verloren

Мне однажды приснилось, что любовь — океан, Со светло-розовой теплой водой. Я тонул улыбаясь, мне хотелось смеяться, Будто бы я душевно больной. Мне хотелось со скалы разбежаться И в той теплой воде растворится, Как русалка — пеной морской. — Неизвестный автор. Из сборника «влюблённый в тебя и эту жизнь» June 21, 1973 Я проснулся с улыбкой. На улице дождь, теплый, июньский. На часах давно за полдень. После длительного сна немного болит голова. Вставать не хочется вообще. Либерти уже на работе, даже не стал меня будить, хотя сам всегда просыпается, чтобы меня проводить. Я вчера поздно вернулся, у нас было что-то вроде корпоратива и меня не хотели отпускать до самого конца. А я так люблю смотреть на него по утрам, потому что перед сном он собирает волосы во что-то отдалённо похожее на хвостик, а с утра просыпается с птичьим гнездом на голове, называет это произведением искусства, я каждый раз смеюсь, смотрю в родные заспанные глаза, целую любимые губы, это наш особый ритуал. Он любит выходить по утрам на террасу и смотреть на то, как начинает оживать наша, отдалённая часть города. Я спрашивал его об этом пару раз, но он почему-то так и не ответил мне, просто улыбался, целовал меня и шёл собираться на работу. Первые пару недель, что мы жили вместе он вставал, чтобы приготовить мне завтрак, даже если его смена начиналась в обед, сейчас он даже не пытается этого делать. Просто просыпается, чтобы увидеть, как я с тяжёлым вздохом допиваю кофе и ухожу. Просто дарит мне свою улыбку, «это чтобы твой день был лучше, потому что за окном тучи, а я хочу быть твоим личным солнцем». И мой день правда лучше, и у меня за окном солнце, но не хмурые тучи, которые обещают вечерний дождь. Я возвращался домой, зная, что меня там уже ждут, меня обнимут на пороге, мне перед ужином предложат кофе или чай с мелиссой. Мне будут рассказывать о том, как скучно и однообразно прошёл день. Это не скучная жизнь, в которой нет разнообразия, это та жизнь, в которую я влюблён и я бы променял всё, чтобы жить так очень долго, чтобы из года в год я пил чай и слушал про букеты, которые никто не умеет выбирать. В жизни с Либерти много плюсов, правда, просто огромное количество. Я это заметил, еще до того, как мы начали встречаться, но жили вместе. Либерти варит самый лучший кофе, хотя бариста с субботы по понедельник работаю я. Он обожает уборку, поэтому эта обязанность тоже полностью на его плечах. Он слегка сходит с ума по классике, поэтому цитирует в диалогах свои любимые романы, а я пытаюсь сделать вид, что хоть немного понял его отсылку. Он увлекается игрой на гитаре, читает в слух по вечерам стихи с будоражащим берлинским акцентом. И перед сексом шепчет: «nicht aufhören, nur nicht aufhören». И я восхищаюсь, каждый раз. Я люблю его до боли в сердце, до дрожи в коленях, безумно. Мне кажется, что это невозможно. Я иногда так сильно боюсь его потерять, что забываю, что мы всё ещё вместе, что он всё ещё рядом. Я до него влюблён был трижды, но я ни разу не любил, у меня никогда не горело сердце в чужих руках, я никогда в своих не держал чужое. Мне страшно, что в один момент я могу это всё погубить, разрушить, уничтожить. Я не боюсь потерять себя, я не боюсь отдать себя без остатка, но я боюсь, что может потеряться он, что он сгорит, растает, как мираж, исчезнет, растворится. Я боюсь забыть, как звучит его голос, боюсь забыть его смех и нежный взгляд влюблённых глаз. Однажды оказавшись в шаге от пропасти, я не хотел бы оказаться там ещё раз, я не хотел смотреть туда и думать: «Вот