Алиса, построй маршрут

Начальник аналитического отдела Арсений Сергеевич Попов наблюдает за тем, как его подчинённые Шастун и Кузнецова пьют белое сухое на брудершафт. Он тяжело вздыхает и медленно цедит клюквенный морс на правах трезвого водителя. Антон и Ира вдвоём дают просраться всему офису, а сегодня Попову придётся везти их обратно, пьяных, с корпоратива — к метро. Арсений уже подсчитывает потенциальный ущерб, который может быть нанесён машине. Как аналитик, быстро приходит к выводу: он будет намного большим, чем от его пятилетней Кьяры. Стрелка часов медленно переваливает за десять часов вечера, и сидящие за столом коллеги уже без особого восторга поглощают новые яства: после ведра шашлыка, десятка салатов и десерта арбуз кажется насмешкой. — Я так обожрался, — смеётся Шастун, похлопывая себя по животу, спрятанному толстовкой. — И я, — откидывается на спинку стула Кузнецова, — кажется, я месяце на пятом. А ты, Шаст? Арсений Сергеевич, сидящий буквально через стол, посмеивается, радуясь, что со своими подчинёнными у него сложились доверительные отношения. Ребята воспринимают начальника как старшего товарища, а он только и рад делиться с юными коллегами опытом. И за всеми этими благими, целомудренными мыслями Попова скрывается дикое, недопустимое желание. Если влезть в голову этого мужчины, то можно найти много чего интересного. Например, Арсений Сергеевич с гораздо большим энтузиазмом делился бы знаниями только с Антоном. Он бы отдал ему все знания, сидел бы с парнем за одним столом и анализировал бы данные из экономического отдела, вместе склонившись над документом, наблюдая за тем, как Шастун покусывает карандаш, ощущая, как их колени иногда — в тесноте — соприкасаются под столом, и иногда — ненароком, конечно, — касался бы рукой колец Антона. Начальник неотрывно следит за пальцами своего подчиненного, неспешно покручивающего изящную ножку бокала и потихонечку отпивающего вино — глоток за глотком. Телефон Арсения начинает вибрировать в кармане толстовки, и он выуживает гаджет, отвечая на звонок: — Да, Ален, привет, — он улыбается уголками губ, — Кьяра ждёт? Моя хорошая! Скажи, что я скоро приеду. Да, буду уже собираться. Он сбрасывает вызов и привлекает внимание молодых людей: — Ира, Антон, поедем? — Поедем! — кивает последний, хватая со стола телефон, готовый сорваться к машине. — Арсений Сергеевич, я с Вами не поеду. За мной Серёжа приедет, — Ира улыбается по-влюблённому, немного смущённо, и Арсений Сергеевич улыбается в ответ: в молодости, в юной любви есть особый шарм, который надо беречь до последнего. Лишать пару возможности романтично покататься по ночным дорогам Москвы Попов считает кощунством, поэтому он лишь понимающе кивает Кузнецовой. Начинается суета: все прощаются, Ляйсан с Павлом пихают в руки гостям оставшиеся пирожные, в прихожей все долго обнимаются, а Ира смеётся, обнимая Антона: — Ой, Шастун, буду по тебе скучать целые сутки! — И я по тебе, Кузня, — отзывается парень, поглаживая ее по спине ладонью и пьяно покачиваясь. Арсений Сергеевич наблюдает за этим, а после выходит к машине, ожидая, пока его пассажир нацелуется со всеми. Заодно появляется время покурить и успокоить нервы перед поездкой. Арсений боится такой близости с Антоном: неоднозначные мысли посещают его все чаще, и как пережить поездку с разгоряченным, раскрасневшимся от выпитого Шастуном до самого метро, мужчина не знает. Он знает одно: только без глупостей. Попов ищет на полу авто упавший табачный стик от IQOS, когда Антон рывком (как не оторвал?) открывает дверь на заднее сидение, вваливаясь в салон, разливая по нему запах своего парфюма и осенней