Безназвание

Солнце бьётся о занавески, вытекает сквозь щели и нежными поцелуями покрывает макушку. Эти знаки внимания печальны и холодны, как объятия проститутки, ведь солнце ходит с востока на запад двадцать четыре часа в сутки, и к шести вечера в нём не остаётся любви ни грамма. Будильник на прикроватной тумбочке орёт истошно, пока Чимин вдыхает урывками пыльный воздух и хватается пальцами за простыню, скручивая и приподнимая её над матрасом. За секунду до того, как ткань отрывается от кровати, он ловит первоклассные бэд-трипы, которым могли позавидовать мефедрон и ЛСД вместе взятые: он почти за декаду так и не отвык от голых матрасов. Всё еще спит без одеяла и на ночь надевает одежду без карманов. Носки не носит почти никогда, потому что в них можно было пронести в свою комнату в реабилитационном центре массу вещей и пакетиков. В том числе свёртки, таблетки, пилюли и целые косяки, шприцы или ампулы к ним, упаковку иголок, зажигалку, если повезёт — порошок. Особо ловкие умудрялись зашивать весь свой психотропный рай в подушки и пододеяльники, поэтому от них людям в белых халатах тоже приходилось отказываться. В голове щенячья радость взрывается шипучей конфетой. Разжать пальцы, открыть глаза, проклянуть осточертевшее солнце; уставиться в потолок утомленными глазами. Получить уведомление о задолженности по кредитной карте и улыбнуться своему однозначному числу на счёте. Ему не жалко, он всё отдаст, но ведь банки уже лет как никогда не принимают улыбки. Чимин чувствует беспомощность новорожденного, когда осознает, где проснулся. Считает до десяти бесконечно медленно, закрывает и снова открывает глаза. Уныние концентрируется в углах и складках на одежде, забиваясь под ногти залазит в голову. Стены с истрепанными обоями в блевотно-желтый цветочек аккомпанируют трухлявому деревянному полу, перегоревшей лампе под потолком и репликой картины «Вакханалия» Николы Пуссена над кроватью. Ничего его не держит здесь, как и не держало на прошлом месте. Свободный физически и отягощенный морально, он греет внутри бесконтрольное, безусловное счастье.

###

В холле Чимин встречает Чон Хосока. Тот как всегда громкий до красноты в ушах, визгливый и странно располагающий к себе. Они проходят мимо остальных двух квартир на этаже и садятся на продавленный диван. Тот грустно скрипит, вздыхая, и обнимает две костлявые фигуры. Их гошивон был безобразно дешевым, безобразно старым и просто безобразным. Стол в общей кухне накрывала матерчатая скатерть, сшитая кем-то вручную из потёртых льняных полотенец. Холодильник гудел безостановочно, вибрируя и терпеливо ожидая своей смерти. Пахло пылью, пахло плесенью, что сырела под обоями: пахло бедностью. У Хосока в одной руке стеклянная бутылка соджу, в другой — еженедельная желтая пресса, свернутая в математически идеальный цилиндр — страшный враг всех двукрылых. — Мухам здесь живется приятнее, чем людям, — тянет задумчиво сосед и неожиданно шепотом добавляет: — Чимин-а, не двигайся! Одна из представительниц привилегированного здесь биологического вида пикирует на голову парня. Крылья её дребезжат и волнуются; что видит она своими фасеточными глазами? Руку Спасителя? Кинжал Каина? А может, атомную пыль и пьянящее блаженство небытия в серо-пыльном вакууме? Жаль, никто не печется о её фантазиях, и потому умрёт с честью: непонятой современниками. Хосок мгновенно весь выпрямляется и вытягивается, как струна, шмыгает носом, делает глоток, прицеливается и резко наносит хлесткий удар прямо по макушке. — Убил? — Убил. И сколько радости, горячего, текучего жизнелюбия в этих словах! Кажется, что их руками вершится неизбывный закон: сильный убивает слабого; живет и выживает, строит себе мир, воздвигнутый на костях, пьет из чужой чаши и не просит прощения, танцует на могилах своих врагов. Так хочется быть сильным. Это воспаленное желание заставляет отвернуться от Иисуса, Аллаха, Будды и Ра. Убивает веру в святое, потому что грешникам опасно верить в рай и бояться ада, а сильный непременно откупается грехами. Это мир, где собака кусает собаку. Не все желают об этом. Хосок ласково берет мертвую муху за крылья и улыбается ей с любовью. Труп насекомого становится общей утратой замкнутого пространства, причиной непрошеного сочувствия. Интересно: муха навсегда покинет этот мир традиционным захоронением или кремированием? В лучшем случае, посмертно пикирует в мусорное ведро. — Не печалься, муха! Я спас тебя от жизни. Постзакатная темнота лижет им пятки, пока воздух сотрясается от громких звуков. Они оба смеются.

