Тропа Койота

***

      ... Полупустой автобус вновь вот-вот отчалит от одной из остановок. «Кажется, сейчас это была Народная улица?» Молодая девушка в очках с большими линзами имела давний страх заблудиться и пропустить свою остановку. Из-за плохого зрения у неё были проблемы с узнаванием окрестных пейзажей. Но через секунду после закрытия автоматических дверей голос из динамиков и правда объявил Народную. Девушка облегчённо выдохнула и протёрла пальцем заиндевевшее окно. «Ну и морозец! Отличная погодка, как раз в Новый Год. Сесть бы сейчас на скамейку с мольбертом и рисовать заснеженный Петербург. А я вместо этого еду по делам в скучном автобусе. Тут даже нарисовать некого: все лица простые и рабочие. Вот пенсионеры в ещё советских ушанках, вот усталые женщины с безвкусным макияжем. Вот девчонка-эмо с чёлкой на глазу, которая, как и все они, скорее всего сейчас слушает Стигмату*. Что ни человек – всё не портретные лица! Ни у кого нет огня в глазах. А ведь сегодня – праздник...»       Девушка вздохнула и прищурилась на замёрзшую напрочь Неву, над которой она сейчас проезжала по Володарскому мосту. На льду реки одиноко темнела пробитая какими-то суднами борозда. Дальше Невы художница не видела ничего, только смазанные огни фонарей, сотен фар и гирлянд. «Пора уже менять очки...» Кондуктор в рыжем жилете приставала к только что вошедшим и после оплаты с их стороны монотонно гнусавила: «Ваш билетик – держите, пожалуйста».       – Папа! Папа, смотри! А у меня счастливый билетик! – радовался маленький мальчик, показывая отцу цифры на жёлтой бумажке билета. Отец погладил мальчишку по шапке и ответил:       – Новый Год, Шурик, на то и есть, чтобы в него случались чудеса.       «Какие там чудеса? – мрачно думала художница в очках. – У меня этот день ни разу не чудесный. Разве можно назвать чудесами ссору с мамой и так не вовремя случившуюся поломку унитаза? Квартиру залило канализационной водой, сантехники тридцать первого не работают – и весь праздник коту под хвост... Теперь ещё и паркет дыбом встанет от влаги. Ну что за непруха? Где мои чудеса, Дедушка Мороз?»       Пока девушка печалилась об испорченном дне, автобус проехал целую остановку. Остановился уже на левом берегу Невы и раскрыл двери, напустив в салон холода. «Ну вот, сейчас ещё с метро набегут. И буду я ехать до дома, как селёдка в бочке. Потрясающе...» Народу и правда ввалилось много: и мальчишки с громко орущей из телефонов музыкой, и мужчины средних лет, которые, судя по шедшему от них запаху, уже начали праздновать, и снова пенсионеры. Последних развелось прямо-таки пугающее количество. Одной из пожилых старушек помог забраться в автобус какой-то парень. Одной рукой он держал бабушку под локоть, а во второй нёс её котомку на колёсиках.       – Ох, спасибо тебе, внучек! – благодарила его она. – Услужил. Дай Бог тебе здоровья, и всем твоим родным тоже! Уж и не знаю, как бы я сама сюда с моим чомоданом вскарабкалась, хе-хе.       – Не за что, не благодарите. Мне совсем не сложно, – отвечал парень, одетый словно лыжник, только что сбежавший с соревнований. Дверцы автобуса схлопнулись, и прозвучало объявление, что следующая остановка будет на Ивановской улице.       – Молодой человек, за проезд оплатите, пожалуйста! – прогнусавила кондуктор, прочавкав сапогами по натёкшей на полу уличной грязи. «Ну кто же так говорит: "Оплатите ЗА проезд"? Тогда уж просто: "Оплатите проезд" или "Заплатите за проезд". Такая взрослая, а безграмотная. Или просто я – зануда...»       Юноша-волонтёр шустро вытащил из кармана куртки деньги, заплатил и получил такой же билетик, как у мальчика Шурика. Старики, видевшие, как юноша помог одной из их соратниц, тут же стали к нему расположены и принялись активно звать его сесть на сиденье рядом с ними. Скромняга долго отпирался из вежливости, но в итоге его всё же заставили сесть.       – Ох и жарко, правда, товарищи? – оттянула ворот шубы только зашедшая и уже сидевшая старушка. Парень тем временем укладывал в ногах свой рюкзак. – Хорошо-однако автобусы топят. Лучше, чем мою квартиру...       – И не говорите: мне, вообразите, в мои годы каждую зиму приходится по несколько часов торчать в общественном транспорте только чтобы погреться! – ворчливо вздохнул дед в ушанке и с газетой. – Ох и печёт, право слово, – он поморщился и развязал на своей шее шарф, а парень, сидевший возле него, решил снять шапку.       