего Шото, но ведь она также была его и в шестнадцать. Несмотря на то что она не была такой уж детской, Шото очень стеснялся, что Кацуки ее увидел: переминался с ноги на ногу у двери и не сводил глаз с лица Кацуки, высматривая… да что? Черт, да если б он знал. В тот первый день он сначала воздержался от каких-либо комментариев, просто чтобы немного подразнить Шото, осмотрел его спальню, а потом, наконец, повернуться к нему со спокойной ухмылкой. — Очень мило. В ответ тот фыркнул, закатил глаза и, раздраженный, вышел из комнаты, хотя от Кацуки не укрылась его смущенно ссутуленная спина — все это только убедило Кацуки в своей правоте. Лежа на футоне, Кацуки оглядывает темную комнату и думает примерно о том же. Глаза привыкли к тусклому лунному свету, льющемуся из окна, и он различает незначительные детали, которые по какой-то причине заставляют что-то сильно сжиматься в груди. Как вот та дурацкая коллекция фигурок из супергеройского аниме, что на полке над столом Шото. Или татами, беспорядочно сложенные в раздвижном шкафу, из которого торчит потертый уголок. Книжный шкаф с нижней полкой, забитой сенэн и седзе мангой (на счет последней Шото как-то неубедительно пытался его одурачить, сказав, что это его сестры), но чем выше, тем больше на полках школьных вещей, а на самой верхней — исключительно тетради и учебники для вступительных экзаменов в университет. Между ними вставлены книги, которые выделяются сильнее, Кацуки предполагает, это подарки и сувениры: книга рецептов разных видов холодной лапши, карта ночного неба и связанные с ней гороскопы на 2014 год, «Японский Язык Жестов для Чайников», пустой диснеевский фотоальбом (Кацуки знает, что пустой, как-то пролистал, когда Шото не было в комнате). Особенно примечательна одна наполовину скрытая под грудами старой почты маленькая деталь на его столе: книга фотографий дикой природы, которую Кацуки советовал еще во время их первой встречи. С того дня он не обращал на нее внимания, даже не предполагал, что Шото ее запомнил, не говоря уже о том, что прочтет, но, как потом узнал Кацуки, в следующие выходные, когда Шото был дома, он ее купил, прочитал и случайно оставил здесь. Но Кацуки нравится. Что-то в этом приносит удовлетворение: здесь есть физическое доказательство, что Кацуки был неотъемлемой частью жизни Шото, даже если только в конце длинной истории. В ванной выключили душ. В ожидании он и дальше лежит, позволяя дрейфовать своим мыслям. Через несколько секунд в белой футболке и боксерских трусах входит Шото, вытирая полотенцем волосы, и рука Кацуки инстинктивно дергается под одеялом — так чертовски глупо. Вопреки инстинктам он садится. — Позволь мне. Шото моргает, глядя на Кацуки, и опускается на колени рядом с футоном. — Ты проснулся. — Ниже, — бормочет он, толкая его в плечи, пока сам привстает. Шото скрещивает ноги и оглядывается. Кацуки ждет, что он что-нибудь скажет, но он, черт возьми, не говорит, просто пялится на него, и вскоре Кацуки отпихивает его лицо в другую сторону. — Перестань так странно себя вести. В ответ слышит тихое хмыканье, и Шото расслабляется: откидывается спиной на Кацуки и наклоняет голову, пока его волосы мягко взъерошивают полотенцем. Теперь, вот так хорошо. Вот чего ему не хватало. Одной рукой он убирает волосы со лба Шото, а другой, с полотенцем, ведет по голове, чтобы оно впитало воду. Боги, я до чертиков скучал по этому. Мысли Кацуки блуждают сами по себе, непослушные и непредсказуемые, пока он неторопливо сушит волосы своего парня. Он скучал по прикосновениям к Шото, по ощущению его кожи под руками. Она такая нежная, еще теплая и влажная после душа. Трудно поверить, что в домике на дереве те же самые руки казались такими неподвижными, голова Шото была между его бедер, глаза приклеены к Кацуки, пока он отсасывал и глотал его сперму… Кацуки прочищает