Безназвание

Ещё длилась упоительно холодная, гнедая и бессмысленная, занозистая осень, когда ветер больно кусал за пальцы равнодушных к прогнозу и не прощал голых бритых щиколоток, непокрытых материей голов, липко наматывая на неосторожных морозную, колкую вязь, иногда выражающуюся хроническим ринитом или почти семиотической аллергией к минусу на термометре; спасала враждебность обстоятельств лишь крадущаяся близость декабря и навязчивый флёр подступающих католических веселий. В остальном, повседневность была похожа на глубокую пробоину в асфальте, куда по законам мироздания стекались протухшие ливневые воды, перемешавшиеся с пылью грусти и отсыревшей трухой зависимости. Не помогало ничто. Тэхён в очередной раз пропал со всех радаров, оказавшись в уже на две недели растянувшейся недоступности абонента, предварительно уведомив односложным сообщением. Одному почти зимнему солнцу известно, где он и как его здоровье, хорошо ли ест, не мёрзнет ли поясница, утруждён или пьян и смешлив. Странным людям присуща странная дружба, особенно если оба одной ногой за мнимой, опасно колеблющейся, как мерцание крыльев всякой тли, чертой закона, в местах, где злая, уставшая тень вместо тальковой пудры наносилась на худые впалые щёки и сухие, шелушащиеся от радиаторного тепла лбы. За неимением других социальных контактов Чимин обнаружил в себе осторожный интерес к жизни соседей. Он, очевидно, первым же утром имел намерение отдать Хосоку лекарства, но товарищ в тот день исчез на двенадцать долгих часов, уйдя ранним утром на сдвоенную смену в магазине. Тогда, по прошествии двух дней, Чимин выловил его, опираясь на дверь общей душевой; тот шёл, шаркая шлёпанцами по выцветшему жёлто-ржавому линолеуму, без футболки, обнажая расстроенное пивом тело, и с неохватным ворсистым полотенцем, накинутым на сгиб руки. Хосок жарко удивлялся, благодарил, кивал, как болванчик, обнажая крупные жёлтые зубы, и спешил в холодную от гулявшего сквозняка душевую. Первый раз оказавшись в комнате соседа, Чимин не мог удержаться от праздного интереса к устройству чужой жизни. В комнате стоял душный и отдающий влагой мучной запах, какой бывает в убогих китайских харчевнях, пикантно перемешанный с прелым душком суррогата; дрожащий денной свет напитывал спрятанные под слоями малярного скотча оконные стёкла, и от отсутствия лучей стоящий в углу фикус с жадным бессилием тянул незрелые конечности к рассохшемуся потолку, пытаясь найти там своё сирое комнатное солнце; на убогом и шатко стоящем на трёх облупившихся ногах приземистом столе ничего не лежало, кроме вороха газет, пропитавшихся пищевым жиром, и сколотых пустотелых стаканов, зато на стене, прямо в ореоле дрожания света настольной лампы, висели мириады рябых журнальных вырезок. Чимин прикоснулся к одной из них, преследуя неудовлетворённое любопытство, и она, унося с собой хлипкую полоску скотча, спикировала на пол, обнажая нацарапанные на стене знаки. Две единицы и число тридцать четыре в конце — что за шутки? Он в непонимании нахмурился, отгибая другие листы, обнаруживая, что знаками исписана вся стена над столом, а вырезки — лишь примитивное криводушие, скрывающее что-то личное и безобразное. — Туда, куда не надо, лучше не лезть, — раздался глухой голос мистера