ночи, впуская ночную прохладу. Арсений Сергеевич говорит раньше, чем успевает сообразить: — Антон, садитесь на переднее сидение. Сука, ну зачем ты это говоришь? Хочешь поиграть в занимательную игру «трахни своего подчиненного или умри»? — Да, ща, я вещи кину, — бухтит парень чуть ли не из-под сидения, запутавшись в лямках своего же рюкзака. Попов, наблюдая за ним в зеркало заднего вида, посмеивается. Наконец, Шастун запихивает свою длинную фигуру в салон автомобиля и сползает вниз по кожаному сидению, показывая Арсению Сергеевичу острые коленки, обнаженные рваными джинсами. Арсений тяжело втягивает носом воздух и с невероятным усилием отводит взгляд от увиденного. Он думает, что такое блядство необходимо срочно запретить, и пытается сосредоточиться на выруливании со двора Добровольского. Руководитель со своей женой машут им на прощание, Антон, гремя косым десятком браслетов, делает то же самое, а Арсений Сергеевич включает «аварийки» в знак прощания. Шастун, заметив этот жест, на мгновение виснет, задумавшись, и между бровей у него пролегает очаровательная складка, а после выдаёт, улыбаясь особенно нежно: — У меня так папа в детстве делал, — и поднимает взгляд на Арсения. Он улыбается в ответ, а потом с ужасом думает, что у них с парнем — ни много ни мало — двадцать лет разницы в возрасте, и Попов совершено спокойно годится Шастуну в отцы. От этих мыслей и голых коленей Антона, которые парень словно не знает, куда уже деть (засунь их себе в жопу, зараза ты этакая!), Арсений Сергеевич отвлекается посредством извилистой проселочной дороги. Через пару минут они выезжают на освещенную трассу, и Попов немного расслабляется. За рулём он ощущает себя в своей стихии, обгоняет пару вяло плетущихся автомобилей, а потом, повернувшись к своему пассажиру, задорно спрашивает, держа ногу на педали газа: — Ну что, Антон, погоняем? Парень смущенно-удивлённо хихикает и отвечает: — Ну, давайте. И Арсений Сергеевич вдавливает педаль в пол, слушая почти сексуальный рёв мотора своей «ласточки», разгоняя ее до ста сорока километров в час. Шастун во все глаза смотрит на проносящиеся машины и фонари, сливающиеся огнями в одну полосу света, и широко улыбается, кайфуя от развитой скорости. Арсений готов отдать богу душу за эту улыбку. Они едут какое-то время молча, и Попов бросает редкие взгляды на Шастуна: он сидит, перебирая браслеты на руках, изредка отвечает на сообщения в телефоне и постоянно ёрзает на сидении. Его раскрасневшееся от выпитого лицо выглядит ещё совсем юным, а искусанные до крови губы, которые парень продолжает жевать в задумчивости, мужчина клянётся, претендуют на самое настоящее произведение эротического искусства. Порнография в салоне его, поповской, машины. Арсений Сергеевич смотрит на проложенный навигатором маршрут: ехать до ближайшего метро осталось минут двадцать. После этого он сможет спокойно поехать домой, к жене и дочери. Жалкие двадцать минут, и в салоне повиснет тишина, и он перестанет чувствовать тепло чужого тела и запах Антона — парфюм, сигареты и проклятое белое вино. Двадцать минут, и все мучения Арсения будут закончены. Только вот… он не хочет. Арсений Сергеевич колеблется, взвешивает все за и против (аналитик, все-таки), а потом негромко, осторожно выдаёт: — Антон, а где Вы живете? В районе Щуки?