Безназвание

Единственное желто-мерцающее окно посреди стекленеющего мрака. Панельными плитами воздвигнуты молчаливые стены, лужами заплакано лицо перепутавшихся в узел перекрестков дорог; посередине треснул бордюр — не стерпел. В асфальтную трещину упадет семечко, а из семечка поднимется травка — это символ стихийно рожденного чрева микрорайонной революции, лоно плодоносной женщины в железобетонном континууме; и как Жорж Осман перестроил Париж, превратив его из консервной банки в идеал романтизма, так расселинами покрытые тропки реанимируют умирающий в густой нищете район. Кроссовок Тэхёна, споткнувшись об одинокий известковый камушек, обмок до шнурков в сырой глине. Под ним примялся и больше не встал мордой к уснувшему солнцу какой-то бело-желтый цветок, задохнувшись в грязи. «Так тебе и надо, — подумал пьяный Тэхён. — Хлебнул дерьма, а встать сил нет? Такие всегда умирают». Он, редко пошатываясь, обтер кроссовок о влажную траву и наконец-то подошел к стальной решётчатой двери. Через прорехи виднелась слившаяся с сумерками сиротливая темнота безлюдного помещения. — Чимин! — орет он. — Выходи, черт возьми! Его кулаки, как гвозди, в безрезультатных попытках пытали полую дверь. По району знойными мошками разлетался металлический, звонкий дребезг. В пьяном угаре Тэхён повис на решетке, вытягивая руки и пятками упираясь во влажную землю. Ржавеющая конструкция неожиданно поддалась, грохоча, и, с лязгом ударившись о бетонную стену, распахнулась. Он оступился, упал и намочил спину светлого пальто. Униженный и замаранный, Тэхен еще раз стукнул по двери кулаком, пролезая внутрь. Внутри него что-то жглось, огромное, грустное и необъятное, выламывалось наружу, катализированное спиртным веществом. Чуть менее года назад он последний раз видел друга, и с тех пор от него не было никаких вестей. Бесплодные проклинания собственной гордости и спесивости, упрямой надменности временами доводили до исступления, одновременно схожего с нездоровой обидой и раскаянием, чем-то напоминая муки заболевшей совести. И расстроенные чувства, доведенные до сожаления, силились излиться, как божественная амброзия, в унизительных попытках оправдать пылкость. Тэхён лишь набирался храбрости, чтобы прийти сюда. В этом месте все было удивительно статично, сказать откровенно — одинаково плохо и серо. Темнота обаяла деревянную, грязную и склизкую лестницу из отсыревшего рыхлого дерева. Её ступени блестели недобрым предупреждением, и Тэхён вымученно сглотнул, прежде чем ступить на них. Наверху сумерки будто бы уплотнились и в раз стали толще, осязаемее. Беззвучный шепот — но нет присутствия; пустые помещения, как коробки из-под выкинутых игрушек. Влажный холод мазнул по щиколоткам Тэхёна, и он вздрогнул всем телом. В конце коридора, в вымоченной сиротством тьме, послышался мерклый плеск воды. Тэхён зажмурился; вдохи и выдохи истончились, пытаясь смолкнуть. Рукой — опираясь на хладную, непрерывную и монотонную функцию стены. Ноги сами по себе переступали друг друга, подходя к неминуемому и роковому. Вот — та самая темнота в конце туннеля. Жизнью света не заслужил. Комната. То ли ванная, то ли просто обитый серым и треснутым кафелем гроб. Небольших размеров, с приземистым потолком, в углу — черный бездонный слив; по середине, такая нелепая и безобразная, старела ржавая чугунная ванна. Вода в ней зачем-то жила и волновалась, черная от малого света. Вдруг — над рябью взошла рука, а затем и макушка. Тэхён вздохнул в облегчении, прикрыв глаза. С груди сняли металлический гипс. — Куки! Не ожидал, поганыш, что встречу тебя здесь. С какой стати тут нет света? Черт ногу сломит, а боженька перекрестится. Парень дернулся, оборачиваясь на голос; синий, повзрослевший, страшный… Ничего не сказав, он снова растворился в черной воде. Тэхён разволновал свое сердце, вжался, как зеленая плесень, в стену. Всё было сюрреалистично, безвкусно и жутко, трещало и ломилось по швам; воздух прокис. Досчитав до тридцати, Тэхён, часто вздыхая, подлетел к ванне и прямо в пальто полез доставать мальчишку. Его пальцы рыболовными крючками, острыми, цепкими, впивались в тело, поймав… Кажется, еще на живую. — Эй, рыбка! — его осипший голос было не узнать. Нервы колотили по голове. — Ты совсем сдурел?! Что здесь, господи, творится? Куки осоловело повел взглядом и мелко задрожал, будто приходя в себя. Он выскользнул