горло и меняет позу. — Все в порядке? — тихо спрашивает Шото. Он кряхтит и стягивает полотенце вниз, чтобы приглушить голос Шото — тот издает смущенный смешок и выкручивается из хватки, чтобы снова прильнуть к Кацуки. Он хотел отплатить за услугу, черт побери. Но быстрый отсос не без причины быстрый, и это был единственный раз, когда они смогли уделить друг другу время, прежде чем из главного дома стали выкрикивать их имена, чтобы они пришли поесть. Теперь, когда он об этом думает, это сводит его с ума. С тех пор, как они прибыли в этот отдельный от реальной жизни Кацуки пузырь, где все, о чем он может думать, — Шото, все, что он делает весь день, — это бездельничает, ест ягоды и смеется с матерью Шото, болтается вокруг домика Шото на дереве и лежит на кровати Шото, слушая как из гостиной доносится джазовая музыка и хриплый голос певца, он мечтает о том, чтобы трахнуть Шото до слез… Кацуки прижимается лбом к макушке Шото. — Черт возьми. Тот фыркает. — Что? — Я хочу… — Он опускается на колени и утыкается головой в изгиб плеча Шото, поэтому следующие слова звучат приглушенно. — Я просто хочу трахаться. — Я не расслышал. Недовольный стон. — Я хочу трахаться. — Ты что-то бормочешь. — Ты просто ублюдок. Он слышит улыбку в своем голосе. — Говори громче, Кацуки. Вот маленькое дерьмо. Он отстраняется и с новой силой трет его полотенцем. — Какого хрена? Что это было, а? Что это было, ты, половинчатый ублюдок? — Он выдавливает из себя ухмылку. — Хочешь так играть, Шото? Кацуки не звал его так, когда они были одни, только когда упоминал для других, но в такой атмосфере это было легко. Между ними все стало так легко с вылазки на холм несколько часов назад, и просто случайная близость так желанна, что заставляет изголодавшееся по прикосновениям сердце Кацуки встрепенуться и застучать быстрее. Отвратительно. Чужая рука ложится на его, замедляя движения. — Мне нравится, когда ты меня так называешь, — неуверенно говорит Шото. Он не поворачивается, чтобы посмотреть на него, но пальцы крепче сжимают руку Кацуки. — Вообще, я… Кацуки отстраняется, оставляя полотенце лежать на голове Шото. — Бакуго? — оборачиваясь, спрашивает он. — Все норм. Волосы сухие. — Кацуки поправляет одеяло, прикипев взглядом к футону. — Подожди. Я хочу… — Это занимает у него какое-то время, но когда он поднимает взгляд, глаза полны решимости, и Кацуки понимает, что его ждет что-то ужасное. — Что-то… беспокоит тебя. Так и знал. Он хмурится. — Нет, не совсем так? Прислонившись спиной к кровати, Шото устраивается поудобнее и стягивает с головы дурацкое полотенце. — Я же вижу. Это… Думаю, это началось, когда мы только сюда приехали? Наверно? Не знаю, извини… — Он проводит рукой по лицу. — Я пытался понять без необходимости… Ну, знаешь. Усадить тебя и поговорить об этом, словно мы дети, но я… не могу. Это очень неприятно, но… Кацуки моргает, глядя на него. — Я вообще-то не понимаю, о чем ты говоришь. Шото закусывает губу, хмуро глядя в пол. — Хм. Что ж. Ты был… немного отстраненным? Я не хочу, чтобы ты чувствовал, будто я тебя бросаю. Теперь мне кажется, я сам виноват, что притащил тебя сюда, три недели среди кучи незнакомых людей — это долгий срок, и мне жаль, если я заставил тебя чувствовать себя лишним. — Начав, он заладил свое и его прям поперло, и Кацуки изо всех сил пытается найти место, чтобы прервать и объяснить, что все совсем не так. — Я просто!.. — Шото смотрит на него снизу вверх, — хочу, чтобы ты знал, ты можешь рассказать мне обо всем, что тебя беспокоит. Или что у тебя на уме. Я хочу… Он сглатывает, едва заметно, если не знать заранее, что он так сделает. Но Кацуки знает. — Я хочу быть тебе опорой, как ты был для меня. То, что ты приехал сюда, и правда много значит. Даже если тебе скучно. — Шото наклоняет голову и улыбается самой маленькой легкой улыбкой. — Прости, но