Тропа Койота

      В городе С. наступило утро третьего ноября. Снова рабочий день, и снова врачи сбегаются в больницу. Кто-то приходил пораньше, развязно болтая с девушками в регистратуре и распивая с ними чаи; кто-то приходил впритык ко времени и бежал бегом, в поту и в мыле, даже не успев ни с кем по пути поздороваться. Одной из таких случайно опоздавших была медсестра Зоя Филипповна – всегда сверхсобранная, но сегодня позволившая себе немного отдохнуть и оттого пришедшая минута в минуту к началу рабочего дня. На часах – шесть-пятьдесят девять, и Зое уже давно следовало бы обойти своё отделение и посмотреть, кто из пациентов как поживает. Вспомнив про парнишку, к которому она по непонятной причине начала испытывать родственные чувства, она заторопилась ещё пуще и на бегу, вытирая платком лоб, кивала проходившим мимо коллегам. В конце второго этажа, где жил парень, свет не горел и было по-ночному темно и тихо. Из окна в самом конце тоннеля коридора лился блёклый и наводящий сон свет уличных фонарей. Иногда по потолку и стенам мелькали лучи от машинных фар. Медсестра замедлила свой грузный ход, спрятала пахнущий духами платок в карман халата и приоткрыла дверь в палату номер двенадцать.       Стоило ей просунуть голову в дверной проём, как в палате мигнул и погас огонёк карманного фонарика. Из полумрака палаты на медсестру глядели напуганные от неожиданности глаза пациента, сидевшего на своей кровати с толстой книгой на коленях. На фоне окна парень был полностью чёрным, как актёр театра теней.       – Доброе утро, однако! – нарушила ранне-утреннюю тишину Зоя своим зычным голосом. – А ты что, не ложился ещё?       – Ложился, но я привык рано вставать. Режим, – пожал он плечами и, вспомнив, добавил. – И вам доброе утро, тоже.       – Да уж, будет оно со всеми вами добрым, – ворча, прошаркала она туфлями по кафельному полу к кровати Грифа. – Молоко с утра сбежало, на работу опоздала, а теперь ещё и мой пациент свои больные глаза в темноте портит. Кто ж при фонарике читает, а? Дай-ка лоб свой, – она дотронулась подушечками пальцев до его лба, прочувствовала, что температура у Грифа здоровая, и продолжила свою тираду. – Я вот, знаешь ли, абсолютно не удивлена, что ты сюда загремел: по ночам читает, не спит, не ест... в люди не выходит! Что ты за фрукт такой?       – Не всем же быть экстравертами... – медсестра ухмыльнулась, но ничего на это не сказала. – Извините, а вы не могли бы отсоединить меня от капельницы? Рука уже затекла без движения.       – Да на здоровье... Ты свободен, Лефлер.       – Спасибо вам, Зоя Ф... Филипповна? – осторожно назвал её по имени Гриф, боясь перепутать её отчество.       – Правильно вспомнил, – улыбнулась она ему и направилась обратно к выходу. – В общем, у тебя есть ещё полчаса до начала обхода врачей. Можешь почитать – но только уже при свете! И в целом заняться чем-нибудь своим. После обхода будет...       – Да, я знаю: будет завтрак, потом процедуры, тихий час, обед и так далее.       – Смотрите, какой бывалый!       Они последний раз улыбнулись друг другу. Зоя Филипповна щёлкнула включателем света, от чего тут же зажглись жёлтые слепящие после мрака люстры, и ушла в коридор. Гриф проморгался, оглядывая свою квадратную и тесную палату. В темноте она казалась ему шире и просторнее, а теперь благодаря свету здесь проявилась сужающая пространство мебель. Пока Гриф пытался вспомнить, что запланировал из дел на сегодняшний день, он услышал за дверью девчачьи голоса, спорившие с Зоей Филипповной: «Зоя Филипповна, а он уже проснулся?», «А вам-то какое дело, вертихвостки?», «А мы вот ему валентинку сделали все вместе, хи-хи-хи!», «Господи Боже... Девушки, дайте парню отдохнуть, имейте совесть! Он только-только после операции, ему не до вас», «Но вы же передадите ему, когда он выйдет?», «Не знаю! Всё, идите отсюда, идите! От вас шуму много в коридоре».       Вздохнув, Гриф поднялся и раздвинул занавески, какое-то время поглядев на скучный видок за окном и на золотые размытые кругляши фонарей. Затем он присел на корточки у тумбы и машинально заглянул в свой телефон, в котором за ночь накопилось ещё сообщений десять. Одно из сообщений было отправлено с незнакомого номера, что порядком заинтриговало Грифа и заставило его делать различные предположения. Подумав, он сел обратно на кровать и открыл сообщение от неизвестного абонента. Мотая бегунок кнопкой, он прочитал следующее:

«Привет,Гриф,это я-Лиса (на этом месте Гриф вцепился глазами в текст).Извини,что поздно пишу,просто я не знаю,можно ли тебе звонить.Если можешь,ответь нам,пожалуйста.Мы очень переживаем за тебя.Все тебе передают приветы.Надеюсь,что твоя операция прошла хорошо и ты сможешь прочитать это сообщение.Поправляйся =)»

      Гриф сам не заметил, как улыбался, читая и заново перечитывая это сообщение. Вроде бы в нём не было ничего необычного и личного, но ему всё равно стало необычайно приятно на душе. Словно он молока с мёдом выпил и завернулся в тёплый плед. Гриф, всё ещё улыбаясь, забил номер Лисы себе в контакты и решил, что ответит ей немного позже – когда хорошенько придумает, что ответить. Может он ей с друзьями даже позвонит, поборов свою искалеченную гордость...       Гриф бодро вытащил из тумбочки полотенце, закинул его себе на плечо и вприпрыжку юркнул в свою ванную.       Когда Гриф окончил водные процедуры и вышел из душа причёсанным и свежим, всё отделение уже проснулось. Хлопали двери, по коридору летало эхо и ширкали тапочки. Громко говорили врачи и снова чихали больные. Суетная атмосфера – такую Гриф не любит. В соседние палаты стучали с досмотрами, поэтому он спешно принялся готовить свою палату к приходу гостей.       Врачи до него вскоре добрались, осмотрели, сказали, что «всё просто прекрасно!», закапали Грифу глаза и ушли дальше. Ему позвонил папа, с которым они поболтали минуты три. Парень отвечал точно, коротко и ясно, как солдат перед командиром, а Владимир Вольфович тщательно подбирал вопросы и устало вздыхал. Попрощались – и сразу же Грифа потащили по осмотрам, которые он со своим многолетним опытом уже мог проводить себе самостоятельно. Он даже ради интереса решил прикинуть итог этих осмотров, пока стоял в длинной очереди, и, конечно же, по окончании этой пытки оказался прав – всё происходило так, как он предполагал, и это его слегка разочаровало.       Вдобавок ко всему прочему к нему пытались приклеиться девушки: смотрели на него, хихикали и старались любым способом коснуться его – хоть пальцем, хоть локтем. Ему это настолько надоело, что он все зубы себе чуть не стёр, пока с силой сжимал челюсти, сдерживая гнев. Любой другой на его месте, должно быть, чувствовал бы себя королём мира и упивался бы своей красотой. Но у Грифа был другой характер – абсолютно не сочетающийся с его лицом.       Сердясь на неадекватный фанатизм от него девушек, Гриф в то же время чувствовал, что ведёт себя по отношению к ним, как надменный и загордившийся зануда, за что ему в глубине души было стыдно. Ведь он не такой, он же может быть хорошим – он это знает, как бы он себя не ненавидел. Но почему-то в отдалении от родной деревни и друзей у него не выходило быть таким же приветливым, хоть убейся!.. Так он думал, глядя на рыжий восход, который было видно из окошка в коридоре. На часах было девять тридцать, а бóльшая часть осмотров ещё впереди...       В столовой Грифу снова не было прохода от поклонниц. Даже несмотря на то, что он был в кофте с надетым капюшоном и сидел в самом дальнем углу, девушки из его отделения его заметили. Мало того: они даже сели за стол напротив и постоянно хохотали, бесстыдно глядя в его сторону. Гриф не смотрел на них и отстранённо ел обед, но когда суп в тарелке кончился, ему пришлось-таки поднять голову. Опять его взгляд наткнулся на назойливых девиц. Одна из них – та, что самая смелая, Машка – пристально уставилась ему в глаза и принялась есть банан настолько непристойно, насколько это вообще можно было делать. Грифу показалось, что от этого зрелища его глаз начал дёргаться в нервном тике. Он сердито скрипнул зубами и предпочёл уйти, пока та красотка его не доконала. Девушки похабно засмеялись, а самая благоразумная из них посмотрела уходящему Грифу вслед, сказала своей соседке по палате: «Ну и дура ты, Маша» – и побежала за парнем.       Когда девушка выбежала из-за стола, в столовой Грифа уже не было. Она догнала его только в коридоре у окна, с откуда-то взявшейся у него в длиннопалой руке картонной чашечкой кофе.       – Эй! – окликнула она его. Голос девушки эхом полетел по коридорам больницы, и Гриф, обернувшись, смерил её равнодушным взглядом, каким можно смерить пролетающий по улице полиэтиленовый пакет. – Слушай, эм-м... ты не сердись на них за те выходки. Они просто недалёкие – что с них взять?       – А ты, значит, не одна из них? Другая, умнее? – не слишком дружелюбным тоном предположил парень.       – Можно и так сказать, – гордо ответила девушка. – Но что это за вопрос? Я с ними не росла и знаю их всего недели две. Так что да, я не одна из них.       – ... Извини, это было резко, – смягчился он и заговорил чуть тише. – Я просто устал.       – Понимаю... А что у тебя? – спросила она неопределённо, но Гриф её понял.       – Глаукома. Операцию делали позавчера...       – Ого, жуть... И давно оно у тебя?       – С рождения.       – Ой, сочувствую... – она всеми силами вытягивала их странный диалог, но судя по всему парень не собирался брать на себя хоть какую-нибудь инициативу в знакомстве. Девушка была терпелива и потому продолжила свои попытки. – А у меня киста в селезёнке была. Половину селезёнки удалить пришлось. Но ничего, живу.       – А почему же мы тогда на одном отделении, если у тебя – селезёнка, а у меня – глаза? – улыбнулся он краем рта.       – Так больница маленькая. В ней места на всех не хватает, вот и приходится объединять некоторых... – Гриф понятливо кивнул и снова умолк, неторопливо попивая кофе. Девушка наконец не выдержала этого немого издевательства:       – А ты не очень разговорчивый, я погляжу! Каждое слово из тебя выжимать надо!       – Чего не скажешь о тебе, – и он, выбросив опустевший стаканчик в ведро, воткнул свой взгляд прямо ей в зрачки.       – И не очень-то вежливый, – улыбнулась она, сложив руки на груди.       – Разве это преступление – хотеть побыть в тишине одному?       – Нет, но... Сказал бы сразу, что я тебе мешаю или типа того... Почему ты не хочешь ни с кем знакомиться? Я же вижу, что тебе здесь скучно и одиноко.       Гриф вздохнул и медленно начал собираться уходить.       – Скажем так: меня раздражает, когда люди интересуются мной только из-за моей внешности.       – А с чего ты взял, что и я...       – Но я ведь тебе тоже понравился, разве нет? – и он внезапно приблизился к ней меньше чем на расстояние вытянутой руки. Девушка отшатнулась и покраснела, боязливо заглядывая в глаза Грифу. – Вот видишь. А говоришь, не такая же. Просто ты хитрее их и пытаешься скрывать свои намерения за «искренним интересом» ко мне. Ты бы не позволила себе такие же трюки с тем несчастным бананом, потому что знаешь, что таких, как я, это только отталкивает.       – Жестокие же вещи ты говоришь, – покачала она головой.       – Какой есть, – Гриф развернулся и плавно ушёл прочь. Девушка стояла посреди коридора с обиженным видом где-то минуту, но потом снова с отчаянием в голосе окликнула Грифа:       – Но ты ведь притворяешься! Ты же не такой ужасный, я права?.. Ты просто хотел обидеть меня, чтобы я отвязалась, да?       Гриф остановился у лестницы, ведущей на его этаж, и, постояв с секунду, вновь обернулся, но только теперь с изменившимся – виноватым лицом:       – Возможно... Почему ты так решила?       – У тебя добрые глаза. Ты пытаешься это скрыть, но оно тебе не под силу. Глаза не дадут соврать.       – А ты умная. И добрая... Ладно, прости за то, что я сейчас наговорил. Ты всё правильно поняла - я сделал это, чтобы спугнуть тебя. А ты, напротив, меня раскусила, - девушка зарумянилась и улыбнулась, видимо, и так не сильно обижаясь на парня. - Но пойми меня правильно: я тут никого не ищу. Я не любитель курортных романов, понимаешь?       – Ну да, понимаю, – и она разочарованно ссутулилась. – Тогда скажи хоть, как тебя зовут? Я – Карина. А ты?       – Гриф, – долетело до неё с другого конца коридора.       – Это же не имя?       – Это моё прозвище... До встречи, – он толкнул пальцами стеклянную дверь и убежал по лестнице наверх.       Чем выше он поднимался, тем ниже падало его настроение. Опять он вёл себя, как сволочь. Опять он не смог нормально пообщаться с человеком. А человеком та девушка, вроде, была не плохим, а очень даже милым. Она не была достойна его злобного настроения, это точно. Грифа ела совесть, необъяснимая тоска и неожиданная для него самого злоба на своих родителей за то, что они воспитали его таким диким и асоциальным. Волчонком. Маугли...       Он поднялся на свой этаж хмурым, спрятав руки в карманах толстовки и глядя себе под ноги, машинально считая мелькавшие внизу плитки. На этаже почему-то было очень шумно – какая-то девушка громко и звонко ругалась с медсёстрами возле их рабочего стола. Гриф поднял голову, чтобы поглядеть на источник шума, и обмер от удивления. У стола бушевала его старая знакомая. Доминика! Она была одета не по погоде – в какой-то осенний светлый тренч и в лёгкий платок на голову – и яростно требовала кого-то увидеть. Ей скрипуче отвечали, что этот кто-то сейчас отсутствует. Но что-то Грифу подсказывало, что кто-то уже пришёл.       – Ника? – сказал он тихо, но его все услышали. Головы трёх сердитых медсестёр и самой Доминики повернулись на него, и девушка тут же забыла про то, что ругалась и махала руками. Она просияла и, не стесняясь, завизжала на весь этаж:       – Гри-и-и-и-и-иф!! Ура-а-а-а-а! – после чего она кинулась к нему в объятия, немного ударив его плечом в грудь.       Он обнял её в ответ и вдруг почувствовал, что ему стало легче от присутствия здесь кого-то родного и давным-давно знакомого. Он знает Доминику вдоль и поперёк. Он опознает её волос на ощупь и её духи среди сотен и тысяч таких же духов. Нет, это не было чувство любви, но определённо было чувство признательности и теплоты за то, что она вторглась в окутавшее его одиночество. Доминика тараторила, обнимала его и заглядывала ему в лицо – изменившаяся и словно повзрослевшая, – а он смотрел на неё, кивал и тупо улыбался.       Уже через минуту они вышли на общий балкон, который вряд ли предназначался для больных, но Гриф тогда не успел об этом подумать. Вид отсюда был не самый живописный, хотя и более просторный, чем в палате парня – это была другая, внешняя сторона больницы. Внизу, под балконом, были крыльцо и парковка с белыми, глянцевыми машинами скорой помощи, а вдали, за чёрным забором, был виден почти весь небольшой городок С., который даже на карте республики сложно отыскать, что уж там говорить о карте России. Городок был плоский и провинциальный, а за ним, на горизонте, виднелись зелёно-золотые леса и болота – такие же приплюснутые. Небо висело низким, безоблачным и северным шатром с голубыми краями и затемнённым, ультрамариновым зенитом. Из-за больницы ярко палило утреннее солнце, превращающее стёкла окон жилых домов в небольшие костерки. Смотреть на эти костры было больно даже здоровым глазам, поэтому Гриф тем более избегал глядеть в их сторону.       Доминика была в каком-то перевозбуждённо-радостном состоянии и говорила без умолку. Запыхавшись и выдыхая изо рта морозный пар, она легко запрыгнула на металлический бортик балкона и села на него, придерживаясь рукой о стену, чтобы не кувырнуться спиной назад.       – Упадёшь ведь! – усмехнулся Гриф, ёжась в своей толстовке.       – Не упаду. Ты недооцениваешь мою координацию.       – Уж что-что, а она у тебя хорошая, – Доминика засмеялась, оскалив ровные зубы, а ветер принялся игриво трепать её тёмные волосы под платком. «А она всё ещё красивая. Но похудевшая. И даже кокетничать перестала – теперь она просто очаровательная девушка, без демонской ауры... Почему мне её жалко?..» – думал он с затаившейся грустью. – Просто всё равно опасно так сидеть. Я же волнуюсь.       – Ну хочешь, я свешу ноги туда, наружу? Только тогда я буду сидеть к тебе спиной, а так не очень удобно общаться, согласись.       – Ладно, делай как хочешь – тебя никогда не переубедишь... Как ты вообще нашла меня?       – Да Джокер вчера звякнул. Мне кажется, он там всю нашу деревню на уши поднял своим беспокойством о тебе, – у Грифа покраснели уши и он поморщился от снова наплывшего волной стыда. – Тебе это не нравится, да?       – Да, пожалуй. И так от меня слишком много шума в деревне... – они оба поняли друг друга без слов и ненадолго замолкли.       – Слышь, я это... – вздохнула Доминика, роясь в своей кожаной светлой сумке. – Я ж тебе гостинцев привезла! Держи пакетик и принимай в него подарки, болезный: яблоки вот – ты их любишь вроде, шоколадки на любой вкус – хоть с орехами, хоть с драже – десять штук ровно. Печенья с ягодами – держи... А ещё вот, самое крутое – шоколадные яйца! Та-да-а-а-ам! – и она, смеясь, выгружала всё это из своей сумочки и подавала сладости Грифу с подставленным пакетом.       – Я что, в третьем классе, по-твоему? Какие шоколадные яйца? – улыбался он, взвешивая в руке пакет с гостинцами.       – В них игрушки прикольные бывают – будешь коллекционировать. Хоть какое-то развлечение в этом унылом месте.       – Спасибо тебе, – он осторожно обнял Доминику, боясь уронить её за бортик балкона, и растроганно вздохнул. – Во век всё это не съем.       – Съешь, ещё как. Глазом моргнуть не успеешь.       Помолчали, глядя на солнечные зайчики, отбрасываемые на северную стену больницы окнами соседних домов. В небе, твёрдо расставив крылья, большими кругами парил орёл и кого-то выслеживал со своей неимоверной высоты.       – Слушай, – подал Гриф голос. Доминика с готовностью подняла брови. – Я, может, немного не к месту сейчас скажу, но... Прости меня за всё, что случилось. Ну, ты знаешь.       – Да ты-то тут причём, глупый? – нахмурилась она, спрятав кисти рук себе подмышки, но ловко держась за перила носками сапогов. – Ты делал всё, что было в твоих силах, помочь старался... Это я должна перед тобой извиняться за мою маму. Она тогда так злилась. Никогда её такой не видела, честное слово... Она, кстати, со мной до сих пор не разговаривает. Ей за меня стыдно. Единственное, как она меня назвала за эти дни – это «малолетней потаскухой». Я не сильно на это обижаюсь – её слова в какой-то мере правдивы, сама знаю... Натворили мы делов, правда?       – Не то слово... Ты очень тогда расстроилась?       Доминика нервно улыбнулась и опустила румяное от прохлады лицо.       – Ну, знаешь. Это само по себе не очень-то весело. Всё-таки умер потенциальный человек. Пусть он и не успел им побыть, но он мог бы... Если об этом задуматься – начать представлять, что он был бы милым блондином Мишкой, прям как ты, или тёмной девчушкой Маринкой, как я, и родился бы где-то весной две тысячи седьмого, и носил бы какую-нибудь из наших фамилий – то... накатывает знатно, – и она на секунду вскинула взгляд на Грифа, увидев, что у него в глазах стояла тонкая плёнка слёз. Сама она тоже почувствовала, как в глазах набирается влага, и постаралась как-то увести разговор от этой болезненной темы.       – А вообще, я же всё равно не хотела иметь детей. Так что я, считай, практически ничего не потеряла... Ну, а если захочу когда-нибудь стать матерью – возьму дитё из приюта... А ты сам-то как? Тоже грустил?       – До сих пор грущу. И сильно. Хотя, скорее всего, этого со стороны не видно.       – Ты ж мой меланхолик, – соскочила она с перил и обняла его, приложив ухо к его груди. Ветер шуршал ветками деревьев. Шуршали колёсами и единичные машинки – то волги, то жигули, то газели с брезентовыми задами. И на этом широчайшем пространстве, под этим бесконечно-большим небом они оба – что Гриф, что Доминика – были микроскопически незначительными, и их общее тяжёлое горе было ничем для этой планеты, что несёт их в космосе на своём старом-престаром горбу. Она плывёт себе и плывёт, как безмятежный и громадный синий кит, даже не зная, что на ней ежедневно начинается и кончается где-то по миллиону человеческих жизней. Странная из Земли получается мать: вроде бы как и даёт своим детищам всё необходимое для существования, но при этом не готова даже обратить на них внимания. А ведь и Гриф, и Доминика – маленькие и одинокие человечки – так нуждаются в её помощи...       – Знаешь, – заговорила Доминика хрипло от долгого нахождения на холодном воздухе. – Мне вот лично кажется, что ты будешь хорошим папкой в будущем. Заботливым таким – очень уж ты со всеми своими близкими носишься. Даже тогда, когда никто не просит.       – Н-да, такой вот я...       – А из меня бы, наоборот, хреновая мать получилась... Чему бы я своих детей научила, если я сама всегда жила с установкой, что чем раньше ты начинаешь половую жизнь, тем ты круче?.. Или же чем откровенней одеваешься – тем ты красивее... Чем наглее себя ведёшь – тем большему количеству мальчиков понравишься, что как бы тоже «круто»...       – Но теперь-то ты поняла, что это неправильно?       – Поняла, но слишком поздно... Я вообще сейчас всё переосмыслила... и осознала, что я нифига не была крутой в глазах наших. Всё это время я, наверное, была для них самой последней шлюхой...       – Это всё враньё, Ника. Ты не такая.       – Но это понимаешь только ты... – и её голос на этой и следующих фразах плаксиво дрогнул. – На самом деле, ты единственный, кто меня не осуждает... Все остальные м-меня ненавидят!..       – Плюнь ты на всех и никого не слушай. А если кто-нибудь что-то про тебя вякнет, то звони мне, и я ему сразу морду набью. Слышишь? – и он ободрительно погладил её по плечу. Доминика тоскливо усмехнулась.       – Слышу, слышу... Кстати, как думаешь, как нам теперь встречаться?       – ... Ты имеешь в виду «видеться»?       – Ты понял, что я имею в виду... Ну так?       Гриф долго молчал, не отвечая на этот вопрос, но в итоге отодвинул Доминику от себя за плечи. Глядя в её недоумевающее лицо, у него защемило сердце, но он всё же решился сказать ей:       – Послушай. Не сердись, но я думаю, что нам теперь не стоит... встречаться. Понимаешь?       – П-почему же? – и в Доминике всё еле заметно опустилось и осунулось, словно её сдули, как походный надувной матрас. – Ты что, опасаешься моей мамы?       – Нет, Ник... Просто я... – сердце у него ощутимее запрыгало под рёбрами и тем самым мешало внятно говорить. – Я не знаю, как тебе сказать...       – Полюбил что ли кого? – слегка прищурилась она и улыбнулась самым краем губ.       – Наверное... – выдохнул Гриф, увидев рядом с Доминикой призрачный образ рыжей весёлой девчушки, размахивающей подсолнухом.       – Быстро же ты... – сухо и со скрытой ревностью прозвучал голос Доминики. – И кто это?       – Не думаю, что это важно для тебя.       – Да ладно, – издала она мрачный смешок, – я не буду на неё порчу наводить, можешь не бояться.       – Ты всё равно её не знаешь.       – Ну и ну... Не ожидала от тебя. Не думай – я тебя не ругаю, ни в коем случае. Просто удивлена, что ты умеешь так быстро в кого-то влюбляться. Ведь меня ты даже за шесть лет не полюбил, – Гриф хотел было что-то возразить, но не смог. – Что, думаешь, я этого не чувствовала? А я не настолько глупая, как видишь. Я видела, что любви ко мне в тебе нет и не будет... Но мне всё равно было хорошо рядом с тобой... Я даже думаю, что лучше, чем с тобой, мне ни с кем уже не будет, – усмехнулась она с каким-то только им известным подтекстом.       – Да ну тебя, – смущённо улыбнулся и покраснел Гриф, а Доминика коротко засмеялась над ним. – Ты ещё десять раз кого-нибудь покруче меня встретишь. Какие твои годы?       – А ты тоже из себя дедушку-то не строй, понял? – тыкнула она его в ребро пальцем, – а то твоя милая избранница с тобой со скуки помрёт.       – Она мне говорит то же самое – про дедушку.       – Ну вот! Сделал бы ты уже выводы.       – Да я стараюсь...       – Эх, Гриф, – она глянула на дешёвые наручные часы у себя на запястье. – Чувствую, что время уже поджимает. Я мамке соврала, что пошла вдоль озера прогуляться, и, по сути, через пятнадцать минут я уже должна быть дома...       – Так ты здесь живёшь? В С.? – удивился Гриф.       – Ну да. Вон там даже мой дом разглядеть можно... Точнее можно было бы, если бы он хоть чем-нибудь отличался от остальных. Трёхэтажка старая такая, синего цвета. Почти как дом Каспера в посёлке... – её взгляд вдруг стал серьёзнее, и она спросила. – А как он там... сам?       – Кто? Каспер?       – Ну да. Просто я думала, вдруг он злился на тебя... из-за меня, опять же.       – Видишь моё лицо? – усмехнулся Гриф, бегло показав пальцем на свои старые ссадины на губе, брови и скуле. – Вот это он меня разукрасил.       – Ах, кошмар какой! Вы что, прямо подрались?       – Ага. Он меня чуть не убил, если честно...       – Эх, вот поэтому я его и боюсь. Он слишком... экспрессивный.       На этой фразе Гриф внимательно вгляделся Доминике в лицо.       – Что, так и не хочешь говорить, из-за чего вы с Касом разругались? Он молчит, ты молчишь. Что за тайны?       – Да потому что это личное. Не нужно тебе это знать, вот честно. Противная история... Скажу одно: там были виноваты мы оба... Ну всё. Побегу. Давай, лечись тут хорошенечко, – и она обняла его. – Чтобы все мои подарки съел. Сначала фрукты, не то испортятся. А на шоколадки, напротив – не налегай сильно, растяни их на подольше.       – Хорошо, хорошо. Не беспокойся, я не маленький.       – И ещё – удачи вам с ней, – сказала она это с непривычно взрослым и мудрым светом в глазах. – Авось у вас выйдет лучше, чем у нас с тобой. У нас же были, как бы сказал Вячеслав Константинович, «деструктивные отношения» – не ведущие ни к чему хорошему... Так что, повторюсь, удачи.       – Спасибо... – виновато пробормотал Гриф, теребя руками пакет с подарками и чувствуя, что он его не заслуживает.       – У-бе-га-ю!       – Постой, Ника! Я провожу тебя до вестибюля...       В деревне Н. всё шло своим неторопливым чередом. Соседи обсуждали друг с другом грядущие морозы и новые осадки в виде снега, дети баловались на детских площадках и на мшистых опушках леса, а Ирма всё ещё сидела дома, не желая никого и ничего видеть. Разве что изредка она прогуливалась до рынка, уставая от общества мамы, и разведывала какие-то вещи у Джокера. Он ей тут же докладывал всё, что знал, то есть практически ничего толкового: Виктория Васильевна с Соней подозрительно заперлись в доме и даже носа на улицу не высовывают с вечера первого ноября – следовательно, про Грифа ни слуху, ни духу; Енот всё ещё прячется от родителей у Джо и спит в его комнате на соседней кровати с шатром; Каспер с отцом, оставив щенка Чарли соседям, поехали в город на обследование к мозгоправу; Дизель с Леопольдом тоже были не в деревне, а разъехались каждый в свой институт, дабы объясниться там, где они пропадают который день подряд. Про Зелёную с Соломоном Джокер почему-то ничего не знал, но и они скорее всего разбирались со своими вузами или местами работы. Единственная конкретная новость, которую Джо донёс до Ирмы за эти дни – это пропажа его деревянной рыбацкой лодки, на которой ребята, судя по его словам, долгие годы изображали волшебную Тень. Это была довольно странная новость: лодка пропала, сам костюм тоже пропал. Как будто бы этот костюм в один прекрасный день ожил и самостоятельно сбежал от своих хозяев...       