Тропа Койота

      Утро второго ноября у Владимира Вольфовича началось очень рано и бодро. Он вскочил раньше прозвонившего будильника, принял душ и тронулся в путь: полтора часа ушло на то, чтобы доехать до деревни Н. и собрать самые необходимые вещи Грифа, и ещё полтора часа – на то, чтобы вернуться в С. Хорошо, что в деревне к нему никто не успел пристать с расспросами, не то это порядком бы его задержало. Как раз до двенадцати он уложился и вовремя зашёл в больничный вестибюль.       Опять в его ушах зазвенел чужой кашель и шмыганье, но сегодня он уже не так сильно обращал на это внимание. Спросил у врачей, куда ему подняться, и его отправили на второй этаж, представлявший из себя сплошные коридоры с редкими рекреациями и поворотами. Стены там были окрашены в голубую краску, а полы и потолки были уныло-белыми. Скучно. Мимо проезжали медсёстры с тележками, иногда проходили туда-сюда больные. Все они с интересом наблюдали за передвижениями по этажу чужого человека и явно желали поговорить с ним от скуки. Разумеется, самому Владимиру до них дела не было – ему нужен был только сын, который лежал в одной из палат. Пока он искал нужную, под номером двенадцать, он заметил, что все остальные палаты в этом отделении – многоместные и заполненные народом битком. Где-то было по восемь кроватей, где-то по шесть. Видимо, Грифу очень повезло, что он будет жить отдельно. Прямо как в царской ложе.       Владимир наконец-то добрался до последней палаты с табличкой «№12» и аккуратно зашёл в помещение. В данный момент, помимо Грифа, там было ещё несколько врачей: мужчина и две девушки-ассистентки. Они хором повернулись к Владимиру и начали уверять его, что парень в норме и в скорейшем времени придёт в сознание, «надо только чуть-чуть подождать». Староста поблагодарил их и остался в палате один, наедине с Грифом. Палата была вполне милая и чистая. Светлые тона, лёгкие занавески на окне, а за самим окном даже открытый балкон имелся с видом на небольшую площадку со скамейками. То место скорее всего было предназначено для прогулок больных. Владимир отвлёкся от окна. Стол со стулом – как раз удобно будет учиться, лампа над изголовьем кровати, стул для посетителей в углу комнаты и тумбочка для личных вещей. Владимир подошёл к сыну и грустно посмотрел на него сверху вниз. Такой чистый и белый, что прямо сияет. Светлые волосы немного лохмато лежат на подушке. Глаза спокойно закрыты. Дыхание ровное, губы немного бледные. До груди он накрыт тонким одеялом, а в правую и забинтованную его руку вставлен катетер, по которому Грифу в вены затекало лекарство. И словно с ним вчера вечером ничего и не делали – он абсолютно такой же, как и всегда. Разве что совсем слегка похудевший на лицо, потому что последний раз ел где-то сутки назад.       Владимир вздохнул, сел на стул и уставился в противоположную белую стену. Он долго слушал зуд электричества в плоской лампе на потолке, слушал шаги по отделению за дверью и, опять же, нескончаемый сухой кашель больных. Посмотрел на время в телефоне – без пяти минут час. Долго. Но ничего. Он должен быть тут, когда Гриф пробудится.       Ещё полчаса спустя Владимир начал дремать, повесив голову, и сквозь дрёму услышал чей-то тихий-тихий голос. Приоткрыл глаза и понял, что пытается его позвать никто иной, как очнувшийся Гриф.       – От-тец? – прошептал Гриф, щурясь на Владимира. Тот тут же вскочил со своего стула и, нервничая, подошёл к кровати.       – Ну привет, – неловко улыбнулся охотник. – Тебе было плохо вчера, помнишь?       – Вроде бы...       – Ну вот... С тех пор ты уже в больнице, и тебе успели сделать операцию. Сбили, вроде, твоё проклятое глазное давление... Как глаза?       – Немного щипят, и что-то мешается под веками, когда я моргаю... Но главное: я тебя вижу! – начал приходить в себя и становиться всё радостнее Гриф. – Представь? Вижу! Снова! Невероятно!       Владимир сел на кровать сбоку от Грифа, осторожно отодвинув трубочку капельницы.       – Сколько пальцев показываю? – и он растопырил пальцы своей руки, невольно улыбаясь.       – Пять, – усмехнулся Гриф и вытянул вперёд и свою руку. Сколько радости было в его глазах. И чем она вызвана – всего-то возможностью видеть свою и чужую руку. Гриф смотрел на свои ногти и узоры на коже, перебирал пальцами, как пианист, и счастливо смеялся. А Владимир смотрел на него, на его осунувшееся от болезни бледное лицо, на эту беззаботную улыбку, и чувствовал, как к его глазам неизбежно подступают слёзы. Губы у Владимира задрожали, и он отвернул лицо от сына, надеясь справиться с минутной слабостью. Но всё же он не смог одолеть себя – сверху на все эти эмоции на него накатили воспоминания о вчерашнем кошмарном сне, и Владимир закрыл лицо рукой.       – Я и не думал, что у врачей получится спасти мои несчастные глаза! – продолжал Гриф, пока не заметив произошедших с отцом изменений. – Я часто слышал, что такие случаи безнадёжны. Видимо, я везунчик! Ты даже не представляешь, как я сча...       И он запнулся, увидев как отец, сидящий на краю его кровати, всегда грозный и непроницаемый – тихо и незаметно плачет. Гриф смотрел на него теперь уже с сожалением и думал, как к нему в таком состоянии обратиться.       – Т-ты чего это? – и он слегка дотронулся до плеча отца. – Ну, не надо так... Со мной ведь уже всё хорошо.       Владимир, сердясь на самого себя, всхлипнул и резко вытер глаза и лицо. Гриф отдёрнул руку.       – Арт, мне надо тебе выговориться. Срочно, не то я сойду с ума. Позволишь?       Гриф покрутил глазами туда-сюда, соображая, но всё же кивнул.       – Не часто нам приходится болтать по душам, но сейчас мне это нужно. Я хочу... – он вздыхал и собирался с мыслями, избегая отныне смотреть на сына. – Хочу извиниться перед тобой за всё... Мне очень тяжело говорить с тобой об этом, но я должен. Должен объяснить тебе наконец причину моего скотского отношения к тебе...       – Ты прости, что встреваю, но я понимаю эту причину, – вздохнул Гриф, накручивая на палец одеяло. – Правда, я ведь уже не маленький. Ты хотел других детей. Не таких, с которыми света белого не видишь и постоянно сидишь на лекарствах, а бодрых, здоровых...       – Нет, стой! Погоди!.. Это же не правильно! – воскликнул Владимир, с отчаянием вновь взглянув в глаза Грифу. Объяснение его поступков из уст сына звучало для Владимира Вольфовича в несколько раз больнее, чем у него самого в голове. – Это меня не оправдывает, нисколечко! Мало ли кто чего хочет, но родители обязаны любить детей такими, какими они получились... – он взял короткую паузу и вновь с душевной болью увидел, как Гриф грустно потупил глаза себе на одеяло.       – Если на чистоту, то ничто уже меня не оправдает и не заставит тебя изменить ко мне отношение. Я действительно был не прав всё это долгое время... Но Арт... Я просто хочу, чтобы ты меня понял... Мне очень стыдно за то, что я делал с тобой. Мне стыдно за здоровье, что досталось тебе от меня с мамой. Мне стыдно за детство, которого мы тебе не дали. Мне стыдно за то, что мы не смогли дать тебе должной любви и быть обычной семьёй... Наверное, из-за такого колоссального количества стыда по отношению к тебе я тебя и мучил. Сам посуди: как ты будешь чувствовать себя, когда у тебя под боком постоянно бродит твоё угрызение совести? Ты, разумеется, обозлишься на источник этой моральной пытки... И я обозлился на тебя, Арт. Даже не только на тебя, но и на Соню, и на Вику – на всех вас. Несправедливо, но обозлился, и только недавно понял, как всё это было неправильно. Жестоко. Глупо и бесчеловечно... Можешь не любить меня, можешь не прощать, можешь в будущем даже никогда не звонить и не навещать нас – я не буду иметь права на это сердиться. Но только пойми меня. Пойми мой страх, стыд и глупость, прошу тебя... Не думаю, что тебе от этого стало легче – скорее всего даже не стало вовсе, – но я должен был с тобой поговорить. Вчера, когда ты был в опасности и я почувствовал страх за тебя, я одумался, хоть это и случилось слишком поздно... Я просто ужасный человек, с ужасной жизнью...       