мне нравилось каждое мгновение, когда ты был здесь и я делил свою жизнь с тобой. Спасибо, что позволил мне поделиться ею, Бакуго. После того как он заканчивает говорить, в воздухе повисает приятная тишина. Кацуки не хочет ее разрывать, но все равно делает это тихим голосом. — Откуда ты все это взял? Шото пожимает плечами. Теперь он выглядит смущенным тем, что вытащил из себя на свет. — Я немного отвлекся от темы. Просто… раньше у тебя было такое выражение лица. Я волновался. — Подожди, когда? Какое выражение? — Там, наверху, когда ты… — Он делает хватательное движение рукой. — Этот ступорный взгляд. О боги. — Перестань называть это ступором!.. — Слишком поздно Кацуки вспоминает, что надо понизить голос. — Ублюдок. Просто я думал, что тебе не стоит беспокоиться по пустякам. — Ничего не могу поделать. Ты никогда не говоришь, о чем думаешь, так как мне узнать, что это что-то уже не пустяковое? — Значит, ты решил по умолчанию всегда так считать? — Это не значит, что я специально начинаю беспокоиться, если ты об этом, просто так получается, когда ты лю… — Он запинается на слове, удивление расцветает на его лице. — Нравится. Кто-то. Когда тебе кто-то нравится. О. А. — Блядь? — Кацуки обеими руками трет лицо. Может, он сможет унять поднимающееся тепло, если надавит достаточно сильно? Но он не хочет разрушить его. И не разрушит, поэтому быстро бормочет: — Я… тоже. Тоже. Он слышит неровное дыхание Шото. — Тоже? — Я также, придурок! Очевидно? — Н-нет, — тупо отвечает он. Какого хрена это должно значить? — Что? Да, — шипит он в ответ. — Ты меня любишь? — Э-э, да? Ты что, совсем тупой? Кацуки убирает руки от лица, и внезапно Шото оказывается слишком близко, глаза круглые и прекрасные, рот снова открыт в немом «о». — Правда? Блядь. Ты такой милый. Ты такой чертовски милый. Я люблю тебя, твою ж мать. — Да. — Кацуки сжимает кулаки, запястья все еще в хватке Шото. — Ты идиот. То же мне, новость. Теплое дыхание ласкает щеки. — Я тоже. Я тоже тебя люблю. — Я знаю. — Да, но я хотел… — Перестань нести неловкости. — Но я люблю т… — Хватит! — Его рука опускается и обхватывает челюсть Шото. — Заткнись уже! Теперь их лица пылают, он чувствует жар под рукой. Они сидят, уставившись друг на друга, рука Кацуки на лице Шото, одно из запястий все еще поднято и крепко зажато в руке Шото. Кацуки внезапно осознает, что сердце бьется слишком быстро, а дыхание неровное, воздух вокруг них искрит. Горячее дыхание щекочет его ладонь. — Лбмм слнх о. — Нет. — …Пмфмфи. — Нет. Я не доверяю этому рту. — Он знает, что его лицо ярко-красное, поэтому довольствуется разглядыванием футболки Шото. Хриплый смешок. Боги, неужели глаза Шото действительно сверкают? Что за сказочное дерьмо? Кацуки опускает руку в знак поражения и роняет голову на плечо Шото. — Спасибо. — Эта глупая улыбка вернулась, он ее слышит. — Я тебя ненавижу. Рука Шото ложится на затылок Кацуки, играет с волосами. Он хмыкает. — Если ты так говоришь. — Теплое дыхание щекочет шею Кацуки, и он подавляет дрожь. — Ты… делаешь меня тупо счастливым. — Да что ты говоришь, — огрызается он, но эффект сходит на нет, когда слова прерываются вздохом — Шото нежно провел ногтями по коже головы. Воздух все еще теплый после долгого солнечного дня, и это и вправду мухлеж — потому что этот мудак знает, массаж головы и игры с волосами — его слабость. Веки начинают опускаться. Но это не так уж и плохо, временами. Он и вправду скучал по возможности прикасаться к Шото тогда, когда захочется. Просто есть что-то в этих руках, что-то в этом парне, который просто знает, как это делать правильно. Когда Шото заговаривает, его голос низко урчит у самого уха Кацуки. — Можно мне иногда называть тебя Кацуки? — М-м-м. — А ты можешь называть меня Шото. Когда захочешь. — Идет. — Мы немного съехали с темы. — М-м-м. — Я хотел поговорить