сейчас бы разбежаться, прыгнуть и забыть про боль». Я не хочу бояться утонуть, я хочу научится плавать. Я до него не знал тепла души и рук родных. Я был влюблён, но не любил и по натуре моногамен, и ревнив до скрежета зубов. Я был напуган, но боялся лишь тогда, когда он дверь передо мной закрыл, со словами «дай мне побыть одному». Я не могу. Побыть одному — значит, уйди или дай мне уйти, оставь. А я один не могу, мне одному ужасно плохо, ведь он же знает, так нельзя. Рассказ о том, как прошёл мой день не занимает и трёх минут, пока я почему-то глупо путаюсь в словах и забываю, что хотел сказать. Я не смотрю в глаза, не поднимаю взгляд от полной кружки кофе, что давно остыл, я замолкаю после слов: «скажи мне уже, что случилось?». И я теряюсь на долгих полминуты, ведь я совсем не знаю, как сказать, что мне сегодня показалось, привиделось, почудилось, а может быть приснилось наяву, что он ушёл, исчез закрыв за собой дверь. Мне страшно посмотреть в глаза, увидеть в них отчаяние, немой крик о помощи или, что хуже, безразличие. Я раньше, посмотрев ему в глаза, видел там отражение своих, видел всплески радости, любви, я видел в них то, что чувствовал я сам. Но никогда не видел его, чистый, взгляд. Полный усталости, страха, отчаяния и боли. Я никогда не видел того взгляда, который мне довелось увидеть сегодня, перед тем, как мой Либерти ушёл. — Говорю же, на работе устал, надо придумать что-нибудь, мне правда уже надоел этот офис, — мне бы стоило поучится врать глядя в глаза. Я бы сам себе не поверил, будь я сейчас на месте Либерти. — Как твой день прошёл? — Так же, как и обычно. Сегодня какая-то девушка купила огромный букет пионов. Я спросил, кому она собирается подарить такую красоту, она с такой, невероятно грустной улыбкой ответила: «маме». Потом, ко мне забежали два мальчика, на вид, лет по тринадцать, купили три тюльпана и убежали через дорогу, отдали их какой-то девочке, та явно чуть помладше, очень мило улыбалась, — я наконец-то решаюсь поднять взгляд на Либерти и понимаю, что я ошибся. В его взгляде нету боли, грусти, отчаяния или усталости. В его взгляде любовь, ко мне, к остывшему ужину, который я приготовил, к этой жизни. Он влюблён, точно также, как и я. Он рассказывает про ещё двух парней, которые покупали у него цветы, один на день рождение девушки, а второй для своей младшей сестры. Он выглядит счастливым. По настоящему счастливым, а всё, что видел сегодня я, это всего лишь плод моего разыгравшегося воображения. Какой же я дурак, как можно было настолько испугаться какого-то сна, чтобы принять его за реальность, чтобы попытаться разглядеть то, чего никогда не было и нет. — Я люблю тебя, — мне понадобилась секунда, чтобы собраться мыслями, ещё три, чтобы понять, две, чтобы посмотреть ещё раз в его горящие глаза и наконец сказать это, сказать самую настоящую правду, которой становится между нами катастрофически мало. — Я тебя тоже, — он не задаёт вопросов, заранее зная, что мне нечего на них ответить. — Оставь ты уже в покое эту кружку и пошли спать, а завтра подумаем, что можно сделать, чтобы тебе больше не пришлось ходить в этот офис, мне смотреть на тебя уже больно. Спасибо. Это всё, что мне хочется ему сейчас сказать, мне хочется поблагодарить его за всё на этом свете. А особенно за то, что в такие моменты он умеет понимать меня без слов. Я больше чем уверен, что он догадался о том, что дело был совсем не в работе. Он просто не задаёт вопросов. Эта ночь становится для меня самым настоящим мучением. Мне продолжают снится кошмары, в этих