Он замолчал. Гриф молчал тоже и иногда поглядывал на поникшего отца странным, но вроде добрым взглядом. Он не стал прогонять его и швырять по палате подушки. Не стал добивать и без того пристыженного Владимира словами: «Да, ты действительно дерьмовый отец», хотя он точно так думал не раз в своей жизни. Вместо всего этого Гриф только вздохнул и сказал:       – Если ты так боишься, что я тебя ненавижу – то нет, во мне нет такого чувства. Есть обида, не скрою, и обида достаточно болезненная, но я не готов подпитывать её всю жизнь, упиваясь тем, что ты – мой враг... Я готов тебя простить. Правда.       – ... Спасибо тебе, – кивнул Владимир, всё ещё чувствуя, как на его сердце скребутся кошки. Это как раз такой случай, когда прощение не до конца излечивает и всё же оставляет в душе дыру. Спрятанную, забытую, но временами ноющую дыру. – Мало кто на твоём месте смог бы простить меня... Ты очень добрый парень, Арт, и это качество у тебя явно не от меня...       – Ты тоже не такой злой, как думаешь, – тоскливо улыбнулся Гриф. Владимир похлопал сына ладонью по колену.       – У меня, к слову, с отцом тоже было не сладко. Я плохо его помню, но то, что запомнил, хотел бы забыть. Он меня терпеть не мог и часто говорил, что лучше бы меня вовсе не было. Я мешал ему, и моя мать ему мешала. Он бил нас обоих и искренне ненавидел, хотя я до сих пор не могу понять, за что. Может за то, что мы русские?.. А однажды его убили какие-то деревенские мужики за то, что он в прошлом служил Гитлеру. Нам с мамой пришлось пуститься в бегство... В целом, мораль здесь такова, что я сам-то не знаю, как живут нормальные семьи. Вокруг меня в детстве были сплошные жестокость и бега. Я не удивлён, что у меня у самого с таким опытом ничего хорошего в жизни не сложилось... И ты, небось, также будешь меня вспоминать – недобрым словом.       – Не буду я.       – Ну кого ты обманываешь? Хоть себе-то не ври.       – Я и не вру. Не буду вспоминать наши ссоры – и точка. Забуду, как страшный сон – в конце концов, всё это уже в прошлом.       – Да уж... Как страшный сон... – проворкотал Владимир, вздрогнув от вновь всплывшего в мозгу сна, и ненадолго вновь ушёл в свои мысли.       – Может, ты хочешь чего-нибудь? – очнулся Владимир минуты через две. – Воды, еды?       – Да, пожалуй, воды было бы не плохо...       Староста поднялся, снова на всякий случай вытер рукавом свитера лицо и выглянул в коридор, попросив там у кого-то из врачей стакан с водой. Воду ему поднесли довольно быстро, и Владимир передал её сыну в руки.       – С катетером осторожнее, – предупредил он, в душе боясь показаться теперь сыну подлизой, заглаживающим чрезмерной заботой свою вину. Гриф, вроде бы, ни о чём таком не подумал и с удовольствием выпил залпом целый стакан.       – Фух, полегчало, спасибо... А где мама? – неуверенно спросил Гриф.       – Мама сюда не поехала... – подбирал Владимир слова. – Побоялась оставлять Соньку одну.       – А, вот оно что... – глухо отозвался Гриф, но в мыслях явно сошёлся с отцом: «Не побоялась, а поленилась, потому что Гриф ей не нужен». Он стал выглядеть ещё более грустно, чем до этого, и Владимир почувствовал необходимость отвлечь сына от тяжёлых мыслей.       – Скоро придут врачи. Возможно, минут через десять. Будут тебя осматривать, проверять поле зрения, а потом – обед.       – Угу... Дел – делать, да не переделать, – усмехнулся Гриф и спросил беспокоивший его вопрос. – Так где мы сейчас? Раз маме далеко ехать, значит не в Н., так ведь?       – Именно. Это – С., – пояснил Владимир Вольфович, и Гриф настороженно выпрямился и вытянул шею, выглядывая в окно.       – А-а... А сколько я тут пробуду? – в нём всё сильнее была видна скрытая тревога.       – Долго, Арт. Тебе же делали операцию. Пока ты от неё отойдёшь, пока врачи убедятся, что ты можешь жить дома. Всё это продлится до середины ноября, не иначе, – Гриф обречённо вздохнул и повесил руки. На лбу у него выступила тяжёлая морщинка. – А куда ты торопишься?       – В деревне там... дела срочные были. Их нельзя так надолго откладывать... Теперь уже не успеть...       – Ты что, о Лисе?       Гриф смешно для смотрящего со стороны дёрнулся, покраснел и в упор посмотрел в глаза отцу.       – Ч-что? – спросил он севшим голосом. – С чего ты?..       – Кхм-кхм!.. – прокашлялся в кулак, пряча усмешку, Владимир и принялся прохаживаться вдоль кровати. – Ну, скажем так, я немного побеседовал кое с кем.       – С Ли-Лисой что ли? – до сих пор заикался от удивления Гриф.       – Да нет, что ты. С её мамой, Верой Сергеевной. Из этого разговора я узнал кое-что интересное... но боюсь, что это немного не моё дело.       – Нет, ты теперь лучше скажи, что узнал!       – Ладно, вынудил: Вера Сергеевна сказала, что её дочь, Лиса, оказывается к тебе не равнодушна. Вот я и подумал, что «срочное дело» – это она.       С Грифа не успела сойти предыдущая краска, как уже снова накатила вторая. Он немного опустил лицо и всеми силами сдерживал расползавшуюся по лицу улыбку.       – Как мы сразу заулыбались, – хитро усмехнулся Владимир, и Гриф смущённо почесал рукой затылок. – Эх, не от меня ты должен был это услышать, но как случилось... На всякий случай знай: эта милая девушка нравится мне больше, чем Доминика. Я её вполне одобряю, и выглядит она, при всём уважении, более сдержанно.       – Да, это точно, – улыбнулся ему смущённый до смерти Гриф. – Она... другая.       – Очень надеюсь, – и Владимир непривычно искренне улыбнулся, оглядев сына.       Их беседу прервал стук в дверь и заглянувшая в палату голова врача, спросившего: «Ну, как поживает наш больной?..»       Осмотр Грифа прошёл быстро. Ему временно сняли капельницу, измерили температуру, пульс, давление; спросили пару вопросов, а затем начали измерять специальным фонариком поле зрения Грифа.       – Видите свет? – вопрошал врач одинаковой интонацией и отводил приборчик к уху Грифа.       – Нет, – надтреснутым голосом отвечал Гриф. Владимир в другом углу комнаты тяжело вздыхал и кусал губы при каждом отрицательном ответе сына.       – А тут видите? – фонарик был чуть выше переносицы Грифа.       – Н-нет, – подумал и ответил Гриф.       – А так? – прибор был у левой щеки.       – Тоже нет, – и Гриф с силой прикусил нижнюю губу.       – Неужели только так видите? – удивился врач и поставил фонарик прямо перед глазами Грифа.       – Да, так – вижу.       – Что ж, – хлопнул себя рукой по ноге врач и разогнулся. До этого момента он стоял внаклонку к сидевшему на кровати пациенту. – Итог неутешительный: зрение, конечно, вернулось, но в более худшем виде, чем оно было. Поле зрения сузилось ещё на несколько градусов. Если будете продолжать обращаться со своими глазами также, юноша... – и врач пафосно помолчал, создавая эффект интриги, – то вас не ждёт ничего хорошего.       – И как я с ними обращаюсь? – удивился Гриф.       – Неправильно, вот как! Анализы вашей крови показали, что вы много курите, а общая диагностика здоровья выявила нездоровый образ жизни, проявляющийся в частом стрессе, несоблюдении выписанной диеты и хроническом недосыпе. Вы хоть понимаете, какую нагрузку вы даёте на ваши несчастные глаза этими действиями?.. Бросать курить – срочно, спать – побольше, за книжками сидеть – пореже, и не забывать про приём лекарств и глазных капель. И какой-либо транспорт вам водить не советую. Всё ясно вам, юноша?       Гриф покорно кивнул, и врач обсудил что-то постороннее, касающееся оплаты палаты, с Владимиром Вольфовичем.       – Извините, – встрял в их беседу Гриф, – у меня возник ещё один вопрос.       – Задавайте, – надменно вздохнул врач, поправляя очки.       – Сколько ещё... при лучшем раскладе... у меня будет зрение?       – Вы про то, через сколько лет вы скорее всего его потеряете, так? – Гриф нехотя кивнул снова. – Что ж, вопрос интересный. Если брать лучший расклад, то видеть мир вы сможете лет до тридцати, максимум, – Гриф и Владимир одновременно обменялись тревожными взглядами. – А при худшем, то есть обстоящем в данный момент – ваших глаз вам хватит где-то на год... Вот так.       В палате повисла жуткая тишина.       – Понимаете масштаб ваших проблем со здоровьем, молодой человек? – с укором спросил врач.       – Да...       – Во-от. Делайте выводы, если не хотите ослепнуть к двадцати годам... Молодёжь часто безответственно относится к своему здоровью и позже об этом жалеет. И вы пожалеете, помяните моё слово... Так что лечитесь и берегите здоровье. Извините, что так резко выражаюсь и, возможно, пугаю, но сами понимаете: пренебрежение здоровьем – больное место всех врачей. До свидания, всего наилучшего!.. Кстати, готовьтесь – с минуты на минуту всех позовут на обед.       – Да, я иду, конечно... – монотонно ответил Гриф, пребывая в своих размышлениях, и поднялся. Стоило ему принять вертикальное положение, как его начало качать, и он впился рукой в край тумбочки.       – Что вы! Что с вами? – тут же подлетел к нему от двери врач. Владимир тоже подбежал, только с другой стороны.       – Живой? – спросил отец.       – Да живой, живой, – болезненно улыбнулся им Гриф. – Так, шатнуло что-то...       – Это у вас от голода, я вас уверяю, – всё ещё держал Грифа под руку врач. – Силы нужно подкреплять. Скорее идите в столовую. Моя помощь вам понадобится?       – Нет, что вы. Я схожу с ним, – предложил Владимир.       – Как хотите. Что ж, теперь я пойду. Проверю ещё нескольких пациентов...       На этом врач, частя ногами, сбежал из палаты. Гриф уже встал на ноги ровнее и увереннее. Пижама болталась на нём, как паруса на мачте, поэтому для приличия он, не без помощи отца, накинул сверху больничный халат.       – Точно ходить сможешь, Арт?       – Угу...       – И ничего не болит?       – Нет, ничего.       – Ты что-то опять скис. Это из-за этого бесцеремонного типа, да? – мотнул Владимир головой на дверь, подразумевая только что бывшего здесь врача.       – Наподобие того, – и они оба вышли из палаты в более тёмный, синий коридор. Днём свет сюда проникал только через открытые двери соседних палат, выделяя на полу яркие полосы, иногда дотягивающиеся своими концами до противоположной стены. Воздух над этими полосами также был подсвечен, и поэтому в нём была чётко видна парящая пыль. Больные стекались в коридоре в один общий, толкучий поток и брели в сторону столовой, находившейся этажом ниже.       – Не бери в голову, – положил Владимир сыну руку на плечо. – Как мне кажется, он преувеличивал.       – А я думаю, он всё верно говорил. Я и правда себя запустил...       – Зато теперь обещай, что соберёшь себя в руки и будешь поддерживать своё здоровье. Пусть оно у тебя и не в лучшем состоянии, но лучше пусть оно больше не ухудшается, верно?       – А если опять ухудшится?..       – Переживём, – убедительно ответил Владимир, придерживая дверь на лестницу, ведущую вверх и вниз. – Зрение – это не самое главное в жизни. Если что, можно приспособиться жить и без него. Может сейчас ты в это не веришь, но пора бы начать привыкать к этой мысли, иначе ты так и будешь закатывать по этому поводу истерики и сжигать свою нервную систему.       Гриф вспомнил вчерашний день – свои слёзы, вопли, конвульсии и иступлённые просьбы о смерти, – и ему стало до жути неловко за себя перед своими друзьями. В этот момент ему даже показалось, что он больше не сможет их видеть от стыда. Настолько глубоко в его душу и личное пространство не погружалась даже Доминика. Она видела у Грифа многое, но не то, как он истерит, рыдает и выплёвывает при этом всё своё содержимое в тазик. «Какой это был позор. Что они теперь обо мне думают? Наверное, что я слабак и несчастная дохлятина...»       – Ты прав. Надо мне смириться...       – Смиряйся. Но не сильно, слышишь? Смиришься, когда останешься без зрения, а пока оно у тебя есть – борись за него. Аккуратно, ступенька...       В столовой на Грифа с отцом многие кидали косые и любопытные взгляды, так как оба были достаточно привлекательны по общепризнанным меркам. Владимир Вольфович – мужчина серьёзный, представительный и ухоженный, совершенно не похожий на деревенского жителя, а Гриф – просто натуральный сказочный принц, разве что немного более хмурый, чем принцам положено быть. Буфетчицы ослепительно улыбались им, поварихи – перешёптывались, пациентки – оглядывались, а официантки ловили каждую возможность заглянуть им в глаза, вытирая перед ними столешницу и поднося им еду. На восхищённые взгляды и лесть отец и сын реагировали по разному: Владимир – снисходительно и любезно, а Гриф сразу начинал беситься в душе и отгораживался от этих людей эмоциональной стеной изо льда. Кого-то из местных девушек такое поведение отпугивало, но большинство, по закону подлости, оно, напротив – притягивало, так как каждой из них казалось, что она – та самая, что сможет растопить сердце Грифа. Вот уж кому подходит знаменитая фраза: «Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей». Все те девушки даже не подозревали, что глубоко заблуждались, и продолжали хихикать и поглядывать за Грифом, пока он на них не смотрит.       – Да когда уже старик от него свалит? – нетерпеливо дёргала ногой под столом одна из них, тёмноволосая девушка.       – А чего тебе его старик сделал? Он тоже ничего такой, – усмехнулась вторая: блондинка, более томная и спокойная. – Даже, по-моему, более податливый.       – А мне уже надоели податливые.       – И что, ради этой Важной Птицы ты готова перед ним круглые сутки с бубном прыгать?       – А разве оно того не стоит? Ты посмотри, какие у него волосы... И лицо... А глаза!..       – И фигу-у-ура, – сквозь зубы протянула ещё одна девица.       – Да ну, «фигура», – хмыкнула блондинка. – Он же тощий. Мяса нет ни грамма. Я вот люблю, когда мышц много.       – Качки в большинстве своём – тупые, – продолжала защищать Грифа тёмноволосая. – А этот сразу видно – интеллектуал. По-мне, так такие круче. Заманчивей... Не, ну самородок же!       – Я с Машкой солидарна, – добавила жующая яблоко третья с конским хвостом. – С тем красавцем клювом не пощёлкаешь – к нему такие, как мы, очередью, должно быть, стоят. Моргнёшь – и увели.       – Странные вы какие, – недовольно добавила самая тихая из них, но тоже достаточно красивая девушка. – Делите его, даже не узнав. А вдруг он уже кого-то любит?       – Как полюбил, так и разлюбит! – похабно усмехнулась темноволосая Машка, и весь стол девчонок, кроме последней, звонко рассмеялся.       Эти отъявленные шпионки продолжили следить за бедным Грифом и после обеда. Они смотрели за ним из-за каждого угла и прятались в тень, стоило ему обернуться. Они смотрели, как Гриф провожает отца в вестибюле и увидели, как «старик», вспомнив что-то, ненадолго сбегал на улицу, а вернулся уже с гитарой в чёрном чехле. Глаза у Грифа сразу же просияли, и он закинул себе лямку чехла на плечо. Его прощание с отцом прошло странно, словно немного неловко: пожали друг другу руки и неторопливо разошлись. Поднимаясь на свой этаж, Гриф уже уловил, что за ним идёт слежка, и начал внутренне закипать. «Ну вот, началось. Думал, хоть здесь передохну. Нигде в покое не оставят...» Гриф поздоровался с шедшими навстречу врачами и юркнул в свою палату, в которой на контрасте с коридором было непривычно ярко. Свет ударил ему по глазам, от чего они у него тут же разболелись, но достаточно скоро он проморгался, и это прошло.       