о… — Я помню, — перебивает он. — Ты думал, что я был несчастен и ненавидел тебя. — Я такого не говорил. — Ага, говорил. — Нет. — Может, не так красноречиво, но… — Кацуки, не открывая глаз, с улыбкой прижимается к шее Шото. — Мы пришли к выводу, что на самом деле это не так. Так о чем же нам еще говорить? — Ну… — Риторический вопрос. — Ну, — повторяет Шото, прижимаясь щекой к макушке Кацуки, — ты никогда не говорил, о чем думаешь. — Ты любопытный ублюдок, не так ли? Плечо Шото трясется под Кацуки, пока он смеется. — Когда дело касается тебя, то да. Я ненасытный. Ты и так уже знаешь. Он говорит это в шутку, но подтекст задевает чувствительную струнку. Кацуки поворачивается так, чтобы спрятать лицо в плече Шото. — А тебе и не надо, идиот. Я уже… — Он не может закончить фразу, обрывает ее резким вздохом. Но думает, что выразился достаточно ясно. Думает, самое важное дошло. То, как свободная рука Шото сжимает его, подтверждает это. Наступившая тишина теплая и уютная, но у него ощущение, что парень под ним чего-то ждет. По-видимому, ждет рассказа о том, что происходит у него в голове, но он будет разочарован, потому что Кацуки и сам ни хрена не знает, как облечь все это в слова. И особенно рядом со свеженьким и чистеньким после душа Тодороки Шото в его полном распоряжении, Шото, который проводит пальцами по его голове и легонько дышит под щекой, как, черт возьми, Кацуки должен сосредоточиться на чем-то, кроме этого? Но он хочет попробовать. Ради этого тупого неловкого идиота, у которого такта меньше, чем у пятилетнего ребенка, и который продолжает пытаться и общаться, и открывать душу, и делиться своей жизнью с Кацуки, вопреки всему этому, и будь он проклят, если хотя бы не попробует в ответ. Даже если это самая неприятная задача из всех, что он может себе представить. Чтобы отвлечься, Кацуки поднимает руку и рисует маленькие узоры на обнаженной коже ключицы Шото. За это он получает неуловимую дрожь и прерывистое дыхание, так приятно. — По-моему, тут не о чем говорить. Но раз уж ты так заинтересовался, я придумаю, что сказать по этому поводу. Наверное. Сосредоточившись на вырисовывании пальцами завитков на чужой коже, он ждет, пока не понимает, что полностью завладел вниманием Шото. — Я просто… все больше осознаю, насколько могу быть жадным. Это не из-за твоей семьи, я хорошо провожу здесь время. Кажется, словно это… черт, как это называется… Побег? Словно это такой странный пространственный карман, где я могу расслабиться, не беспокоясь ни о чем во внешнем мире. Он ощущает, как Шото кивает. — Я чувствую то же самое, когда приезжаю сюда. Тут действительно спокойно по сравнению с Осакой или Токио. Или даже Сендаем. — Да. Только никто здесь не знает, кто я, кроме тебя. — Моя семья знает, кто ты. — Я не говорю, что это плохо, скорее наоборот… Черт, это прозвучит избито, так что не принимай близко к сердцу. — Он не видит, но просто знает, что Шото закатывает глаза, или, может быть, ухмыляется, или, может, и то, и другое? Так или иначе, самодовольство присутствует. — Похоже на то… — но выразить это словами чертовски трудно, — что я… привязан к тебе здесь, пока совершаю экскурсию по твоей реальной жизни. Ох. Что-то щелкает на место. Так вот в чем дело, а? Молчание Шото какое-то озадаченное. — Например, — объясняет он, внезапно оживляясь, — я вижу, где ты вырос, твой дом, твою семью, твою спальню и всю ту другую жизнь, которая была у тебя до меня. И я не знаю, почему это так важно для меня. — Кацуки выпрямляется так, что они сидят плечом к плечу, и смотрит в пол перед собой. — Но это так. Какое-то время это меня беспокоило. Иногда кажется, что и до сих пор беспокоит. Что есть куча вещей, которые касаются тебя или твоего прошлого, но я никогда по-настоящему их не пойму, потому что меня тут не было, и я… знаешь, их прошляпил. И даже то, что