Хана. Он удивительным образом, в растянутой майке и сандалях, на одно единственное мгновение показался тёмной сущностью, мистической, лесной и ядовитой. Наверное, это тонко-визжащая, тревожная нота предостережения чернила его слова. Он, по-видимому, зашёл что-то забрать или оставить в комнате друга, и сомнений уже не оставалось: мистер Хан обладал сокрытым от Чимина знанием. — Особенно в чужие кошмары. Чимин вздрогнул, будто от заклеенного окна вдруг подуло; даже в воняющей духоте пробирало до рёбер. Он начал от неловкости часто и громко дышать, осел на пол, подбирая упавшую бумажку, кинул её на стол, припечатав пакетом. — Я зашёл оставить обезболивающее. Мой… — он замешкался и до хруста выпрямил спину, как-то неестественно изогнулся под чужим взглядом, — хороший знакомый их передал Хосоку. Мужчина склонился над столом, заглядывая в пакет, и опять стал весел, как и раньше, как и всегда. Невозможное очарование дряблости, это было трудно облечь в слова, но нескладным людям доверие шло к лицу, вроде антикварного шарфа с жаккардовым узором в клетку, дежурная английская классика изящества. Мистер Хан одёрнул бессмертный шерстяной пиджак с дыркой на рукаве, раззадориваясь. — Молодец! Хорошие лекарства. Ближним надо помогать, — и ушёл, что-то бросив на кровать, однако это уже не имело абсолютно никакого значения. Мир для Чимина покрылся туманными червоточинами, пробоинами понимания, трещиной на потолке, пустым карманом; центр гравитации, самая тяжёлая точка его личной вселенной, рассыпался по перифериям, став невозможным в одночасье. Так ощущались чужие секреты. Затылок ныл от зуда неизвестности. Опять — не помогало ничто. В любом случае, он пытался пытаться. Уже под вечер, дождавшись наступления страшной темноты и последнего автобусного рейса, Чимин, надев рваные на коленях, протёртые, смертельно узкие джинсы с длинными капроновыми носками и оставив шапку, решил прокатиться с одной остановки конечной до другой, может, немного остыть от всезнающего тепла гошивона. Пока его мучила собственная голова, предательница, его смерть и боль, он зло всматривался в уставшие, совсем безразличные глаза пассажиров, пытался залезть под веки, отыскать, высмотреть, выпытать хоть что-нибудь. Незнание окончательно истрепало. Лишь проезжая мимо одного из частных секторов, ему удалось, да, всё же удалось узнать знакомое в той страшной темноте. Наконец-то постылый зуд исчез, и сознание на пару лучших в мире секунд прояснилось, но всякая надежда обманчива и летально красива. Голова снова начала ныть, только в миллиарды световых раз сильнее. Чимин выскочил, неожиданно даже для себя, из автобуса, толкаясь, толкая, выслушивая злой щебет, тупое, ненавистное раздражение. Споткнулся о чью-то ногу, вылетел прямо на тротуар, благо джинсы уже были порваны, а кожа, есть надежда, заживёт сама по себе. Впереди него стояли дома. И он знал, что и кто его ждал прямо сейчас в конце мёртвой улицы… Нет, всегда ждал. Он развернулся и пошёл вдоль тех домов, обратно к себе в гошивон. Ноги двигались, расходясь и сходясь, как ножницы — параллельно. Ему тоже параллельно. Следуя определению — никогда не встречаясь. Оказывается, Чимин был безмерно геометрически неправ. Незнание спасительно. Знание — вот что по настоящему убивает.