Как только он это сделал, у девушки-художницы даже в глазах потемнело от его неожиданной внешней красоты. Она незаметно сняла очки, протёрла их перчаткой, а когда вновь нацепила их на переносицу, принялась внимательно изучать этого юношу. «И откуда его такого сюда занесло? Прямо глаз не оторвать! Ему бы белого коня в придачу – и всё, вылитый принц!» Из-под снятой шапки по его плечам рассыпались светлые мягкие волосы, бывшие всего-то на пару тонов темнее, чем его лицо. «Да, лицо и правда очень бледное. Почти белое, но это даже неплохо. Наоборот, от такого веет возвышенностью, породой голубых кровей...» Глаза у парня были тоже какого-то светлого цвета – то ли серые, то ли голубые, то ли зелёные – девушке с её расстояния было не разглядеть конкретно. «Вот это – идеальный человек для рисования портрета. Его мне словно сам Господь послал! Нужно как-то его сфотографировать, а дома с фотографии его срисую. Нет, ну бывают же люди... И почему я родилась такой уродиной?»       Девушка воспользовалась моментом, пока на неё никто не смотрит, встала со своего места и перебежала в другой угол салона. «Теперь он сидит ко мне вполоборота – моё любимое положение для портретов!» Поглазев на тонкие черты его лица ещё пару мгновений, она всё-таки осмелилась вытащить из кармана свой телефончик. Прицелилась в парня камерой, взяла его лицо в фокус и нажала на кнопку «сделать фото». К величайшему своему сожалению, перед тем, как включить камеру, девушка забыла отключить звук на телефоне: громкий щелчок спалил её с потрохами, и весь ряд пенсионеров вместе с прекрасным златоволосым Принцем поднял на дурёху глаза. Она тут же ощутила, как горит и краснеет всеми частями головы, и замерла в смущённом ступоре.       – Милая девушка, – начала нравоучительную речь старушка в таких же огромных очках, как у самой художницы, – вы вообще понимаете, что фотографировать людей исподтишка – не культурно? Вам нужно было спросить хотя бы нашего согласия, а потом снимать. Мы бы с радостью вам попозировали.       – Я... Я... Про-простите, – мямлила та, крепко сжимая свой дурацкий телефон и до смерти боясь смотреть в лицо Принцу.       – А то мало ли в каких целях вы наши фотографии используете? – обиженно поправил на макушке ушанку старик с газетой.       – Я... я... не в-вас хотела сф-сф... – всё ещё лепетала художница, с каждой секундой всё сильнее желая повеситься со стыда. В её бормотании старики верно угадали истинную цель девушки и хором повернули головы на красивого юношу. Он внезапно столкнулся глазами с девушкой, и та почувствовала приближение у себя инфаркта. «Как же я перед ним опозорилась!..»       – Так вот как сейчас принято знакомиться у молодёжи? – ядовито спросил молчавший до сих пор старичок, у которого нос загибался концом вниз, а подбородок – вверх, навстречу носу. – Вместо того, чтобы подойти-поговорить – щёлк на фотоаппарат, как партизан, и готово? Так, что ли?       – Я не чтобы познакомиться, – и девушка уронила руки вдоль тела. Голос несчастной дрогнул в предверии рыдания. – Просто я художница. Мне для портрета надо было... Простите...       – Всё равно стоило спросить его!.. – начала было заново бабуля, но Принц вежливо остановил её жестом и ответил сам - приятным приглушённым голосом, обращаясь к художнице на «вы»:       – Ничего, я не против того, чтобы вы меня фотографировали. Я вовсе не обижаюсь. Всё хорошо, – и он ободряюще и чертовски очаровательно, по-мнению девушки, улыбнулся ей. Она улыбнулась дрожащими губами в ответ, но чувство стыда при этом никуда не исчезло – в основном из-за немого осуждения в глазах стариков. Девушка, больше не находя, что сказать им, развернулась и стремительно ушла к своему сиденью. Юноша проводил её сочувственным взглядом, чувствуя, что бедолага в данный момент ощущает себя жутко опозоренной.       Девушка тем временем уткнулась в свой блокнот, достала из кармана огрызок карандаша и решила с головой окунуться в рисование на весь остаток пути, дабы не вспоминать произошедший с ней позор. «Тоже мне чудесный день... Чем я такое заслужила? Почему я вечно так не нравлюсь людям?» Смахнув с глаза выступившую слезу, она сосредоточилась на получившемся фото и принялась кропотливо срисовывать его. Аристократическая форма головы, прямая осанка. Почти белые волосы, блестевшие на свете ламп, и печально прикрытые глаза. В ногах – рюкзак, а в руках с длинными пальцами – сжатая в комочек шапка. «Какой же красивый этот человек. И, судя по всему, добрый: он хотел меня поддержать своей улыбкой... Интересно, сколько ему лет? Как его зовут, где живёт?»       Художница украдкой приподняла лицо и снова увидела его напротив, между двух старческих затылков. Он уже, как ни в чём ни бывало, общался с сидящими вокруг него пенсионерами. Улыбчивый, ясный – одним своим присутствием он озаряет этот чумазый автобус, как Луна особо чёрную ночь. «Даже стыдно, что ему приходится ехать в таком грязном транспорте. Была бы у меня в руках швабра, и я тотчас принялась бы мыть полы вокруг него... И всё-таки, как же я люблю таких людей: сияющих изнутри. Наверное, это потому, что я всегда мечтала быть одной из них, но никогда ей не была».       