Тишина и чистота – что ещё нужно Грифу для счастья? Ну, наверное, нужно ещё что-то... точнее кто-то, но Эта Кто-то была слишком далеко... Гриф прошаркал тапками по полу и поставил гитару в угол, отчего та деревянно загудела. Изучил каждый метр своей палаты, распаковал рюкзак. Разместил на тумбе и на подоконнике у кровати все нужные ему вещи и, по-воровски оглянувшись на дверь, вышел на балкон, достав из кармана полупустую пачку сигарет. Достал... и вдруг замер, вспомнив резкие, но правдивые слова врача: он не может больше позволить себе курить. Мозг парня всё ещё не понимал этого и яростно требовал никотина, щекоча Грифу нервную систему. В итоге парень скрипнул зубами, посмотрел себе на ладонь и смял в кулаке глянцевую упаковку. Не стал курить.       Сильно дунул ледяной ветер, сдув Грифу влево волосы и колыхнув на нём махровый халат. «Ну и скучный же видок отсюда. Пейзаж из наших школьных окон и то был повеселее». Площадка, находившаяся прямо под балконом, была покрыта плитами, из стыков которых росла старая трава. На ней были скамейки, изрисованные вандалами. Колючие чёрные деревья и жилые, низкие однообразные дома окружали больницу чуть поодаль. «Как в коробке...» – вновь подумалось Грифу. Он облокотился на перила всем туловищем, заглядывая в больничные окна, что были слева, сверху и снизу от него. Снова он не обнаружил ничего интересного. Посмотрел вправо и увидел совсем рядом с балконом железную пожарную лесенку, крашенную в бежево-жёлтый цвет. Этот оттенок неприятно напомнил Грифу мрачное сумасшествие из книг Достоевского, и он предпочёл уйти с балкона обратно к себе.       Первый час старательно делал биологию, слушая в плеере музыку,       Второй час также старательно повторял записанные в тетради старые лекции, крутя между пальцев карандаш, после чего позволил себе отдохнуть чтением Ремарка.       Читал часа полтора практически без перерыва, после чего опять испугался за свои неокрепшие глаза и решил, что пора бы уже оставить их в покое. Только отложил старую книгу, как в палату костяшками постучал настойчивый кулачок. Затем дверь вкатилась в помещение и впустила приземистую медсестру с рыжеватым пучком волос и ярко накрашенными губами.       – Ну здравствуй, – поздоровалась она по-свойски и оглядела глазами всю комнату, словно ища по углам скрытые камеры. – Один ты тут?       – Один, – дёрнул плечом Гриф, не поняв, что она этим вопросом имела в виду. – А с кем же я могу быть?       – Ну, мало ли... Ладно, не обращай внимания, это так – предосторожность, – махнула она свободной рукой и наконец-то сфокусировала внимание на пациенте. – Принесла я тебе гостинцы: капли и таблетки, – она вывалила всё это добро на тумбочку. – Знакомые лекарства, небось?       – Вон те я ел чаще, чем кашу на завтрак, – издал Гриф мрачный смешок. Медсестра сочувственно поцыкала языком о зубы.       – Голову запрокинь-ка, глаза закапать надо... Не моргать!.. Вот, теперь можешь. Так-с, таблетку, думаю, ты сам сможешь проглотить. Стакан – тут... А это ещё что?! – охнула она, увидев помятую упаковку сигарет на краю тумбы. Гриф тут же кинулся объясняться перед ней.       – Нет-нет, я не курил, вы не думайте! Я её просто ещё не выкинул.       – Советую тебе поскорее избавиться от этой отравы, – трясла она перед ним указательным толстым пальцем-сарделькой. – В больнице это дело под запретом – сам, наверное, знаешь.       – Знаю...       – И, должно быть, знаешь, как сигареты влияют на здоровье, – сердито сложила она пухлые руки на груди.       – Да, это я тоже прекрасно знаю, – значительно поник он и немного съёжился. – Мне сегодня сказали... что я скорее всего лишусь зрения через пару лет... Скажите, это так?       Медсестра тут же изменилась и из строгой стала по-матерински сострадательной. Наверное, ей стало стыдно, что она надавила парню на и без того больную мозоль.       – Ну, слушай... это очень зависит от того, как ты собираешься жить дальше. Будешь по утрам зарядку делать и в десять спать ложиться – и вполне возможно, что зрение тебе удастся сохранить... А кто тебя этим запугал? Не тот ли врач: с лысиной и смуглой кожей? Еврей такой?       – Да, верно – он. С очками ещё.       – Ах, Иосиф, значит. Паразит, – сказала она себе под нос, и Гриф, расслышав это, усмехнулся. – Ты не бери особо в голову его слова. Он тип хоть и образованный, но очень уж самоуверенный. Корона у него на голове выросла за последние годы, чуть ли не императорская. Тáк вот... – и она пару секунд смотрела Грифу в глаза с какими-то мыслями.       – Что-то не так? – нахмурил бровь Гриф.       – Да нет. Просто сына ты мне напомнил. Похож он на тебя чем-то... – она встряхнула головой, словно силой выкидывая мысли о сыне, и Грифу от этого жеста по неизвестной причине стало тяжело на душе. – Ладно, отдыхай. До девяти тебя трогать не будут, а там будет последний вечерний осмотр. На нём тебе капельницу опять поставят, так что спать будешь с ней... Не одиноко тебе тут? Погулять по отделению не хочешь?       – Да где там гулять? Коридоры одни.       – Там люди живые хотя бы.       – Мне они не нужны... – холодно отозвался он и потянулся за книгой, хотя читать сегодня уже не собирался.       – Эх, какой же ты, – покачала медсестра головой. – Сухой ты парень, как ледышка.       – Вовсе нет, – не согласился Гриф. – С кем надо, я добрый.       – А почему же с ними не надо? С пациентами? Чем они заслужили твоё не-дружелюбие? – хитро прищурила она один глаз.       – Тем, что я их не знаю, – пожал Гриф плечами, чувствуя, что аргумент не достаточно сильный.       – Так узнал бы... – и она торжественно помолчала, чувствуя, что последнее слово в споре осталось за ней. – Ну ладно, чего это я тебя учу? Сиди, читай свои книжки, раз так хочешь... Может оно даже и к лучшему, так как соседки у тебя, я скажу – те ещё. Весь коридор под твоей дверью истоптали, некоторые уже даже поссориться за тебя успели, – Гриф закатил глаза, а медсестра засмеялась. – Ничего, ничего. Предоставь это мне – я их буду гонять, будь здоров, за нарушение порядка на этаже.       – Спасибо вам за это, огромное... – от души поблагодарил её Гриф, но запнулся, глазами спрашивая имя женщины.       – Зоя Филипповна – Зоя Фи-лип-пов-на.       – Спасибо вам, Зоя Филипповна, – повторил Гриф с улыбкой.       – Да не за что. Я пойду. Если что – зови, не скромничай, – только она хотела выйти в коридор, как повернулась обратно и добавила. – И да: пока у тебя есть много свободного времени, выбери, что тебе дороже: сигареты или всё-таки здоровье.       – Я думаю, что я уже сделал выбор, – кивнул Гриф. Медсестра довольно ему улыбнулась, шепнув: «Молодец!» – и затем ушла.       Гриф, оставшись наедине с самим собой, достал из тумбочки свой телефон и увидел в нём десять сообщений от деревенских друзей и целых пятнадцать пропущенных звонков от них же. Почему-то щёки и лоб у него загорелись жаром, как от костра, и он торопливо спрятал телефон обратно. Нет, он всё ещё не может им писать. Стыд за вчерашнее его поведение никуда не делся. Его достоинство с издевательским грохотом рухнуло, что вводило Грифа в тяжёлое отчаяние.       За окном уже был вечер. Плоский город без многоэтажек погрузился в коричневого цвета сумерки и зажёгся уличными фонарями и окошками. Где-то далеко лаял бродячий пёс, а в палате за стеной звонко смеялись женские голоса. «И что они делают в больнице, если так по-здоровому хохочут?» – проворчал у себя в мыслях Гриф и бессмысленно уставился в занавешенное окно, в стекле которого отражалось его мутное, тёмное и раздвоенное лицо с четырьмя голубыми глазами и двумя тонкими носами. Позади этого лица отражалась такая же размазанная палата.       От зашкаливавшей скуки Гриф сходил за гитарой, расчехлил её, сел с ней на кровати в обнимку, выключил в палате свет, оставив лишь тусклую лампу, и тихонько заиграл одну знаменитую песню. Длинными ногтями правой руки он цеплял металлические струны, а подушечками пальцев левой руки прижимал те же струны к грифу. Свесившиеся на лицо пряди щекотали ему скулы и переносицу, но он не торопился завязывать волосы в хвостик. Дойдя до куплета, Гриф еле слышно запел сам себе и мысленно усмехнулся тому, как притихли за стеной девчонки.       В окне фантомной, раздваивающейся луной отражалась настенная жёлтая лампа...