В остальное же время Ирме было стыдно за то, что они – друзья Грифа – сидели каждый по домам и бездействовали. Было стыдно, что они так далеко от него, а ведь ему вполне возможно страшно или одиноко. Было тоскливо оттого, что Гриф до сих пор никому не отвечал. Шесть раз за эти пару дней Лиса выходила в посёлок, где есть сотовая связь, но ни разу из этих заходов от больного не пришло ни одной смс-ки. Это не могло не наводить на неприятные опасения насчёт его зрения, и Лиса часто чувствовала в своих глазах щипучие слёзы от этих мыслей. «А ведь мы с ним договорились посмотреть на рассвет с моего балкона. Как это теперь исполнить?»       Вера Сергеевна неумело пыталась утешать свою дочь: покупала ей на рынке шоколадки, щекотала, заваривала ей чай, пыталась отвлечь дочку разговорами об абстрактном. Но Ирма ничему из этого не поддавалась – только мрачно бубнила и пряталась в какой-нибудь тёмный и пахнущий сыростью угол. Печка на первом этаже хрустела и чавкала поленьями. Из щелей топки была видна рыжая каёмочка дрожащего пламени, которая словно иногда подмигивала Лисе. За бревенчатыми стенами скреблись последние, ещё не спрятавшиеся от холодов, мыши. У Веры Сергеевны над ухом опять шипело радио, правда в сегодняшний день оно сбивалось на помехи ещё чаще, чем обычно, поэтому писательница со словами: «Да чтоб тебя, чертовщина ты престарелая!» – ежеминутно дёргала и крутила коленчатую антеннку.       – Ты её сейчас сломаешь, – констатировала из кресла Лиса занудным голосом. – Смирись с тем, что сегодня нам придётся прожить без радио. Всё равно по нему ничего полезного не говорят...       – По нему хоть что-то говорят, – раздражённо отозвалась мама Ирмы. – А ты вроде и есть, а вроде и нет тебя – молчишь там в своём кресле, как партизан.       – Зато теперь поймёшь, каково иногда мне в твоём обществе, – равнодушно отвечала Лиса и утыкалась нечитающими глазами в незнакомую ей книгу.       – Послушай, – оторвалась наконец писательница от радио и компьютера, – всё будет хорошо с твоим Грифом. Ты его не видела всего два дня, а уже...       – Не «всего», а «целых», – процедила рыжая девушка. – Это сорок восемь часов. Это практически вечность, и вся эта вечность заполнена неизвестностью. Вдруг он там умер уже?       – Ничего он не умер, я тебя уверяю. От этой болезни не бывает летальных исходов... Если ты так волнуешься, то поговори с его родными.       – Как будто бы я не пыталась этого делать...       – И что они тебе говорили?       – То же, что и ты!       – Ну вот, видишь?       – Не вижу! Это считай, что ничего не говорили – никаких конкретных новостей. Отца Грифа всё никак не отловить – он вечно куда-то ездит, – а Виктория Васильевна только бродит и улыбается, как не вменяемая. А сейчас она вообще пропала и ни на секунду из дома не выходит...       – Просто наберись терпения, Ирма.       – Мам, ну какого ещё терпения? – откинула Лиса от себя книгу с досады. – Ты хоть понимаешь, что мы послезавтра уедем в город?.. Это значит, что я его теперь очень долго не увижу. Не обсужу с ним всё, что собиралась, и даже не попрощаюсь!.. Какое тут терпение?..       – Да ты, похоже, серьёзно его полюбила, – настороженно пробормотала Вера.       – А ты как думала, блин? – сердито всхлипнула Лиса, утерев красный глаз кулаком.       – Не «блинкай» мне тут... Но я не ожидала, что люди в пятнадцать лет способны на какие-то серьёзные чувства... И всё-таки меня беспокоит ваша разница в возрасте, доча.       – Да нечего там беспокоиться. Гриф нормальный, сотый раз говорю... В моральном плане нормальный. В физиологическом же он теперь конкретный инвалид...       Лиса сидела на кресле, ссутулившись и повесив руки вдоль тела так вяло, что казалось, рукава её свитера опустели. Хвостики с «петухами», поникшие глаза и мешки под глазами. «Бедный ребёнок, – думалось Вере Сергеевне тоже чуть ли не со слезами. – У неё каникулы, отдых, а она хиреет, как распоследняя несчастная вдова. И самое-то ужасное то, что я ничем не могу ей помочь...»       