###

— Чего вы разорались? — шипит, высовываясь из своей комнаты мужчина. — Маргиналы! Новый участник разговора был не стар и не молод. Немного обрюзг, отчасти зануден. Бежевый шерстяной пиджак каждый день обременял его плечи, заплаткой из былой жизни скандировал: великолепие и роскошь района Гангнам в каждой нитке! Блеск бетонно-стеклянных высоток в каждой пуговице! А сколько свежих, хрустящих, зеленых стодолларовых купюр могло поместиться в нагрудный карман! И этот мужчина, мистер Хан, клятвенно уверял, что сам был частью негласного элитарного класса; что дышал той пылью из под сапог офисных рабочих, беспорядочной массой спешащих в бизнес-центры, рестораны и кофе-шопы; что когда-то работал сверхурочные и творил непотребности на корпоративах… Он был местной легендой, «фантомным миллионером», безумцем — как его только не называли. Но бесконечные сказки да присказки о замороженных счетах в китайских, швейцарских, японских банках и о горячо любимом мерседесе предпоследней модели пробуждали в местном населении лишь желание покрутить пальцем у виска или подарить мужчине путевку в вытрезвитель. — Мистер Хан! Какие из нас маргиналы? Наш социальный статус всего лишь немного ниже среднего. Хосок опять хохочет, и от этого сводит щеки. Вообще, он забавный парень. Страшный любитель соджу, особенно в такие влажные, душные, августовские вечера: меланхолия последних летних дней вынуждает пить все чаще и до беспамятства. Круглосуточный супермаркет, в котором он работает, предлагает широчайший выбор изысканных напитков: фруктовые вина в пакетах «тетрапак», омерзительно сладкое соджу, горький сидр и безвкусное пиво. На следующее утро от них голова распадается на хлебные крошки и не открываются глаза, но надо потерпеть, всего лишь потерпеть, чтобы через день снова испытать блаженство бессознательности — отключиться на скрипучем диване в общей комнате и расплакаться в пьяном сне. Такое случалось относительно редко: через день или два. Все привыкли к слюнями и соленым пятнам на диванных подушках. Даже шестилетняя Муна, живущая в одной из убогих комнат на этаже, в такие моменты обжигает нетрезвого бесчувственным равнодушием. Мистер Хан выходит из своей комнаты и сиротливо топчется у двери. Через мгновение исчезает и снова появляется, растеряв всю стеснительность. Идёт к парням, пружиня, отчего шерстяной пиджак задорно подпрыгивает на его плечах. С весёлым звоном водружается на стол и на льняную скатерть-полотенце штоф. У него какая-то особенная притертая фигурная пробка и квадратная форма; внутри плещется и негодует алкогольное море. — Что ж, товарищи маргиналы… Вечер правда прекрасный… И закат этот, знаете, и шум улиц в своём роде сегодня особенный, — лицо раздувается и краснеет, как только тихий шепот слетает с его губ. — Выпить! Надо выпить — или вы не друзья мне больше! Хосок растроган исповедью, тянется всем своим существом к этой искренности и боли отчаяния, и руки его тоже тянутся — к бутылке. — Сбавьте пыл, — негодует Чимин. — У меня и Хеджин через… — взгляд бросает на окно, считая глазами градус наклона солнечных поцелуев, — Через три часа работа. А значит, кто-то из вас должен присматривать за Муной. Предпочтительно, в трезвом виде. Глаза у мистера Хана опечаливаются, и Хосок разделяет их печаль: — Она носится по району вместе с другими беспризорными, как горный сайгак. Хоть пьяный, хоть трезвый — один хрен догонишь… — Да! Да! — кричит мистер Хан. — Нельзя, и я повторю: невозможно растить ребенка в тепличных условиях. Неужели ты, Пак Чимин, хочешь, чтобы выросла она ранимой и не вкусившей реальной жизни? Реальных людей, ситуаций, смыслов? Здесь каждый должен обзавестись колючками, потому что… — пауза проходит в абсолюте тишины. — По-другому в пустыне не выживешь. Скорби Хосока нет предела, он переводит отуманенный взгляд на Чимина, осуждая, не понимая, ненавидя. — И если после этого, Чимин, — продолжает мужчина, — Ты всё еще заложник своих ложных идеалов, — сокрушенно голова его мотается из стороны в сторону, — Я вынужден обозвать тебя лгуном, глупцом и провокатором. — Чимин-а, ты ведь не такой, не такой, правда? — Хосок заискивающе лупит его взглядом по щекам. — Вы оба на солнышке перегрелись? Или здесь никто не убирался давно, и вам пыль мозги разъела? — Чимин крестом складывает руки на груди. — Делайте, что хотите, но чтобы с ребёнком ничего не случилось. Парочка любителей скрасить душный вечер спиртосодержащим поражаются и радуются своему божественному — не иначе — дару убеждения, в четыре руки откупоривают штоф и забывают про злого и, видимо, жизнью обиженного.