* — Вообще, на «ЦСКА», — осторожно отзывается парень. — М. А улица какая? — Ходынский бульвар, — начиная соображать и оттого улыбаться, подхватывает Антон. — А дом? — Двадцать! Молодой специалист наблюдает за дальнейшим действиями своего начальника во все глаза, не веря в происходящее. Его начальник, стоит сказать, не верит во все происходящее ещё больше, но при этом… — Алиса, — громко зовёт Арсений. — Слушаю Вас, — отзывается из телефона голос ебучей шайтан-машины. — Алиса, построй маршрут до Ходынского бульвара, двадцать. — Маршрут построен. Арсений Сергеевич даже не смотрит на получившуюся зелено-жёлтую линию на карте, смотрит лишь на время в пути — еще полтора часа. Между тем, интеллектуальный голосовой помощник спрашивает: — Поехали? Попов, не думая ни секунды, покосившись на замершего в ожидании Шастуна, отвечает: — Поехали! — и вдавливает педаль газа. — Ой, спасибо, Арсений Сергеевич! — пассажир нервно смеётся, — Мой парень хоть спокоен будет. В салоне повисает неловкая пауза. Арсений настоятельно делает вид, что не услышал, Антон — решительно краснеет, сливаясь по цвету со своей толстовкой, и нервно заламывает руки, оценивая масштаб трагедии. Наконец, выдаёт: — Неловко получилось. — Ничего, я спокойно к этому отношусь, — говорит Арсений Сергеевич, подглядывая в карту. Попов, с каких пор «нормально отношусь» — это хотеть трахнуть своего сотрудника? У Арсения ведь семья, быт, дочка маленькая... словом, счастливая, нормальная жизнь, в которой нет места всей этой гейской фигне. Но он — едва ли не с первой встречи… Боже. Мужчина был уверен, что все осталось в юности, что к этому нет предпосылок и больше таких глупостей он не совершит, но Антон… Антон с первого взгляда обозначил: совершит. Ещё и не таких. И одну из них Арсений совершает прямо сейчас. — Он меня так уперто ведёт со МКАД-а по городу, — Арсений Сергеевич глазами указывает на навигатор, — но ведь мы и через МКАД до Вашего дома доберёмся? — Э-э… наверное, — растерянно выдаёт Шастун, — по крайней мере, мне так кажется. А вообще, Арсений Сергеевич, я, правда, мало в этом понимаю. — Ну хорошо. Ну, судя по картам, можно и так доехать. Может, только впереди где-то пробка… Попов задумчиво оглядывает зелёную полосу маршрута и ещё больше вдавливает педаль газа в пол, прибавляя скоростей, потому что, признаться честно, он любит погонять. Антону манера вождения Арсения Сергеевича нравится до невозможности: после чопорных семейных поездок на семейном же автомобиле, где соблюдается каждый знак, молодой начальник, лихо входящий в повороты одним резким движением руля и разгоняющийся до явного превышения скоростного режима, вызывает у парня восторг. — Мой рекорд на МКАД-е был установлен едва ли не в первую поездку по нему, — делится вдруг водитель, — звучит как история из «Comedy club», да? — История в стиле Эдуарда Сурового, — посмеивается Шастун. — Да, согласен, — Попов возвращает ему смешок и на мгновение замирает, разглядывая улыбку парня, — до сих пор не понимаю, как за двадцать минут преодолел расстояние, на которое при иных обстоятельствах уходит час. Все ещё не знаю, что это было. — Состояние аффекта? — Наверное. Ты — мое состояние аффекта последний год, Шастун. — Я понял, почему он ведёт нас через город, — прерывает затянувшееся молчание начальник отдела, вглядываясь в море из красных огоньков стоп-сигналов. — Там все-таки пробка. Ну, что, навигатор, веди! — Будем объезжать? — спрашивает Антон больше для того, чтобы о чем-то говорить, и ловит кивок Арсения Сергеевича, резко сворачивающего с трассы на съезд. Проезжают буквально несколько метров и встают в новую пробку. Вздыхают. — Антон, Вы не против, если я открою окно? — спрашивает Попов, вставляя стик в IQOS. Парень мотает головой и тоже приоткрывает окно. В салон врывается беспардонная вечерняя прохлада. Ночная поездка приобретает особый шарм, и Арсений закуривает, принципиально не глядя на Шастуна, хотя очень, звеняще сильно, хочет смотреть, трогать, наблюдать. Хо-чет. — Мы