Как только они проехали Сортировочный мост, у Принца в кармане запищал телефон. Он извинился перед стариками и поднялся со своего места. Закинул на плечо тяжёлый походный рюкзак и ответил на звонок с дурашливым выражением лица и к тому же не своим голосом, а жутким басом:       – Алло, кто это звонит? Гриф сейчас занимается, перезвоните завтра.       Выслушав чей-то ответ с другого конца провода, он засмеялся и перестал кривляться:       – А тебя не проведёшь... Я сейчас еду... На автобусе, на чём же ещё? С электрички я давно сошёл... Да откуда я знаю. Сейчас спрошу, – и он, отодвинув от головы телефон, спросил у тех же пенсионеров. – Простите, а где мы сейчас? Что это был за мост, не подскажите?       – Сортировочный мостик был, сынок.       – А ты что, не местный, парень? – спросил дед с газетой удивлённо.       – Не местный: я только-только из Карелии, – протараторил он шёпотом. «Из Карелии...» – повторила девушка про себя, как молитву.       – Ух ты! Карелия – хорошее место, правда больно далёкое. Примерно десять часов ехать до самых отдалённых её уголков, да, молодой человек?       Принц закивал с понимающей улыбкой. Старики заохали и принялись обсуждать между собой тот регион, а парень продолжил телефонный разговор, который художница, сама не зная, зачем, решила подслушать.       – Сортировочный мост, мне сказали... Ага... Направо – запомнил. Да что ты в самом деле – не заблужусь я! Словно я в Питере не был... Да ну тебя! Я ей подарки везу, а она обзывается... А вот не получишь их теперь. Верну их Деду Морозу и скажу, что Лиса в этом году не заслужила, – строя из себя обиженного до глубины души, Принц всё равно улыбался в трубку и с предвкушением вглядывался в город за запотевшими окнами. Художницу слегка кольнуло то, что объект её восхищения говорит с какой-то девушкой. «А чего я ожидала, собственно: что такой юноша будет существовать без второй половинки? Не возможно...» Она вздохнула и продолжила ловить каждое его слово. Каждый вздох.       – ... Ладно, наболтаемся ещё вечером, – сказал он собеседнице, – а то я из-за тебя сейчас мимо проеду... Так да, уже проспект Славы сейчас будет... Скажи, кстати, Вере Сергеевне, чтобы она готовила большую тарелку: меня тётя Ксюша пирогами нагрузила – будь здоров!.. Ага. «Сядь на пенёк – съешь пирожок» – это сегодня прямо про меня... – он чему-то негромко засмеялся, сверкнув зубами.       – Ну всё, давай. Отключайся, я через десять минут уже точно приду... До встречи, Лисичка.       Принц убрал телефон в карман, продолжая улыбаться влюблённой улыбкой. Поправив рюкзак, он, не торопясь, тронулся к самой первой двери, возле которой как раз пряталась пристыженная художница. Она вздрогнула, заметив приближение своего волшебного натурщика, и нагнула голову ниже над рисунком, делая вид, что она никого вокруг не видит. Продолжала рисовать дрожащей рукой и стирать резинкой лишние штрихи. В динамиках телефонов той самой группы мальчишек всё ещё раздражающе ревели песни. В данную минуту – Чёрный бумер. «Так бы и дала им подзатыльника. Не вовремя они со своей попсой...»       – Красиво получается, – тихо проплыл над головой художницы голос того самого Принца. От страха её живот схватило мелкой судорогой. Девушка вскинула на него лицо с огромными очками, делающими её похожей на насекомое, и вновь увидела его тёплую улыбку.       – Даже лучше, чем в жизни, вышло, – усмехнулся он, кивнув на рисунок. Художница, в конец смутившись, пробормотала:       – С-спасибо... Хочешь, я сейчас дорисую его и отдам тебе?       – Нет-нет, что ты. Оставь себе. Кто я, чтобы хранить дома свои портреты? Немного самовлюблённо вышло бы, не так ли?       – Ага, верно...       – Меня на самом деле очень часто пытаются сфотографировать. Кто-то это делает, потому что испытывает ко мне симпатию, кто-то – для компромата... Но ещё никто не фотографировал меня, чтобы нарисовать... Ты – первая, кто сделал это ради искусства.       Художница, не найдясь, что сказать от радости, улыбнулась и сильно покраснела, теребя в пальцах карандаш. Когда автобус уже подъезжал к остановке, она осмелела и спросила напоследок:       – А... А можно спросить, как тебя зовут?       – Конечно же: я – Гриф. А ты?       – Аня, – снова зарумянилась она, чувствуя, как по каждой её вене растекается счастье.       – Что ж, с наступающим тебя, Аня. Хорошего вечера, – это было последнее, что он сказал ей. Автобус встал, дверцы распахнулись, и парень, нацепив обратно на голову шапку, махнул девушке рукой и спрыгнул на улицу.       – С Новым Годом! – опомнившись, крикнула вдогонку Грифу Аня и долго ещё смотрела ему вслед, когда автобус отправился дальше. Она ничего не знает о нём кроме того, что он – Гриф из далёкой Карелии. Но она точно была уверена в одном: он сегодня и стал для неё тем самым новогодним чудом, которого она так просила. Он подарил ей вдохновение, своё фото в профиль и добрые слова, которые она не часто получает от противоположного пола. «Спасибо тебе, Дедушка Мороз!..»