###

В без пятнадцати восемь тёплый летний штиль звенит комариным писком и принимает в свои объятия двух человек. Район неблагополучный — так пишут в газетах — и процент доверия здесь стремительно снижается до абсолютного нуля, что в цельсиях равняется чуть меньше, чем минус двести. А какие прокаленные, проспиртованные души здесь у местного населения! Идеальная стерильность внутреннего мира. Чимин ненавидит эти места так же сильно, как и любит — и это не личностный диссонанс. Сеул лицемерно-привлекательный в своей отполированной неотразимой блистательности, а еще крайне расчётливый. Линейкой аккуратно расчерченный на геометрическую непостоянность: квадраты, линии, полосы… И чтобы ненадолго поселиться, в, скажем, квадрате вблизи городской аорты, надо затянуть пояса как минимум до полного перекрытия кровообращения. Окраины мегаполиса тоже отвратительно обаятельны. Равнодушное, усталое и сплоченное общим пороком население настойчиво набивается тебе в родственники. Шестилетнюю Муну, например, воспитывают всем этажом. И каждый проповедует ей свою истину, навязывает свою веру, учит по своей библии. Хеджин, как мать — слово «бесполезно», возведенное в квадрат (искренность торжествует над рациональностью). Не любит Чимин этого ребенка и ровно как и Сеул — обожает в том же количестве. — Ты уложила Муну спать? Хеджин идёт. У неё тяжелая, монолитная поступь даже при скромной комплекции. На плечах, наверное, несёт что-то невидимое и тяжелое. — Ага, так она и легла в восемь вечера. Эта девчонка пьянчугам спуску сегодня не даст, — жует зубами фильтр сигареты и щурится от злого, недоброго солнца. — Оно и к лучшему, знаешь? Они пусть не расслабляются, а Муна что с ними, что без них — не пропадёт. Хеджин очень молодая и почти красивая. — Ты права, наверное… Мы еще успеваем на автобус? Пешком не комильфо — опоздаем; я устану, ты устанешь — и можно прощаться с деньгами за смену. Соотношение количества шагов ко времени заметно увеличивается, в разговор вклинивается одышка, остановка плывет и мерещится совсем близко за горизонтом. Разговоры какие-то все клочковатые и об одном и том же, а мысли — о разном. Дорогая пыльная, в горле сухость прилипает и не может отлипнуть, солнце всё так же бессмысленно распаляется и кидается фотонами в прохожих. Подходя к остановке, Чимин думает о настоящем отце Муны и о свежем выпуске вчерашней газеты. Одна из этих мыслей фонит, и он не понимает, какая. Бросает короткий взгляд на Хеджин, «случайно» касается ладонью кожи предплечья и с выверенной точностью ждёт реакции. Минуты запинаются и падают друг на друга, цепляя за собой и секунды, ведь безусловный рефлекс на прикосновение, кажется, вышел из строя. Чимину грустно, и никакие отговорки про издержки профессии его не утешат. Очень печально, когда тебя трогают — а тебе всё равно.