###

Мистер Хан тем же вечером прокололся. Его оставили смотреть за Муной, никогда не умевшей испытывать искреннее равнодушие к идеям взрослых, а он занимался чем-то личным, почти уголовным, точно не ребёнком, пребывая в нервном запале деятельности. Девочка, поразительно кроткая, босая, с собранными в хвост секущимися волосами, в длинной ночной рубашке с кривым швом, сидела, сложив под себя худые ноги, на тонком меховом покрывале мистера Хана; её рука стирала цветной карандашный гриф о листы бумаги с типографскими чернилами; карандаши все были, правда, редкие и неправильные, с острыми щепами на местах изломов. Такими можно было заколоть невнимательного человека или бездомную беременную кошку, но ничего другого от подобных мест пребывания ожидать было бы крайне самонадеянно. Карандашом рождалась новая сила творчества. Оттого же, от дурной, невоспитанной детской фантазии, на рисунках были и фиолетовые, колючие снегопады, и чумное чёрное солнце, выжигающее ядерную шерсть бешеных псов, жующих кислую траву, и лысые люди, и странные, как мир, прозрачные стены полярных хижин. Измазанные грифом листы не пугали, не приводили в жалеющее отчаяние ясные головы, они, скорее, подводили реальность под заданную здесь величину нормы, плавали где-то промеж двух порогов крайностей, грубо и метко, огромным железным ледоколом втискиваясь в треснувшее пространство водной наледи. Чимина удивило бы присутствие на белом чего-то другого. — Ты знал, Чимин, как мне теперь хорошо живётся? — спрашивал восторженно мистер Хан. — Мне пришли замечательные новости! Жизнь… Кажется, оборачивается. — Отчего это? — со скупой вежливостью поинтересовался Чимин, присаживаясь подле девочки на кровать. Она, боком прислонившись к стене с напитанными сыростью обоями и не выпуская из руки осколок карандаша, опустила голову, закрыла серые глаза. — И почему Муна не такая активная, как обычно? — Послушай, братец, моё дело маленькое и добровольное — смотреть, чтобы она не убилась и не убила, — Мистер Хан взял стоящую на полу склянку, доливая в неё из бутылки воду на глаз и хитро щурясь. — Я, кстати, на вкус определяю градус. Тут около пятидесяти будет. Потом сюда кину кашу из абрикосовой мякоти и косточек, ну, скажем, грамм двести на литр, — мужчина причмокнул и всмотрелся в жидкость. — Только у меня сахара нет. Вкусная будет, но, могу сказать, горькая дура. — Я рад за вас и не очень за ваши рецепторы, — Чимин погладил Муну по косой рубашке и заправил ей за ухо прядь сухих тонких волос. Так же он гладил другие волосы… Стоит пояснить: от травки в голове жил безвылазно прогорклый густой туман, и мозг вымачивался в нём, как тайские персики в сахарном сиропе, оборачиваясь каждой прожитой ночью поломанной материнской платой, сожжёнными лабиринтами микросхем, пришедших в абсолютную техническую негодность. Говорят, что засахаривание способствует увеличению срока годности, но в его случае, под снопом термических пуль (навылет) собственных мыслей, злых, равнодушных, сознание подвергалось самому простому процессу брожения, прело и гнило, пухло, соскальзывая аммиачной пылью под торчащие плинтуса. И после всяких туманов оседает роса. Его личная влага — стучащие мысли о нём. Безошибочное действие, обезболивает получше новокаиновой блокады (прямо в мозг); но ведь без определённой боли радость существования выдыхается, как спирт из не закупоренной склянки. Неожиданно на плед со слипшимися от жира и пота ворсинками упала газета, размякшая и пахнущая краской. Цифры даты размазались по страницам ежедневных известий, впрочем, хорошо присмотревшись, выпуск можно было назвать почти недавним. — Посмотри, — кивает на газету мужчина. — Это знаменательные страницы. Чимин безучастно берёт прессу в тонкие руки и пробегается глазами по первому развороту. «23 ноября в Сеульском центральном суде прошли слушания по вопросу о выдаче ордера на заключение