***

      С того самого пятого ноября прошло много времени: весь учебный ноябрь, весь учебный декабрь. Прошла и часть зимних каникул, на которых я ничего не хотела, кроме как отоспаться от школы. И вот наступил долгожданный новый год – тридцать первое число. Особенный день, когда папа с самого утра ходит с мишурой на шее, а мама стучит на кухне ножом, нарезая русский салат – он же оливье. Мигает и блестит ёлка, обмотанная гирляндами и дождиком. Пищит и чирикает Гиви, тыкая клювом маленькую деревянную ёлочную игрушку, которую мы вчера повесили ему в клетку – пусть и у него тоже будет праздник. С утра трезвонит домашний телефон – до каждого из нас пытаются дорваться с поздравлениями родственники. Папа с ними говорит на норвежском и после каждого такого разговора восклицает, как он соскучился по горным лыжам. Мама говорит со своими, соответственно, на русском, но часами, отвлекаясь от праздничных блюд. В такие моменты на вахту приходилось вставать мне и стругать остатки картошки с курицей в общую миску. По первому каналу шла ежегодная и традиционная «Ирония судьбы», а из радио в гостиной доносился русский рок, которым папа заглушал для себя мамину телефонную трескотню: Сплин, Кино, Пикник, Наутилус – все дела.       Победив салат и снова сдав пост у кухонного стола маме, я с папой отправилась в магазин за сливками и мандаринами. Мы были весёлые и бодрые, поприветствовали на лестничной площадке куривших соседей, затем бабушек у подъезда и направились к продуктовому, в котором тоже дружелюбно поздравили кассиров. Одной из кассирш папа даже сделал комплимент – привычный для него номер. И как его мама не ревнует? Я бы точно ревновала. Набрав мандаринов, апельсинов, сливок, бенгальских огней и пару запасных хлопушек, мы двинулись в обратный путь.       По дороге папа забежал в цветочный и купил нам с мамой по небольшим, но красивым букетам – романтик чистой воды. И вот так – я с букетами, а папа с сумками – мы вернулись домой и были очень мило встречены мамой. У неё вечно крышу сносит от цветов, и этот раз не был исключением. Свой букетик я унесла к себе в комнату и поставила там в вазу на компьютерный стол. Поглядела в окно – на заснеженный двор, полный детей, – потом поглядела на свою стену в плакатах, куда теперь пристроился и Касперов рисунок, и плюхнулась на кровать, решив ненадолго порефлексировать. Не грех, в конце концов, заняться подобными вещами к концу года.       Что же у меня было в этом году?       Ой, да много чего. Но основное, конечно же, случилось осенью в деревне. Это не то, что ступень в моём развитии – это целый огромный этап, который изменил меня до неузнаваемости. Когда я пришла первый день после осенних каникул в школу, мне сказали, что я стала старше выглядеть. Не знаю, стоило ли это воспринимать как комплимент или как оскорбление, но тогда я на это машинально сказала «спасибо», на чём дело на время и кончилось. Но потом я и сама начала ощущать в себе перемены, так как мои одноклассники стали казаться мне намного младше, чем они были в первой учебной четверти. Все – натуральные дети, которые дико реагировали на романтику и предпочитали не загадывать свою жизнь наперёд, а жить одним лишь сегодняшним днём. Мне с ними сделалось скучно, и теперь-то я осознала, каково таким же девочкам, как я – тем, которые общаются или же встречаются с людьми старше их самих.       Правда, как оказалось, это были ещё не самые худшие последствия моей новой дружбы: про меня начали ходить, мягко говоря, нелицеприятные слухи, которые мне даже пересказывать не хочется. Зря я, конечно, язык распустила и ляпнула, что в моей компании было так много мальчишек. Пошлые сплетни переходили от класса к классу, расползаясь на всю параллель. Затем по всей школе, а затем и по учителям, которые говорили про меня, не стесняясь, что я «ни ровен час в подоле принесу». Меня прямо злоба берёт, что они все мою дружбу с ребятами настолько опошляют и чернят. Ну что за люди, Боже мой? Им бы только иметь, кого унижать. Козу отпущения нашли, видите ли... В целом, всё и так понятно, верно? Я теперь – местный эквивалент Доминики Аркатовой, хотя я себя таковой ни на йоту не считаю. И «подола» никакого не будет – хоть руку на отсечение отдам.       Несмотря на всю эту школьную сплетническую и завистливую гадость, я по прежнему с удовольствием поддерживаю связь с моими деревенскими и даже пару раз встречалась с ними в городе. В один из выходных они как-то договорились со мной и приехали всей кучей в центр города, на Гостиный двор. Там мы и встретились и практически тут же направились осуществлять старую мечту Каспера и Джокера – устраивать несанкционированный рок-концерт на улице Питера. Мы расположились с инструментами рядом с Эрмитажем, а точнее у арки Главного Штаба – там неплохая такая акустика. Расставили небольшие барабаны, за которые сел Джо с нарисованной на щеке звездой, как у участника группы Кисс. Подключили гитару, на которой играл Гриф. Ну и к микрофону поставили Каспера – нашу заранее загримированную Зелёной рок-звезду. Леопольд вёл съёмку, а оставшиеся из нас просто хлопали и любовались.       