под Красногорском, — информирует мужчина, и парень кивает. — Пробка минут на пятнадцать, но это всяко быстрее, чем через МКАД. — Антон опять кивает. — Ладно, позвоню, пока стоим. Арсений набирает номер Алёны и вообще не знает, какого черта все это несёт: — Да, зай. Я выехал. Навигатор пишет, час до дома, но я попал в жуткую пробку… и время только увеличивается. Не ждите, — выдаёт он единым потоком и краем глаза замечает, как удивлённо расширяются глаза подчинённого, а потом — как на лице расплывается улыбка, которую Арсений Сергеевич не может доподлинно идентифицировать, но невольно начинает нервничать. Хотя нервничать стоит от того, что он нагло врет собственной жене, скрывая от неё такие факты, а это слышит и прекрасно понимает сам Антон. Антон же думает, с трудом подавляя улыбку: «Ай да Попов, ай да сукин сын!» Не заметить, что Арсений Сергеевич нагло навешал лапши на уши своей жене невозможно, и Шастун, гонимый, наверное, алкоголем и томностью вечера в пробке, вдруг спрашивает: — Арсений Сергеевич, а Вы же сами из Санкт-Петербурга? — Ага, — сбрасывает вызов и выдыхает дым в приоткрытое окно. — Тогда, наверное, когда Вы туда возвращаетесь, самым красивым местом в Питере становится Ваша машина, — выдаёт Шастун путаное. Арсений — натурально, как мальчишка-подросток, краснеет, теряется и отводит взгляд, не зная, как реагировать на такие неоднозначные фразы. В салоне машины начинает электризоваться воздух, и неловкие движения отдаются вибрациями по телу, а слова, чертовы слова, задевают за живое. — Арсений Сергеевич, а у Вас есть жвачка? — парень улыбается так хитро, так по-блядски прекрасно, что у мужчины внутри все сжимается узлом. Он кусает губу: — Посмотрите в бардачке. Антон едва удерживается от того, чтобы начать потирать ладони — Арсений Сергеевич клюнул, и теперь… дело за малым. Он тянется в бардачок, выискивая там желаемый продолговатый прямоугольник с резинкой, но нашаривает что-то, очевидным образом похожее на презерватив. Легкий румянец — на щеки, но не понятно: то ли от смущения, то ли от адреналина, потому что Антон-то кое-что задумал. — Арсений Сергеевич, не могу найти, — тянет он, вылезая из мира чужих вещей. Мужчина кивает и, переведя дух, наклоняется к Антону, рукой шарит в открытом бардачке, чувствуя жар, исходящий от парня, его аромат, сдерживая себя из последних сил, чтобы не опустить ладонь на голую коленку, чтобы… он вздрагивает, когда ощущает дыхание подчиненного прямо у себя на шее, а потом парень касается языком — пошло так, что дергает, прошибая разрядом по телу — кромки уха, ведёт и дышит — пьяно-пьяно, возбуждённо. Арсения ведёт. Он забывает, что искал жвачку, что наклонился к бардачку, что они стоят в пробке и что передние стекла машины не тонированные. Он забывает все, кладёт ладонь на голую Антоновскую коленку и сжимает ее холод своей горячей рукой с такой силой, что парень непроизвольно прикусывает чужую мочку и выдыхает. В салоне душно несмотря на открытые окна. Кто-то сигналит им, и оба вздрагивают, едва ли не отпрыгивая друг от друга в тесноте и темноте машины. Арсений газует, сокращая расстояние между ними и впереди идущей машиной. Антон запускает руку в карман толстовки и выуживает лежавшую там все это время мятную жевательную резинку. — Ой, а у меня была! — он показывает ее начальнику и смеётся, а потом смотрит прямо и дерзко, не извиняясь, не оправдываясь, лишь показывая: так было задумано. Мужчина хмыкает и тянет руку к приборной панели, включая радио: настолько неоднозначную, неправильную и неловкую ситуацию необходимо хоть как-то разбавить, и музыка здесь как нельзя кстати. Антону Арсений Сергеевич совершенно не нравится, и это правда. Он просто… просто… на помощь приходит песня:

Я просто в тебя втюрилась, втрескалась, вкрашилась, Потеряла голову, врезалась, вплавилась

Какая глупая песня, да? Но они оба вслушиваются в текст и невольно бросают взгляды друг на друга так, чтобы сидящий рядом не заметил этого и робкой улыбки, потому что иначе как подростковым, глупым «втюрился» это и не назвать. Они знают прекрасно, когда это началось. Сначала они просто работали. Просто Антон — вчерашний студент с горящими от любой рабочей хуйни глазами и просто Арсений Сергеевич — серьёзный начальник отдела, носящий сексуальные водолазки и золотое обручальное кольцо. Просто потом компания перешла на посменный график в кризисный период, и Арсения с Антоном постоянно ставили вдвоём на дежурства в офисе. Из-за этого работы было невозможно много, и они вдвоём разбирали такую кучу документов, папок и дел, сдавая отчёт за отчетом, что стало очевидно: у них не просто много совместной работы, у них много общего. Эта проклятая тяга проявлялась в мелочах: в желании говорить, в желании насмешить друг друга и поддержать даже тупиковый диалог, в стремлении подарить улыбку и ненароком — передавая чашку с кофе, забытую у кофемашины, — коснуться друг друга пальцами. И задержаться в этом касании — невозможно долго. Антон готовил каждое утро кофе на двоих и приносил его на стол к Арсению Сергеевичу, а тот благодарил и смущенно улыбался, потому что… не мог оставаться равнодушными. Шастуна магнитом притягивал безграничный интеллект и опыт Попова, и он слушал его рассказы, советовался в каждом отчете и вообще — не мог перестать восхищаться. Арсений же сходил с ума по этим горящим зелёным глазам и готовности взять на себя в несколько раз больше, чем можно вытянуть физически.

Это привязанность, самозабвение Неравнодушие и слабость Это зависимость, это влечение, Мания и тяга**

— подсказывает радио, и оба вздрагивают, ловя друг друга на одних и тех же мыслях, сходящихся в единой точке. Пробка «рассасывается», и Арсений Сергеевич вдавливает педаль газа в пол, разгоняясь до ста пятидесяти километров в час на пустой трассе и лихо входя в виражи. ...Они окончательно вляпались, когда начали переживать друг за друга, и первым спалился Попов, позвонив Антону после шести вечера и между делом, просто так, бросив: «Антон, а почему Вы ещё в офисе? Что-то случилось?» И Антон потом ещё несколько часов не мог перестать нелепо улыбаться. Ведь он потерял голову в тот момент окончательно, увидев своего начальника в совершенно ином свете, и… боже, тогда-то с Ильей все и пошло по пизде. Тогда-то Алена и начала что-то подозревать. Антон оглядывает неожиданно лесистую местность вдоль трассы и решает, что сейчас или никогда, и если есть хотя бы малейшая надежда на «сейчас» — надо действовать, пусть потом и прогорит все, сгорит он сам и не останется ничего, пусть даже потом они не смогут смотреть друг другу в глаза. — Арсений Сергеевич, остановите, пожалуйста, машину, меня укачало, — тянет он нарочито-жалобно. Арсений, прикидывая во что ему обойдётся химчистка, резко выруливает на гравийный съезд с дороги и даёт по тормозам, не желая отваливать деньги за чужое алкогольное опьянение. Автомобиль останавливается у обочины, и Арсений Сергеевич выжидательно смотрит на Шастуна. Тот внимательно глядит в ответ, и их взгляды — серьёзный синий и шальной зелёный — встречаются, пересекаются и сотворяют невероятное, недопустимое, неправильное — они оба подаются вперёд, одновременно, едва не сталкиваясь носами. Замирают, все ещё безумно бегая от глаз напротив до чужих губ, а после, отбросив куда-то на край здравый