из ванной и скинул чужие руки, переводя дух. В волнении Тэхён накинул на нагого своё пальто. Порыв бессмысленный и заранее обреченный на провал: к тому моменту оно вымокло насквозь. Он помог ему дойти до комнаты Чимина, почему-то не запертой и тонувшей в пыли. Куки присел на кровать, кутаясь в сырую ткань. — Свет отключили еще пару месяцев назад за неуплату. Здесь сейчас никто не живет. Только я захожу иногда переночевать. — Как… — пальцы Тэхёна задрожали. В его сознании родилась слишком огромная дыра незнания, бесконечный диффузор голодной тревожности. — Здесь жили пять человек… Они не могли просто взять и исчезнуть. — Они и не исчезали… Они… — Куки надломился и всхлипнул, врезаясь лицом в жесткую подушку. Никому не известно, что делать в таких ситуациях. Бежать, плакать, просить о помощи, танцевать в безумстве, орать и пинаться — спектр неисчерпаем. Вопрос в ресурсах. Тэхён же был всё еще немного пьян, а потому безучастен. Парень затих и повернулся лицом к свету. Оно было полностью сухое. Подойдя к письменному столу, Куки из выдвижного ящика достал спички, зажигая нищую церковную свечу. Панихида по исчезнувшим. — Читай. Это дневники Чимина. Здесь всё, — показал пальцем на стол. И с неожиданной жесткостью: — обо всех. Свет луны изъело острыми ночными тучами; в комнате виднелись лишь вздохи и блеск натруженных мебельных пружин. Куки опустился рядом с Тэхёном на кровать, протянул помятые листы и в скорбном жесте осветил их свечкой. — Пожалуйста, читай. Тэхён страшно боялся брать в руки здесь что-нибудь. Казалось, взять — и констатировать смерть этого места, взмолиться и просить бога об успокоении душ; от реальности не ототрешься, не отмоешься. В дневники были вшиты разгаданные шифры, ответы ко всем задачам, которые по определению не имели решения. Первый лист датировался декабрем прошлого года. Начинался он скорбно, почти убийственно. «Сегодня сгорел «Третий круг». Хеджин разбудила меня, я был бессознателен, в тапочках и в депрессии — все равно ломанулся туда. Зрелище было выше всяких похвал: мрак и похоть, запах сгоревшего секса, угли, пепел, дым сигарет полицейских и еще один, только черный — огонь слизывал несущие конструкции. Первый белый снег декабря лежал на моем лице. Я ничего не чувствовал и слышал… они говорили: хорошо, что горит днем. Никого не было кроме управляющей. Во мне взвыло, на одну короткую секунду, и потерялось в груди обратно. Я терпеливо ждал, пока потушат. Потом — шагнул через желтую ленту, кричали, я не слушал. А зря… Под пеплом мне попался овал черепа, уже без желтых волос, без глаз и без носа, без всего, по сути — просто кастрюля из-под мозгов, окказионально вытекших через уши. Тогда стало ясно: тут кроме пепла еще и прах. Меня вырвало от осознания, что теперь это во мне, не выжигаемое, на всю жизнь. Неожиданно и не к месту вспомнилась молодость: там, в «Третьем круге», оставался весь мой позор. А такое, слава богу, не горит». «Вернулся к Юнги. Он — самое близкое, что я буду иметь к раю». «Люди смертны. Более того, смертны болезненно… Уже поздний вечер. Только после двух таблеток ибупрофена меня отпустила моя же больная голова. Я не поехал к Юнги, в светлый холодный дом; мне сейчас более всего нужно плохо пахнущее тепло гошивона. Не знаю, как так вышло… как мы допустили… Впрочем, мистер Хан клялся мне, заверял дико и по-звериному — это не наша вина». «Я проснулся, мне в глаза — извилистая трещина в потолке. За дверью тонкий и властный, острый, как стальная игла, голос. Оказалось, пожаловала женщина мистера Хана. По легендам — бывшая, но от нервной радости в его глазах, уже, наверное, настоящая. Вымученно долго разговаривала с ним на кухне и оставила после сладко-приторный запах пудры. Мистер Хан так и не рассказывает, что за новости принесла она, и из комнаты своей больше не выходит». «Поздно ночью, в третьем часу, сквозь мертвое молчание сна послышался скрип двери. Пришли за Хосоком. Это не было неожиданностью, скорее — обезболивающим облегчением, как если бы страдальцу винтовкой выстрелили в рот. Я всё ещё утруждён вопросом, почему он встал на путь линчевания; и более того мне не ясно, как мы с мистером Ханом ввязались в сопровождение. Как Хосок нашел и те номера, и ту машину, и водителя? Месть пахнет по-разному. Абсурд — но чувство, вымоченное в декорациях бытия, обречено перенять психофизику. Того человека