Как сейчас помню, что Каспер быстро привык к «сцене» и к условиям исполнения музыки под открытым вечерним небом. Он абстрагировался от стеснения и пел песни группы Линкин Парк от всей души, наслаждаясь моментом и отыгрывая мимикой каждое слово. Джо так распирала гордость за друга, что он чуть не забывал подыгрывать ему на своих барабанах. Гриф играл, опустив голову и не отвлекаясь, но всё равно улыбаясь из-за Каса краешком рта. Через несколько песен вокруг начал собираться народ, которому явно нравилось то выступление. Я всегда думала, что подобными вещами петербуржцев уже не удивить, а оказывается не тут-то было. Музыка – это то, от чего люди не устают и чего им всегда мало. Так наши пели и пели, играли и играли, пока репертуар не иссяк. Я не могла не улыбаться от того факта, что по большей степени зрителями становились девушки, и радовалась, что у Каса начинают появляться фанатки. Некоторые песни они даже просили исполнить на бис, на что мои друзья охотно соглашались.       Всё в тот день было хорошо и гладко, но ровно до десяти вечера. В десять к арке подошла компания явно не трезвых товарищей, которые начали ругаться на нас за шум, а затем и вовсе развязали со всеми нами драку. Большинство из хулиганов Гриф быстро разогнал, но некоторые всё же прицепились к Джо и особенно к Касперу, не оставив их без увечий. В тот момент случилось легендарное и даже в какой-то степени романтичное событие: из толпы «фанаток» вдруг вышла одна, которая оказалась мастером спорта в каком-то из видов борьбы, и неподражаемо отбила из рук неприятелей побитого Каспера. Подсчитывая после битвы «потери», мы выяснили, что Джокеру разбили висок, Касперу – нижнюю губу и нос, а Гриф, наоборот, разбил всё выше перечисленное врагам и только немного ободрал костяшки на руках. Енот вывихнул запястье, Соломон же умудрился получить болезненный удар под глаз, который вскоре начал становиться сиреневым и заметным фингалом. Леопольд ушиб колено, Дизель ушиб столько всего, что и не перечислить. Принимали участие в драке даже мы с Зелёной, за что потом получили люлей в устной форме от Грифа с Соломоном. Зелёная отделалась пощёчиной от одного из уродов, а меня сильно схватили за волосы, после чего Гриф выбил тому товарищу всё, что можно было выбить. Вот это настоящая любовь, не так ли?       После заварушки у Эрмитажа мы – все такие «красивые» – были вынуждены перекочевать в дешёвую и просторную столовую. Отмылись там от крови в туалете и дружно поели на скромные деньги. У Каспера с тех пор завязались тесные и, насколько я знаю, романтичные отношения с той самой дамой-спасительницей, которая оказалась его ровесницей и на деле очень образованной и мудрой девушкой по имени Лена. Мне она понравилась – только такая Касу и нужна, чтобы вовремя остужать его горячий, экспрессивный нрав или же наоборот, чтобы вытаскивать его из упадочного состояния. Такого мнения придерживалась не одна я: Зелёная с Соломоном отреагировали на Лену, как на невесту их собственного сына, и благодарили и хвалили её, как могли. Потешное было зрелище. А то, с каким недоумением на них тогда смотрел Каспер, надо было видеть вживую. Ночевали мои друзья в тот день в каком-то хостеле, перед этим попрощавшись со мной и обменявшись номерами с фанатками. Эх, было время в ноябре...       Какие, кстати, ещё есть новости в деревне? Ну, к примеру, то, что Соломон с Зелёнкой собираются сыграть свадьбу по весне. И меня на неё обещались пригласить. У Димки развелись родители – всё-таки оказалось, что они живы. Милана с Ильёй всё ещё сохраняли статус сладкой парочки – мне до сих пор очень жаль, что я не могу наблюдать за этим живьём. Мама Грифа с Соней неожиданно приняла статус «без вести пропавшей», что, к моему удивлению, не сильно расстраивало семью Лефлеров. Напротив, они сплотились пуще прежнего и сильно работали над своими отношениями, так как сохранить хоть какую-то семью для них стало важнее, чем поминать старые обиды. Владимир Вольфович всё ещё главный в деревне и всё ещё охотится в чащах леса. Соня, жившая до Нового Года в интернате, почти закончила принимать курс каких-то лекарств и теперь стремительно шла на поправку. Возможно, в грядущем году ей даже разрешат перейти в обычную школу. Как говорил мне неделю назад Гриф, Соня после прибытия на зимние каникулы домой стала активнее, румянее и веселее. Ловко бегала и прыгала и стала гораздо реже скорчиваться во что-то нелепое. Обычный ребёнок теперь с виду, здоровый. Отец Грифа в ней души не чаял и, вроде как, так сильно взялся за её воспитание, что сам изменился практически до полной неузнаваемости. Живёт одной лишь дочерью... ну и немного сыном, просто сын-то уже взрослый и в воспитании давно не нуждается.       Сам Гриф тоже поменялся и явно в лучшую сторону. Поводами для этого, я так полагаю, стали ноябрьский приступ глаукомы, ну и, как бы это самоуверенно ни звучало – я. Да, любовь делает с людьми чудеса. Гриф стал чаще гулять как с сестрой и отцом, так и с друзьями. Стал легче и с бóльшим удовольствием учиться в своём институте. Стал делать зарядку и два раза в неделю кататься по окрестностям на лыжах. Бросил курить, ни разу не пил ничего алкогольного и набрал несколько килограммов мышц за счёт спорта. Теперь – я помню это по последней нашей встрече – он стал выглядеть намного здоровее, живее и инициативнее, чем раньше. А по поводу того, что ему больше нельзя водить машину из-за узкого поля зрения, он мало унывал. Даже не унывал вовсе, я бы сказала.       