под стражу трёх граждан Кореи: Чон Учана, Им Мёндо и Кан Ынхвана, являющихся членами совета директоров и учредителями одного из крупнейших конгломератов страны — компании «Asia Production Associates». По данным инстанции, бизнесмены подозреваются во взяточничестве, присвоении средств компании, финансовом мошенничестве, а также в даче ложных показаний. Как сообщает прокуратура центрального суда, поводом к возбуждению уголовного дела стало обнародование неизвестным видео и фотосъёмки череды компроментирующих приватных бесед подозреваемых. Материалы были переданы в руки правоохранительных органов по децентрализованной анонимной сети, отдел информационной безопасности работает над установкой личности отправителя, но более интересный на данный момент вопрос — оправится ли экономика Кореи после такого потрясения, и что ждёт компанию в будущем?..». Под статьёй был прикреплён выбеленный старостью снимок трёх мужчин, сидящих за монолитным столом из вечного дерева и отрешённо смотрящих в объектив камеры. — Мной было сделано это фото, — натянутым и рвущимся, как старый канат, голосом проговорил мистер Хан. — И я вижу, и Бог видит, что каждая из этих лживых крыс поплатится за бесчестную игру. Пока мои руки связаны. Но кто знает… Узлы — не узы, их можно рубить топором. — Да, несомненно, но у вас огромный узел обстоятельств и очень маленький топорик ресурсов, не думаете? — шутливо замечает Чимин, заваливаясь на тугую от скомканного синтепона подушку и откидывая газету в сторону. — Я буду молиться и трудиться в поте лица, — вытягивает лицо в муке будущего мужчина, — но верну весь свой нажитый капитал. Да, кажется, Чимину отдалённо и с фирменной колкостью под левым боком кого-то напомнили такие настроения. Тот человек… Был, однако, далёк от бессилия бедности, умытый лишь выдающимся трудолюбием, которое объяснялось просто и незатейливо: люди одни зависимости охотно разменивают на другие. Мысли — неприятны. Объект мыслей… Слишком близко и прочно, слишком интимно точкой света тыкался о натруженные никчёмной жизнью извилины. Везде и повсюду, в скрипах половиц, в истёкшем сроке годности в холодильнике, в утренней грусти и мнимой вечерней жаре, в сером наркотическом дыме, в плесени под рёбрами, в наволочках и покрывалах, в пыльном шкафу, в отражении зеркала, в плиточном омуте ржавой ванны. Не преследовал, не ждал у вокзалов и остановок, но был рядом, как привязанный. Чимину хотелось думать, что он не успел подпортить того настоящего, что вовремя ушёл, вовремя с хрустом выдрал из него себя. Пребывая в подогревающей рассудок задумчивости, Чимин мечтает спросить об одном обстоятельстве, а мистер Хан, убирая в дохлый комод сверкающие бликом напольного абажура бутылки и внезапно повеселев, обгоняет чужую скорость мысли: — Мне всё же кажется возможным тебе рассказать о Хосоке, раз уж ты кое-что успел заметить, — и зловеще корчит улыбку. — Видишь ли, когда он сбитый лежал на асфальте, ему удалось запомнить пару важных вещей: мерзлоту и номера автомобиля. Бумажки на стенах есть номера. А весь он сам теперь — холод. — Быть не может… — удивлённо выдыхает Чимин, приподнимаясь на локтях. — Почему он не обратился в полицию? — Ну, скажем так, там быстро намекнули, что эти номера искать нечего, — загадочно отвечает мужчина. — Дело-то завели, но по нему, очевидно, не ведётся никакой работы. — Жуть… Он от неловкости и неожиданно нашедшего смущения отводит взгляд, упираясь в ожидаемо деревянную поверхность сбоку. На комоде — переливчатый блистер «Феназепама». Он пуст, вспорот и пронзён, расчетвертован на сонм металлических дыр. У мистера Хана пальцы лезут в рваное отверстие на рукаве, он говорит: — Я… Проблемы со сном, вроде как. Не найдя, что сказать в ответ, Чимин встаёт с кровати и идёт к выходу, краем глаза пытаясь заметить в Муне тень шевеления. Но она безропотно покойна, и тогда Чимин прикрывает глаза и дверь.