сам себе напредставлял из твоих рассказов, на самом деле оказалось совсем не таким. Он поднимает глаза на Шото. — Отличается даже то, какой я думал будет поездка. Это просто отстой, понимаешь? Жаль, что я не был здесь раньше. Или, вот, видя тебя здесь, я жалею, что не встретил тебя раньше. — Кацуки изо всех сил пытается понять выражение лица Шото, брови сведены вместе, глаза прикованы к нему, и он снова опускает взгляд. — Но даже это сладостно-горькое чувство, потому что я ни о чем не жалею, я рад, что сейчас с тобой. Или даже не так — я рад, что ты сейчас со мной. Потому что в конце концов мы таки познакомились, и мы, я не знаю, начали встречаться и все такое… — Он смеется, грубо и тихо. — И я вижу твою маму, которая знает, какую еду я люблю, потому что, знаю, ты ей рассказал, или ту дурацкую книгу, которую ты читал, даже когда был здесь, и я все еще могу быть тут с тобой, и держать тебя за руку и все в таком духе, пока мы слушаем твоего брата-задрота. Черт, я не знаю, Шото, это просто… ошеломляет. Он подтягивает колени и опирается на них, глядя куда-то вдаль. На сердце как-то странно. Несколько секунд проходят в молчании. Потом Шото нерешительно говорит: — Что ошеломляет? Все, что Кацуки может сделать в ответ, — показать рукой в его сторону. — Ты. Весь ты. — Он закрывает глаза от волны дурного предчувствия, что безнадежно рушит стены. — И как сильно я этого хочу. Снова молчание. — А-а. — Да. — Я… понял. Он бросает взгляд на парня рядом с собой. — Извини, это, наверное, было… слишком… Тодороки? Шото хлопает себя ладонью по нижней части лица, густой румянец заливает щеки, глаза широко раскрыты и тупо смотрят прямо перед собой. Услышав свое имя, он вздрагивает, словно его ударило током, и глаза поднимаются на Кацуки. Он… самое лучшее слово, которое приходит на ум, — «ошеломлен». Как весы: его неловкость приносит некоторое успокоение Кацуки, и с простудой тоже так, поправляешься, когда заразил другого. Дразнящая усмешка появляется на его губах непроизвольно, и он наклоняется к Шото. — Ты там в порядке? Неуверенный кивок, рука все еще прикрывает часть лица, взгляд скользит вниз, словно он не может сосредоточиться. — Т… — Он прочищает горло, отнимая руку ровно настолько, чтобы заговорить, и шепчет: — Ты сказал, это я говорю неловкое дерьмо? — Чт… Ты, блядь, сам спросил! — Я не ожидал такого! — парирует Шото. Он делает глубокий размеренный вдох, пытаясь — безуспешно — выглядеть собранным. — Я… я даже не знаю, что сказать. — Ничего не говори, ублюдок, не то чтобы я ждал какой-нибудь ответ. — Его реакция заставляет Кацуки почувствовать жар на шее, а это уже дважды за, сколько, десять минут? Черт возьми. Проходит пара минут, как они оба сидят в собственной воцарившейся застенчивости — точно минут? Секунд? Может, несколько чертовых часов, кто его знает. Но в конце концов, Кацуки снова нехотя улыбается и роняет голову на матрас позади них. И в конце концов, Шото тоже начинает смеяться в той тихой, присущей ему беззвучной манере, больше от вспышки веселья, чем чего-то более существенного. Впрочем, Кацуки нравится. Теперь он замечает, что в комнате стало темнее, и слышит стрекотание сверчков — теперь-то знает, точно сверчков, потому что папа Шото объяснил, что цикады поют днем. Из-за этой поездки их песни каким-то непостижимым уму образом стали для него словно самим летом и жарой, они приходят с собственным запахом и своим миром, заключенным в тихом стрекотании, которое мозг заглушит, если ему позволить. Он хотел бы почаще бывать в глубинках. Не только здесь, по всей Японии. Наверняка есть много крутых мест, которые он не видел. И он хочет поехать туда с Шото. Может быть, с еще какими-то друзьями тоже, но… с этим парнем уж точно. Потому что точно так же, как этот звук теперь окутан летом, он теперь неразрывно связан и с Тодороки Шото.