смысл, семью, детей и даже верность, целуют друг друга. Целуют так, что сносит башню, что тормоза отказывают, и тормозной путь теперь длинною в вечность. Антон нетерпеливо стонет, когда Арсений цепляется пальцами за пряди его волос, тянет на себя до боли. У мужчины земля уходит из-под ног, когда парень сам протягивает к нему увешанные браслетами руки, вцепляется в толстовку пальцами, оттягивает ворот, а ещё больно-больно кусает своего начальника за нижнюю губу и посасывает ее. Арсений прокуренно стонет в чужие губы. Они у Шастуна потрясающие — суховатые, покусанные, но невероятно жадные до касаний, и парень изгибается, пытается сократить имеющееся расстояние между ними, ведь его ещё слишком много. Попов без спроса проникает в чужой рот языком, не давая думать и действовать, кружит, скользит. Антон не хочет думать. Он на мгновение отрывается, и они смотрят друг на друга абсолютно сумасшедшими взглядами, в которых бесы, в которых искра зажигания. Арсений пытается поцеловать Антона вновь, но не успевает, потому что парень неожиданно ловко для своего роста перемахивает через разделяющую их коробку передач и садится мужчине на колени. Арсений Сергеевич прекрасно чувствует возбуждение Шастуна, и выдыхает тяжело, когда парень начинает ерзать, задевая его собственную возбужденную плоть. — Антон… — хрипит он. — Что? — спрашивает шепотом, осыпая шею укусами, расстегивая ремень джинс начальника вместе с ширинкой и пуговицей, запуская ладонь под одежду и крепко сжимая стоящий член. Арсению думается: а что «Антон»? Они не должны? Так неправильно? Да, не должны, да, неправильно. Могут ли они остановиться? Уже нет. Не сейчас, когда окольцованные пальцы Шастуна неожиданно умело ласкают его член, а он сам — стонет ему в шею и оставляет на ней багровые беспардонные засосы. Арсений Сергеевич тянет с Антона толстовку и впивается ногтями в голую спину, целует выпирающие ключицы, вдыхает в себя аромат парня, сходит с ума. Он больше не может садиться за руль — он опьянен стонущим и извивающимся Шастуном, и кровь несётся по венам со скоростью под двести километров в час. Антон срывает с Арсения толстовку, тянется к разрисованным родинками ключицам и ловит губами каждую. Арсений тянется к ебучим джинсам Антона и стягивает их при помощи парня, хватается за обнажившуюся часть задницы и сжимает ее до синяков. Антон так по-блядски, так сексуально стонет, что Арсению Сергеевичу дурно, что в нем — микровзрывы как в ДВС.*** Он оставляет несколько шлепков, скользит жадными ладонями к члену Антона и обхватывает его, медленно, неспешно ведя вверх-вниз, оттягивая, обнажая головку и растирая смазку по всей длине ствола. Шастун весь оседает, и его стояк утыкается прямо в футболку Арсения, оставляя на ней пятна возбуждения. Попов обнажается сам, и парень жадно тянется руками, изучает каждую венку на члене оказавшимися удивительно нежными пальцами. Арсений Сергеевич обхватывает стояк Шастуна в кулак, ласкает неспешно, с любопытством наблюдая за тем, как парень с хриплыми стонами откидывает голову и мечется, бездумно сжимая ствол Арсения своими окольцованными руками почти до боли. Молодой сотрудник откидывается назад, падает спиной на руль и давит на клаксон. Оглушающий сигнал заставляет обоих дернуться, они нервно вздрагивают, сильнее сжимая друг друга и встречаясь взглядами, а после — смеются. — Давай назад, — шепчет Арсений, оглаживая спину Антона. — Только презики возьму, — хихикает он и перелезает обратно на пассажирское сидение, а после забирается в бардачок под смеющийся взгляд Попова, который уже пересаживается назад. Его голую задницу холодит кожаный салон, а потом на колени