месть, такая пристрастная, бессудная, и оттого жестокая, настигла сырым от мазута асфальтом парковки бизнес-центра. План был наспех обдуман ночью на кухне. Гудел холодильник; тощие занавески болтались от ветра сумерек, как дохлая вобла на проволочном крючке. Мистер Хан сказал, сонно-пьяно щуря глаза, что знает то здание предельно точно. И Хосок… Чёрт бы его побрал! Он вышел прямо под камеры наблюдения, верша самосуд. Я хотел было выскочить, оттащить его от задыхающегося, умирающего человека… Тогда бы камера смотрела прямо мне в спину. Напротив, в тени у другой стены — глаза мистера Хана. Блёклые, влажные. Он смотрел на меня безотрывно. Мы оба поняли. Мы оба остались стоять». «По прогнозу во Вьетнаме ожидались грозы. Нескончаемые и протяженные, календарно они бы захватили две недели жизни береговой линии. Но мы с Юнги прилетели — тайфун взял передышку, повис на плакатных вывесках расхристанной типографией, и свернул на восток в сторону Китая. Песок на пляже нашей виллы в первый день был мокрый и чуть холодный от ветра, лип к пяткам, тёмный, как негритянское пузо. Это, конечно, своего рода терапия — стоять по колено в остывшем море, держаться за руки… Хотя, наверное, Юнги сам по себе обладает терапевтическим эффектом. Человек-таблетка. Смешно… с моими-то зависимостями. Уже к вечеру следующего дня материковые муссоны прогрели берега, высушили вьетнамскую землю. Мы вбирали нашей тканью человеческой, жадно, как обезумевши, южное звёздное пекло; в нас тогда — раскалённые артерии ослепительной и многоцветной дисперсии света, рождённой счастливой беспечностью Вьетнама. Наши ноги в парных кожаных сандалях долго топтали в пыли мелкий гравий, пока не дошли до бедняцкого рынка. Там бегали низкорослые тёмные дети, босые, рваные, задиравшие съеденных солнцем широколицых женщин, пахнущих рисом и молоком, мужчины в конических шляпах стояли в низких дощатых прилавках, изнурёнными руками, глазами, криком зазывая поддержать их денежной единицей в обмен на копеечные поделки и фрукты. Пока Юнги покупал желтокожие манго, я сел на землю близ лежащей в пыли собаки. Её глаза были скрыты плешивыми мохнатыми веками. Она была очень худа для живого туловища. И вправду ведь лежала закостеневшая. Я подумал — какое счастье умереть под солнцем! Пляж был пуст, когда мы приехали туда на байке. Разошлись в разные стороны, осматриваясь. По линии берега, вшитые в песок, стояли черные гладкие камни, Юнги лёг на один из них, разрывая руками манго. Сок потёк по его пальцам. Я представил на вкус… Фруктово-сахарные. По песку, падая, побежал к нему. Поцеловал…». «Не писал сюда долгие недели. Теперь уже всё равно. Я стёрт и некрасиво размазан, как грифель по тетрадному листу. Слезами вымыто всякое выражение на мне. Потрясения теснят здравый, холодный ум. Сейчас, встряхивая свою уже ссохшуюся полку воспоминаний, я понимаю, что ад взял исток в жёлтой трещащей смерти «Третьего круга». Потом случилась бессвязная месть Хосока, суд, мои трясущиеся руки на заседании, я пришёл один, стоял за его адвокатом, и помню истеричную, почти пулеметную боль в коленях, когда встал судья, пульс на его губах, слова — гвозди. Юнги под руку вывел меня к машине. Обернулся, смотрел в асфальт, печально влажный под снегом, хмурил прямой лоб. Сказал: «Теперь его лучше забыть». А как забывать людей? Я бы хотел. Теперь — очень. Мистер Хана не было. Хочется догадываться, что он вернулся в свой пруд влиятельности, купил триста твидовых пиджаков, и один единственный хранит на полке в пергаменте. С протёртыми локтями. С дыркой. После того прошла неделя, никак не больше. Муну забрали органы опеки. Ночью того же дня я снимал Хеджин с карниза. Почти повесилась на бежевых капроновых колготках. Не успел — правда, чуть-чуть. До ненавистного жаль. Психиатры должны не свести её с ума ещё дальше». «Я один. Гошивон опустел. Ухожу». Тэхён моргнул. Ночь съела вечер. Снаружи, внутри, и посередине — везде ночь. — Поэтому, — Куки смыкает свои злые губы, не решаясь. Осечка. Вместо исповеданий он в сторону Тэхёна голой ногой пихает заряженный пистолет. Странно… Как Тэхён с самого начала его не заметил. — Я отмучился своё. Здесь не живут. Пожалуйста, — последняя мольба. Тэхён, не двигаясь, стоит посередине комнаты. Тогда Куки тянет протяжно, безвкусно, робко: — А как забывать людей? Я бы хотел. Очень. Тэхён поднимает пистолет.