###

В ожидании Тэхёна гошивон замер неповоротливой и градуально промерзающей пирамидой темноты, зарытой в обжигающие пески ненависти окружающей действительности. На улицах на самом деле, как и обещала Ванда, стояло жадное до крови распутство подступающей смены власти. В лихорадке работали типографские производства, хищно жрущие людской страх и облизывая чернильные пальчики — они в алчном полубреде не успевали печатать свежие выпуски криминальных сводок. Полиция ощутила на себе трепет и волнение нестабильности, придерживалась патриотического нейтралитета. Патрульные исчезли с улиц, с машин сняли проблесковые маячки, ездили редко, трусливо, будто крадучись и извиняясь. Граждане плохо спали по ночам. Однако в Чимине было мало гражданской сознательности, и он любил находить иные причины сухого бодрствования. На улицы было всё равно; но всякий раз он почти слеп в наркотическом дыму, немного дезориентировался, терял дыхание; заведя привычку выкуривать несколько косяков перед долгожданным сном, сам себя предал проклятию бессонницы. Дым резал глаза и от холодов ломило суставы. Вентиляция работала бессовестно плохо, исчахшая, сломанная форточка открывалась на жалкие десять сантиметров, если очень сильно надавить и постараться. Дым не выветривался. Стоял, тух, от потолка до пола гуляя мглистым облаком сладко пахнущего смрада трезвости. Дырявый диван в общей комнате рад не был вынужденному ночному соседству, продавливаясь туго и громко. Но видеть сны приходилось там. По утрам в расслабленные темнотой веки билось солнце умирающей осени; на ресницах гуляли влажные сквозняки. Спать до обеда, как подобало бы социально свободному элементу, абсолютно не удавалось: завтраками Хосок баловался сытными и дешёвыми, а значит неизменно воняющими жиром и чем-то необъяснимо тошнотворным. От зловония просыпалась и Муна, теперь лишь до обеда сохранявшая в себе бодрость и живость нежного детства; ей вопреки всему нравилась еда соседа, её вкус был пуст и безразличен: водянистая тушенка с разваренной лапшой или жаренный на маргарине и сахаре хлеб. Хосок не жадничал, она ела много, Чимин не мог спать. В один из таких дней наконец-то пришёл Тэхён, свет и радость, дурость их общей дружбы. Он отряхнул волосы от редкого снега, снимая тонкое пальто. Чимин оторопел: — Неужели уже выпал снег? Только-только ведь начинается декабрь… — Недоумок, — с насмешкой выплюнул Тэхён, — уже неделю как идёт, не переставая. Может хоть иногда будешь жаловать мир своим светлым личиком? Чимин ничего не ответил и впал в задумчивость, вставая с дивана и провожая взглядом молодого человека, который по-хозяйски подошёл к столу: — Привет, кассир! Привет, мелкая! — он взял с чьей-то тарелки обмасленную куриную кожицу, положил в рот, тщательно пережёвывая. — Не густо у вас. — Ты что! Чистый белок! — возмутился растормошенный прелым запахом улицы Хосок и разинул рот в подобии ослепительной улыбки. — Еды ни разу не видел, Тэхён? Пошли уже, — пол под Чимином стонал, ласковым зверем прогибался, хрипел — как старик. Оказавшись в тёмной комнатке три на три, Тэхён в удивлении закашлялся: — Фу, господи боже мой! Как же тут воняет. — Ну… — Чимин просунул руку в нижнюю полку тумбы, достал оттуда примятый косяк и щёлкнул зажигалкой. — Выбирать не приходится. Сдохнуть от ломки тоже не хочется. — Да ладно тебе, — примирительно закрыл глаза Тэхён, раскинув руки валясь на не заправленную кровать. — От этого ещё никто не умирал. В это время Чимин взобрался на низенький подоконник, сгибаясь в три погибели и приоткрывая форточку, чтобы туда выдыхать вязкий и смрадный дым. По лицу начал бегать тугой ветер, шепотом пригревая на щеках неестественный холерный румянец; снежинки сырели от тепла бледной кожи, скатывались по лбу и глазам потерявшей структуру водой. Природа омывала его запачканное мыслями лицо. Осторожно отведя от окна взгляд, Чимин рассматривал друга, а думал совсем о другом. — Я не смогу переломаться. Четыре