плюхается огненный парень, протягивая презервативы, и холод сразу же забывается. — Не знал, что моя машина однажды превратится в траходром, — замечает Арсений, заглядывая Шастуну в глаза, хватая его за подбородок и глубоко целуя. Антон впивается ногтями ему в спину и нетерпеливо ерзает, Арсений Сергеевич отстраняется, оглаживает скулу и спрашивает: — Больно не будет? — Не, у меня регулярно, — ведёт плечами парень, и они оба замирают как от пощечины, нанесённой реальностью. Попов раскатывает латекс по возбуждённому стволу, и Шастун, опираясь на чужие плечи, медленно принимает в себя набухшую головку, шипя и кусая губы. Арсений Сергеевич ведёт бёдрами, толкается глубже и стонет, ощущая жар и тесноту тела Антона, плотно обхватывающего его так, что двигаться внутри почти нереально. Антон насаживается полностью, и они замирают, сцепляются, глядя друг другу в глаза. Они снова целуются с первым движением, входя в резонанс, и салон автомобиля заполняют стоны вперемешку со шлепками кожи о кожу, запах секса и вина. Арсений хватает Антона за бёдра, насаживает на себя все глубже, подаётся вперёд, и парень особенно чувственно стонет: головка попадает по простате. Шастун начинает двигаться более рвано, ловя своё наслаждение и заполняя авто вскриками. Арсений засаживает Антону — не иначе, — глубоко, сильно, желая обладать своей глупостью, своей одержимостью. Они — два подростка, трахающиеся на заднем сидении родительской машины. Они — общая болезнь. Они — просто втрескались, они — один слаженный механизм. Попов кончает первым от ритмичных и сильных толчков, кончает глубоко внутри Шастуна, словно пытаясь оставить себя в его ДНК, чувствуя, как внутри разрывается маленькая бомба. Не отрываясь, не останавливаясь, обхватывает ствол разгоряченного Антона рукой и дрочит грубо, больно, оттягивает крайнюю плоть и сжимает у основания, покусывает шею. Парень кончает следом, сжимаясь вокруг полувозбужденного члена мужчины, и пачкает спермой футболку Арсения Сергеевича. Потом они ещё долго целуются, не выпуская друг друга из объятий, совершенно не желая думать о том, что будет потом и как смотреть друг другу в глаза. Антон устраивается у Арсения в объятиях и лениво перебирает пальцы Попова. Тот целует Шастуна в макушку и впитывает в себя секунды наслаждения, выкраденного у спонтанных обстоятельств. И домой они едут — держась за руки, улыбаясь изредка и не находя слов для диалога. Антона укачивает, он засыпает, все еще сжимая руку Арсения, которому, конечно, неудобно так вести машину, но… когда ещё будет такая возможность? Он разглядывает расслабленные черты Антоновского лица, искусанные губы и растрепанные волосы. Больно. Когда Арсений Сергеевич уже заворачивает к дому парня, у Шастуна начинает вибрировать телефон в кармане. Он сонно щурится и принимает вызов наугад: — Да, Илья, я уже… — оглядывается, — подъезжаю. В пробку попали. Да, я тебя тоже. Пока-пока. Они до боли сжимают пальцы друг друга, и Арсений, вглядываясь в черты лица Антона, отпускает его пальцы. Внутри что-то нестерпимо скребёт, но оба игнорируют это чувство. Шастун подхватывает рюкзак с заднего сидения, долго, вопрошающе смотрит на Попова и хочет ещё задержаться, сказать что-то или спросить — продлить мгновение, но Арсений Сергеевич улыбается тепло и говорит негромко, совершенно особенным голосом, полным невысказанного всего: — Спокойной ночи, Антон. — И Вам спокойной ночи… ой! Хорошей дороги! Спасибо! — парень захлопывает за собой дверь автомобиля. Арсений видит в зеркале, как Антон стремительным шагом пересекает двор, исчезая в ночной темноте улицы. Наверное, это то, что по ошибке называют «любовью».