###

— Отлично, тебе тоже спокойной ночи и смены, — Чимин не притрагивается к ней, глазами чмокая в щеку. — Будь осторожна и… А вообще, ты сама лучше знаешь. Автобус пришел по расписанию, по удачному стечению шагов-обстоятельств — они тоже. Сидели совсем далеко друг от друга и соприкасались только дыханиями. Подойдя к месту работы, расходятся: специфика и клиентура у них, все-таки, разная. Хеджин идёт своими многотонными шагами к заднему входу клуба; плечи её опускаются еще ниже, окончательно портя осанку — видимо, на них ещё что-то упало. А Чимин заходит внутрь «Третьего круга», минуя охрану и фейс-контроль, лавирует между пока пустыми столиками, другими официантами, случайно вдыхает синевато-белёсый дым неизвестного происхождения, не обращает на это внимания и исчезает в прохладе служебного помещения. Лениво, как-то совсем медлительно и томно надевает форму, пока поддаётся фантазиям о своей бренности и считает, сколько секунд в человеческой вечности. Цифра угрожающе смотрит на него с горизонта сознания, а он от неё отмахивается, словно от мухи (убитой), и спешит приступать к работе. В зале пока темно, совсем непривычно пусто. Он полчаса слоняется туда-сюда, выискивая потерянные, покинутые или забытые косяки, таблетки и остальные вещи такого рода между диванных подушек, под столами, под стульями, особенно тщательно обходит туалеты. Всё найденное кидается и забывается в специальной картонной коробке, под это отведённой. На часах — двадцать минут до начала работы клуба. Чимин плывёт, уже почему-то бесконечно измотанный, к барной стойке. — Доброй бескрайней ночи, Харакири, — улыбается он бармену. Неужели его имя подверглось цензуре еще при рождении? Может, он в розыске у тайской полиции? Так или иначе, бармен откликался только на эту по-собачьи бессмысленную кличку и других не признавал. — Привет, Чимми, — дурацкая привычка коверкать имена. — Сегодня на повестке дня сатанисты. А, еще пара особо важных в ВИП-зоне. — Ненавижу, — на вопрошающий взгляд: — И тех, и других. Хотя с сатанистами, конечно, веселее. Харакири смотрит своими узкими влажными глазами почти без ресниц, меланхолично елозя руками вонючую тряпку для барной стойки. На лбу покоятся у него две морщинки — кожаные перекрытия лихолетья молодости. Он хороший бармен, ведь с ним так неуютно молчать, и даже пить больше никак не хочется; напротив, стремление понизить градус пенится и переливается через край. Тихое изваяния моргает пугающе редко, и существует легенда, что его взгляд всегда направлен на тебя, в каких плоскостях пространства ты бы не находился. Этакая Мона Лиза без автора и ценителя, по суждениям дилетантов — без улыбки тоже. Сквозные воздушные массы веют от распахивающихся настежь дверей зала, холодеют руки, головы и сердца персонала. Отсчет ведётся уже на секунды, пока прячется обратно в тишину дальних комнат безразличное спокойствие, и Чимин врезается прямо в сердце морозной мглы отчуждённости Харакири: — Сделаешь мне попить что-нибудь из остатков? Я за это скажу спасибо и пожелаю тебе доброй ночи. — Сделаю. Только ты не забудь пожелать мне ещё доброго утра в конце смены, — хихикает бармен. Сок из чего-то цитрусового раздражает пустой желудок, жжёт нёбо и дерёт горло; усталости как и не было — она убирается в нагрудный карман до востребования. Чимин спешит встать в строгую линейку из официантов, когда в зал вливаются до смерти уставшие люди, жаждущие устать еще больше на танцполах, в кабинках и за столами; они выжгут эту ночь из своей жизни, высекут до искр, как провинившуюся, и забудут в интоксикационном сне. Тоже — до востребования. — Здравствуйте, добрый вечер, проходите. Готовы хорошо провести время?..