В стену дома, у самого крыльца, внезапно раздался стук. Лиса поднялась на ноги быстрее матери и поплелась, шаркая тапками, на веранду. Там было холоднее, чем в гостиной, раза в три, поэтому Ирма съёжилась и сердито выдохнула надутыми щеками воздух. «Проклятая холодина... Как зимой». Отперла входную дверь и неожиданно для себя увидела перед собой свеженького и румяного Каспера, который снова был со своим колючим чёрным хвостом, но почему-то в короткой куртке, защитных налокотниках и наколенниках – как мотоциклист. Выглядел он тут совершенно не к месту, будто Мерлин Мэнсон на картинах Шишкина, поэтому Лиса не сразу заговорила, а прежде тормознуто водила по Касперу глазами и хмурилась.       – Ну, привет, – улыбнулся он и шмыгнул замёрзшим носом. – А я тут за тобой приехал. Извини, что без предупреждения, но ты очень нам нужна.       – Привет... Погоди – ч-чего? Ты за мной?       – Ну не за Верой же Сергеевной. Ты чего так зависаешь? Словно только проснулась.       – Да я... не спала я... Погоди, дай я твои слова обдумаю, а то ты как снег на голову упал, – она помассировала свои тяжёлые виски и ещё раз посмотрела на друга. – И зачем я вам так внезапно пригодилась?       – Дело мы одно придумали, – почему-то хитро улыбался парень и нетерпеливо, как ребёнок, подпрыгивал на носках ботинок. – Тебе точно понравится.       – Прости, но я без Грифа никаких дел делать не хочу. Настроение не то... – и она потянула дверь за ручку на себя.       – Постой, ты не так меня поняла! – Каспер поймал дверь, пока она не захлопнулась у него перед носом. – Это как раз связано с Грифом.       Лиса пару секунд вглядывалась в серые и задорные глаза Каспера, словно хотела понять, в чём дело, быстрее, чем он ей об этом поведает.       – Любопытно... И что, я прямо сейчас должна с тобой куда-то пойти?       – Поехать, если быть точным – там мотик во дворе.       – Ты умеешь на мотоцикле ездить? – слегка улыбнулась она и саркастически вскинула бровь.       – Да вот, Гриф этим летом учил.       – Ну надо же. А ты круче, чем кажешься на первый взгляд, Кас-ананас, – и она по-дружески пихнула его локтем. Дохлого Каса качнуло, но он улыбнулся.       – С чего это я – ананас, прошу прощения?       – А ты в зеркало на свой хвост посмотри и поймёшь, – еле сдерживая смех, отозвалась девушка и прервала сама себя. – Ладно, я сейчас соберусь по быстрому. Думаю, мама будет не против, если я ненадолго проветрюсь.       – Вообще-то... это будет надолго, – сконфузился Каспер, водя подошвой ботинка по крыльцу. – До темноты, скорее всего.       – Ёлки-палки, Кас. Да ты всё сильнее меня интригуешь! – повеселела Лиса и стала двигаться резче и живее. – Ты пройди пока в дом – что ты, так и будешь стоять на пороге, как бедный родственник? Заходи, заходи. Стесняться он удумал. Тапки надень вот и проходи в гостиную, заодно и погреешься...       Оставив Каспера с мамой за чаем, Лиса удрала в свою комнату, чтобы переодеться во что-то более приличное. Перезаплела себе волосы, намазала блеском губы – одним словом, навела себе лёгкий марафет. Сбежала вниз с сумочкой через плечо и стащила Каспера со стула, не дав ему допить с Верой Сергеевной чай.       – Мы торопимся! Пока, мам! – крикнула напоследок Лиса, и они с Касом выскочили на морозную улицу, обдающую горло хвоей и мятой.       – Деньги есть у тебя, Лисичка?       – Немного... А зачем это?       – Да это я так... Объяснять долго.       – Ну ладно. Так куда сейчас?       – Сначала – к Джокеру. Я как раз от него к тебе приехал. Там будут все наши – все те, кто был первого в хижине. Обсудим план действий – и возьмёмся за дело.       – Так что это за дело такое, ты мне скажешь наконец?       На этот вопрос Каспер только хитро ухмыльнулся и протянул Лисе чёрный мотоциклетный шлем.       – Сюрприз.       – Ах ты, чёрт... Кстати, как твой врач? К которому вы с папой ездили? – пыталась отвлечь сама себя от интриги Лиса.       – Да никак, там ничего интересного. На таблетках теперь буду сидеть и всё... А вообще, со шлемами на голове это не очень удобно обсуждать. Давай уже у Джокера дома поговорим, ладно?       – Ладно, фиг с тобой. Всё темнишь и темнишь, – Лиса запрыгнула на заднее сиденье мотоцикла. Каспер сел спереди и завёл двигатель. Они оба хорошенько уселись и затем с треском укатили по пыльной дороге в сторону восточной деревни. «И снова навстречу приключениям!» – невольно мелькнула у Лисы в голове весёлая мысль...