раза не смог, — нарочно громко отвечает он. — Есть, конечно, мысль, что я идиот, но не совсем уж конченный, чтобы пытаться переплыть океан на плоту. — Ты хотя бы уже не колешься… Не колешься ведь? — и, получив кивок, Тэхён удовлетворенно закрывает глаза, подставляя лицо серому солнцу. — Это дорогое занятие. Кстати, дашь денег в займы? Они оба рассмеялись, согретые убийственным каламбуром. День в Сеуле лишь только расцветал и поворачивал своё испещренное трещинами бетонное лицо к раскалённому водородному шару, пытаясь утолить ультрафиолетовый голод больных и бледных. Жизнь просыпалась и текла где-то в других местах. Потушив косяк о собственную ладонь, Чимин спрыгнул с подоконника и положил своё тело рядом с Тэхёном. Они долго смотрели друг на друга, ведь могли себе позволить целую зиму гнить под простынями, умирать на кафеле, воскресать в подворотнях и с первой за день затяжкой. Не спешилось — а главное, уже не хотелось, но к такому из них двоих тяготел только Чимин, фаталист по натуре. Никакие действия не повлияют на то, что неотвратимость его судьбы — умереть завтра. Бесконечность дня грядущего. Фатум всегда един. Так жить, безусловно, проще и легче: за тебя решено и не тобой создано, значит, распад пройдет бессимптомно. Ломать — не строить, Тэхёну доступно знание такого рода, его с лихвой хватает, чтобы иметь амбиции из кусочков обожженной глины склеить Китайскую стену. Чимин отсырел в молчании и решил завести разговор: — Помнишь моего дилера? Он о тебе спрашивал, хотя сам еще шпана зеленая. Тэхён заинтересованно повернул голову на подушке в сторону говорящего и ответил, прочистив горло: — Странно… Мне никто не писал и не звонил. Первый шаг я, впрочем, делать не собираюсь: пусть поварится в собственном соку, — он очертил языком свои губы, — так будет вкуснее. — В смысле? — Чимин нахмурился. — Я его отшил. Круговерть из подушек и одеяла взметнулась, потом вдруг осела подтаявшей белой тканью на пол, мелькнули конечности и злое до красноты лицо. Как никогда взбешенный, Тэхён нависал над разворошенной кроватью и распятым на ней человеком, бросая грозную темную тень. — Кто, черт возьми, дал тебе право распоряжаться моей личной информацией? — его выставленный вперед палец, как колючка на южном кактусе в жаркой полупустыне, торчал и угрожал уколоть. Было занимательно представлять руку по локоть в чужом нутре, вымазавшуюся в забористых и липких чувствах черно-белого цвета. Если бы только мог бередить душу своим метким ногтем Тэхён… Вычистил бы сердце от гнили и вони. — Придурок! — Не надо так говорить… — Чимин сохранял в себе спокойствие безысходности. — А ты не указывай! Захлопни свою пасть и хоть раз попытайся сделать, как положено, — вопил друг. — Ты меня достал, честное слово! Будешь все время теперь решать, кому можно дать мой номер, а кому нельзя? Нет сил… нет сил… — как в припадке. — Сядь, успокойся. Я принесу чай, — Чимин тоже поднялся с простыней, в спешке придумывая на ходу: — Какой будешь? С лимоном, ромашкой, мятой? Может с жасмином? Тебе точно понравится. Он очевидно выдумывал, выкраивая себе время для обезболивающих оправданий. Ничего подобного в гошивоне никогда не водилось; в навесном шкафу на первой полке стояла лишь граненая ваза с пакетиками пахучего черного чая, горького и ветхого, в руках осыпающегося травяной пылью. Кто-то его собирал, травмировал спину и трогал темными от южного солнца руками. Кто-то его купил и поставил на полку. Кто-то хотел, в ком-то — желание надорвалось и его не стало. — Сам попей. И желательно обожги свой гнусный рот, — запыхаясь и накидывая пальто, сказал Тэхён. — Постой! Не уходи никуда! — он в спешке выбежал из комнаты, вафельными тапочками цепляя торчащие из рассохшихся половых досок рыжие гвозди. Алюминиевый чайник с погнутым носом загремел и взревел, когда в нём завизжал кипяток. Дверь в гошивон скрипнула один раз, ударилась о раму и омертвела, повиснув на петлях. Чай остывал в пустых кружках.