кошмарах у меня глаза залиты невероятной злостью и отвращением. Я не узнаю ни себя, ни Либерти. Кричу, ворочаюсь, пытаюсь проснуться, но не могу. Слышу, как меня зовёт Либерти, пытаюсь ему ответить, пытаюсь сказать, что я там и мне безумно страшно, зову на помощь, но меня никто не слышит. Я сам не слышу своих криков… Солнце начинает слепить, мне очень жарко, с трудом открываю глаза и начинаю искать взглядом Либерти. На кровати его нету, сегодня вторник, у него выходной. Хочу его позвать, потому что чувствую себя просто отвратительно, он точно должен знать, что нужно сделать, чтобы мне стало немного легче. Горло ужасно болит. — Ты проснулся? — хорошо, звать его не пришлось. Я даже не знаю, как я мог заболеть, ведь за окном июнь. — Я почти не спал ночью, ты знаешь, что ты кричал во сне и не просыпался, когда я пытался тебя разбудить? Я чуть с ума не сошёл. Что тебе снилось? — Я не помню. У меня ужасно болит голова и горло, а ещё заложен нос, — по его взгляду понимаю, что сейчас он скажет что-нибудь не очень хорошее. — Я за тебя безумно рад, ты ведь сейчас лежишь и думаешь: «когда я мог заболеть?», я прав? — о боже, я кажется влюблён в телепата, невероятно. — В следующий раз, когда решишь, что добираться до дома под дождём, это хорошая идея, подумать ещё раз, хорошо? — Ты меня любишь, не смотри на меня так, — и он не смотрит, разворачивается и идёт на кухню. И мне бы тоже не помешало встать и пойти туда же, но сил не было совсем. Я соврал о том, что не помню снов, я помню всё, в мельчайших деталях. Я помню больничную палату, помню белый потолок и крики за стенкой, помню, как на соседней койке, кто-то играл в карты сам с собой. Помню лицо медсестры, которая звала меня на какие-то процедуры. Мне до сих пор мерзко от вкуса тех таблеток, которые я пил. Это была психиатрическая клиника. Там у людей пустые безжизненные глаза, там истерическими криками наполнены палаты, там все скитаются словно забытые призраки. И я там абсолютно лишний. Весь день проходит как-то смазано, я каждый час проваливаюсь в сон, потом меня будит Либерти, чтобы напичкать таблетками и снова уложить спать, что-то говорит, ругается. Не целует ни разу, потому что заразный. Он переживает, потому что знает, что я болею вовсе не из-за пятнадцатиминутной прогулки под дождём и ругается, не потому что злится, а потому что ему страшно, он растерян. Я почти не сплю всю ночь, боюсь снова увидеть это жуткое место, боюсь услышать эти голоса, увидеть эти пусты глаза. Эти люди потеряли свой смысл, им страшно. Они зовут на помощь, но их никто не слышит или не хочет слышать. На них смотрят, как на обречённых, им не пытаются помочь. И мне там никто не пытался помочь, будто бы я доживал свои последние дни. Я бы сбежал оттуда, там страшно, там много боли, много уничтоженных человеческих душ, там почти невозможно дышать. Но я там был как дома, будто бы я там очень-очень давно, я там почти родной. Мне улыбаются пугающе, до дрожи. Мне машет рукой, тот играющий в карты и одними губами говорит мне «привет». Меня медсестра зовёт по имени, она всех здесь зовёт, так будто мы дети или совсем дураки. Мне страшно. Мне очень страшно. Я хочу вырваться, я хочу сбежать. Мне там не место. У меня температура тридцать восемь и пять, меня пробивает озноб, и я открываю глаза, смотрю по сторонам, и понимаю, что я дома, что рядом со мной Либерти, держит меня за руку. У него взгляд напуганный и, какой-то, понимающий. — Что же тебе снится, родной… — он всё понимает, ему не нужны мои слова, но я отвечаю: — Мне снится, как я умираю.