Лёша всё ещё учился в интернате и изредка звонил мне прямо оттуда, рассказывая весёлые истории с перемен и тихих часов. Дизель подрабатывал в какой-то мастерской по сборке мотоциклов. Леопольд робко налаживал свои отношения с Евой, пристроился работать в библиотеку и стал сменщиком Каспера. Енот всё ещё жил у Джо и, по-моему, не слишком торопился от них съезжать – слишком у Джокера была уютная и дружная семейка. Правда родители нашего Некроманта всё же прознали о том, что он нашёлся и снова живёт в деревне, и посчитали для себя унизительным то, что их сын предпочитает своей семье чужую, соседскую. По началу они бунтовали и зазывали сына домой угрозами, а зачем и вовсе начали запускать по деревне слухи о том, что Енот и Джо (выражаясь метафорами) – «товарищи цвета безоблачного неба». Словом, уроды-Дроздовы применяли в войне со своим сыном самые мерзкие приёмы. Очевидно, что против них сработают только такие же ответные гадости: в один прекрасный вечер к ним домой наведались Гриф, Соломон и Дизель, и каждый со своими отцами. Внушительная шестёрка, я бы сказала. Особенно если они хмурые, в кожаных куртках и заявляют, что у них к Дроздовым «есть один серьёзный разговор». Мне действительно жаль, что я не видела этой сцены – так хотелось бы позлорадствовать над этими извергами, которые столько лет мучали своих детей и своими стараниями выжали обоих из дома... К слову, Дроздовы больше ни разу с тех пор не возникали – испугались последнего китайского предупреждения.       Где-то двадцать первого декабря старшие ребята поведали мне как своей о том, что они провели «обряд посвящения» у моих мелких бандитов. Те ожидаемо стали их наследниками и в ближайшее будущее займут посты моих стариков, время которых, можно сказать, ушло. Отныне моих маленьких друзей звали иначе – им тоже достались какие-то клички, но какие именно, я пока что не выучила. Не скоро я привыкну к таким переменам, но, думаю, это дело наживное.       ... А всё же странно я рефлексирую: почему-то не о себе, а о друзьях и о деревне. Хотя, у меня самой всё равно нет ничего такого, над чем можно было бы долго думать и ломать мозги. У них вот такое есть, загадок и новостей – вагон и тележка. А моя жизнь – самая простая и будничная, и она такой бы и осталась, если бы не поездка в ту самую деревню...       На часах тем временем пять часов. Резко осознав, что Гриф уже где-то едет на встречу ко мне, я взбодрилась и больше не смогла лежать и думать – тут же вскочила и с колотящимся сердцем принялась выбирать себе наряд на вечер. Выпотрошила весь шкаф, горой свалила одежду на кровать и принялась прикладывать к себе то одно, то другое своё платье. Их у меня было не очень-то много, но всё же какое-то более-менее красивое – нежно-зелёного цвета – мне удалось отыскать. Дальше я начала суетливо бегать по комнате, наводя порядок трясущимися руками, а затем вылетела в прихожую к туалетному столику и принялась наскоро краситься, делая своему отражению забавные гримасы.       – Эх, растёт дочка, – вздохнула за моей спиной мама, обращаясь к папе, а затем сказала погромче для меня. – Ирм, а Ирм? Ты же никогда не красишься. Чего это тебе вдруг приспичило?       – Да действительно, мама – с чего это вдруг? – с иронией переспросила я, взмахнув щёточкой с тушью для ресниц. – Вообще-то сегодня праздник. И ещё сегодня приедет Гриф. Поэтому я... – я стала говорить медленнее и тише, так как поднесла щёточку к глазу, – должна... быть... краси-и-ивой...       – Ты и так у нас самая красивая, и без всей этой штукатурки, – хмыкнул рядом со мной папа.       – А с ней ещё красивее стану. Пап, ты извини, но не говори мне под руку, ладно?       – Хорошо, хорошо, – поднял он руки вверх и отошёл от меня. – Ох уж вы, женщины...       – Гриф тебя и без макияжа любит, я уверена, – сказала мама, снимая с себя фартук. – Хотя, делай как хочешь. Тебя не отговоришь, если уж на что решилась...       – Вот именно, – подтвердила я, докрасив глаза. Мои ресницы стали выглядеть ярче, а ощущаться тяжелее и гуще. С трудом перебарывая позыв почесать или потереть кулаком глаз, я принялась за губы. – Кстати, мам. Насчёт моих непреклонных решений.       – Ну?       – Я тут подумала... Я хочу в этом году школу закончить. Не хочу до одиннадцатого учиться.       Мама ахнула, а я приготовилась оборонять свою идею.       – Да ты что? Хочешь в ПТУ поступить, как какой-нибудь двоечник?       – Да почему сразу двоечник? Просто мне школа уже поперёк горла. Я устала от неё и хочу скорее вырасти.       – Успеешь ещё вырасти, глупая, – улыбнулась мама, на что я недовольно насупилась. – И вообще, меня настораживает твоя тяга к взрослению. Платья носишь, каблуки вот начала недавно. Красишься. Со школы уйти хочешь... Это всё из-за Грифа, да?       – Ну да, и что? – с вызовом спросила я и повернулась к маме лицом. – Я не хочу выглядеть в его глазах малявкой. Я хочу быть его достойна – быть взрослой, серьёзной и самостоятельной. Зачем ему нужна школьница, сама посуди?       – Он тебя что, торопит? Чтобы ты быстрее взрослела? – настороженно прищурилась сквозь очки мама.       – Ну... нет, – смутилась я. – Я это сама решила...       – Точно? А то смотри: если я узнаю, что вы что-то взрослое замышляете, я тебе!..       – Да не замышляем мы, Боже мой! Сотый раз говорю: он – нормальный и ни к чему меня не собирается склонять! Пап, хоть ты мне веришь?       – Я верю, что если моя дочь и выбрала кого-то себе в женихи, то она на тысячу процентов в нём уверена, – и папа обнял меня, весело переглядываясь с мамой.       – Ну ты скажешь, конечно – «в женихи»... – покраснела я, пытаясь выбраться из его рук.       – А разве нет?       – Просто лучше не загадывать.       – Ну хорошо, значит, не будем... Мне кажется, или на лестничной площадке шум?       – Ах! – подпрыгнула мама. – Это ж наверное наши гости – Парфёновы! А я не одета! – она метнулась в спальню, а мы с папой приготовились к встрече нашей первой партии гостей.       В этот предновогодний час порог нашей квартиры перешагнуло неимоверное количество людей: мои родные бабушка и дедушка по маминой линии, моя любимая тётя Поля с мужем и с псом Арчи. Мои двоюродные бабушка и дедушка – всё по той же маминой ветви. Мои многочисленные двоюродные-троюродные тёти, которых я плохо знаю, но которые хорошо дружат с мамой. Мои, соответственно, двоюродные-троюродные братья и сестры, которых было человека четыре и которым по возрасту было от четырёх лет до десяти - мелочь пузатая. Я для них была чуть ли не богиней, ибо взрослая.       Мы с родителями суетились, обнимались, вручали и принимали подарки и то и дело бегали к домашнему телефону, который продолжал трезвонить каждые полчаса. Я же больше караулила свой мобильный телефон в ожидании звонка от Грифа. Не дождавшись, я позвонила ему сама и чуть не умерла от волнения, когда услышала, что он уже едет по Сортировочному мосту. Совсем близко! Я выскочила на балкон и, вставая на носочки, обшаривала глазами всю Пражскую улицу, надеясь увидеть на ней его. Вот администрация нашего района, вот «Южный Полюс» чуть подальше, впереди – проспект Славы и пустырь, недавно отданный под застройку. Огромный купол южной половины неба. Хорошо, что южной, кстати – отсюда очень хорошо видно рассвет... А вдруг я его сейчас не узнаю? Вдруг он неприметно одет? Вдруг ему не понравится, что я накрашена? К горлу подобрался ком от волнения, и ноги начали подкашиваться, но тут я впилась глазами в одну тёмную фигуру, которая вышла на остановке из автобуса. Кто-то высокий, с рюкзаком и в шапке. Одетый, вроде, в лыжную куртку. Он, не он? Вроде он. У меня перехватило дыхание от волнения, и я, открыв окно, крикнула вниз: «Гри-и-и-иф! Э-эй!» Не услышал – слишком высоко мы живём.       – Что? Приехал?! – закудахтала вскочившая ко мне на балкон мама и тоже принялась смотреть в окно. – Не вижу. Где?       – Ну вон, идёт. Высокий. Там не так уж и много людей, чтобы его с кем-то спутать.       – Да зрение, чёрт бы его побрал – ничего не вижу, лишь пятна да пятнышки! Ну ладно, поверю тебе, что Гриф. Беги, что ли, встречай его в подъезде? Что ты какая негостеприимная?       – Сейчас, бегу! – я вылетела с балкона в прихожую, услышав сказанные мне вслед слова мелких детишек: «К нам сейчас что, её парень придёт? Ух ты-ы, круто!» Я накинула пальто, впрыгнула ногами в ботинки, не зашнуровав их, бросила в карман телефон и кинулась к лифту. Сердце прыгало, стучась о горло, о желудок и о рёбра. Я запрыгнула в лифт, нажав кнопку первого этажа, и принялась, пока еду вниз, шнуровать ботинки и набирать номер Грифа в телефоне. Набрала, начала звонить.       «Алло, – отозвался он через пару секунд, – привет. А я уже почти пришёл».       – Да знаю, я тебя с балкона видела. Ты не торопись, замедли шаг немного – я к тебе сейчас выйду навстречу.       «Ну, хорошо. Жду тебя».       Мы ненадолго попрощались, и я выпрыгнула из лифта на первый этаж. Чуть задела плечом зашедших в дом соседей – извинилась и пожелала им счастливого нового года. Те – в ответ. Я выскочила на улицу, громыхнув парадной дверью, и наконец-то увидела неподалёку Грифа, который деловито сматывал провода наушников и убирал их в карман. Прямо смех берёт с того, с каким серьёзным лицом он это делает. Я лихо свистнула и привлекла его внимание. Увидели друг друга, в кое-то веки! Он улыбнулся и расставил руки, а я, как шальная, побежала к нему, а добежав, прыгнула на него, от чего мы оба повалились в снег: Гриф – на спину, а я – на него сверху. Хохотали, обнимались, потом, барахтаясь в сыпучем от минусовой температуры сугробе, стали подниматься, несколько раз всё-таки упав обратно. Я хотела залепить в Грифа снежок, но он рассыпался уже на полпути до цели, превратившись в облако нарядных блёсток.       – Вот это мы встретились, – смеялась я. – Ты, надеюсь, не сильно пирожки помял? А то ты же на спину упал, прямо на рюкзак.       – Да ладно... ничего им не будет, не переживай, – пытаясь отдышаться от снежной битвы, отвечал румяный Гриф. Он окинул мой дом взглядом. – А уютно тут у вас.       – Но у вас в Н. всё равно лучше... Как доехал-то, Дед Мороз? Рассказывай, – требовала я, отряхивая с его куртки снег.       – Да нечего там особо рассказывать. Доехал, как видишь, удачно. Немного устал, но это я перетерплю... Слушай, а у тебя там как, гостей много?       – Ну да, порядочно. Я их не считала, но их... довольно много. А что, боишься? Дрожишь мелкой дрожью, да?       – Ну, не прямо дрожу, но волнуюсь. Чувствую, что на меня будут смотреть, как на пришельца.       – Да никто не будет. А если будут, я им задам, понял?       – Ну, по-онял, – смущённо улыбнулся он.       – Вот и всё. Пойдём к ним, – мы зашагали к подъезду. – Ты, кстати, на лифте хоть раз в жизни ездил?       – Шутишь? Ездил, конечно же! – возмутился он, поправив рюкзак. – Я тебе что, туземец африканский какой-нибудь? – я только злорадно засмеялась и открыла нам входную дверь.       – Эти шутки будут проследовать тебя до гробовой доски, учти!..       В лифте ехали молча – я позволила Грифу собраться с мыслями и с силами перед встречей с моей многочисленной роднёй. Я ободряюще ему подмигнула и слегка пихнула в бок. Он кивком головы дал понять, что с ним всё нормально. Вышли на мой этаж, подошли к двери квартиры, тихо о чём-то переговариваясь. Я открыла дверь и, конечно же, тут же столкнулась со своими родителями, которые караулили наш приход у самого порога. Они отошли на пару шагов назад и наперебой начали сыпать гостеприимными фразами, показывая, куда что повесить и куда что поставить.       – Да не галдите вы так... – буркнула я, после чего меня мягко оттеснил от Грифа папа – настал момент знакомства.       – Здравствуйте, Мартéн Эдмундович, – выпрямился Гриф и пожал моему папе руку. От этой сцены мой мозг треснул на пополам, так как раньше Гриф и папа для меня существовали в абсолютно разных плоскостях, в разных мирках. А сейчас вот: стоят, смотрят друг на друга, общаются! Гриф совсем-совсем слегка нервничал (я научилась видеть это его состояние), а папа улыбался ему и как-то хитро прищуривался. За моей спиной стоял подозрительный шёпот. Обернувшись, я увидела, что за дверным косяком собрались чуть ли не все наши гости и с любопытством вслушивались в беседу главы семейства с гостем. Вот же любопытные Варвары! Ну да ладно, не прогонять же их...       – Скажи-ка мне, Гриф, – начал папа. Гриф смотрел на него круглыми от напряжения глазами и терпеливо ждал вопроса. Мне тоже стало как-то неспокойно, сама не знаю, от чего. Но обстановка тут же разрядилась самим вопросом: – Ты рок уважаешь?       – Рок? – переспросив, Гриф чуть не усмехнулся, но сдержал смешок и ответил в прежней своей спокойной манере. – Ну да, вполне.       – А какой?       – Да любой, собственно: зарубежный, русский...       – Наутилус Помпилиус?       – Люблю, – Гриф прилежно кивнул.       – А Рамштайн – слушаешь?       – Ну да, и их тоже, несколько песен.       – А Скорпионс как?       – Практически любимая группа, – расслабившись, улыбнулся Гриф.       – Песня есть у них любимая?       – Maybe I maybe you, – Гриф подумал с секунду и быстро добавил, – и Humanity. У них так-то все песни хорошие, так что... сложно выбрать.       – Ну понятно, понятно... А вот Мэрлин Мэнсон тебе как?       Гриф поколебался (наверное, прикидывая, какого ответа от него ожидают), но затем поморщил нос и отрицательно покачал головой – многозначительный жест. Папа тут же с удовлетворённым видом хлопнул Грифа по плечу, оглянулся на нас с мамой и торжественно заявил: «Свой человек!» Мы вчетвером засмеялись, а гости, убедившись, что у нас всё идёт хорошо, попрятались обратно.       – Что ты, Марти, в самом деле, с порога человека допрашивать начал. Он и так столько часов в электричке ехал, устал совсем. Привет, Гриф, дорогой, – мама подошла к нему и обняла его, как родного. Даже в щёку чмокнула. Гриф смущённо поздоровался и с ней.       – Это не допрос, Вера, а блиц-опрос – всего навсего пробежались по вкусам парня, что тут такого?       – А то, что ему сейчас не до этого. Ему надо покушать и отдохнуть. Переодевайтесь, дети, не стесняйтесь. Доча, помоги тут Грифу, а мы с папой к гостям вернёмся, ладно?       – Хорошо, хорошо, мы со всем справимся, – отмахнулась я, развязывая проклятые шнурки на ботинках. Мама кивнула, улыбнулась Грифу и юркнула в гостиную. Папа следом за ней, перед этим ещё раз с одобрением обернувшись на Грифа.       – Поздравляю: кажется, ты принят в наши ряды, – усмехнулась я, распрямив спину.       – Ты... – Гриф пристально вгляделся в моё лицо. Я тут же вспомнила про макияж.       – А, ну да, накрасилась немного.       – М-м... Я этого на улице и не заметил...       – Тебе не нравится? – Гриф сделал неопределённый жест плечом и тоже принялся за свой сапог. – Эй, ты только честно говори, а то мне не надо, чтобы ты весь вечер от моего лица взгляд воротил. Ну, нравится или нет?       – Мне ты больше без макияжа нравилась. Так было естественней, – признался Гриф. Я кивнула и решительно пошла к ванной. – Эй, куда ты?       – Сотру макияж.       – Да зачем, Лиса? – виновато спросил он.       – Ну тебе же не нравится.       Гриф забежал в ванную следом за мной.       – И что, из-за меня всё сразу же смывать? – с сожалением покачал он головой, глядя на то, как я перед зеркалом стираю с лица помаду и туш.       – Мне важно твоё мнение прежде всего.       – Своё у тебя тоже должно быть. Если тебе так нравилось, то стоило оставить – я бы не умер.       – Эх... – я вылила на ватный диск ещё жидкости и тоже призналась. – Мне так и самой не нравилось.       – Так зачем же ты красилась? Для меня что ли? – весело усмехнулся Гриф.       – Ну да, такая вот я глупая, – покраснела я, осознав свой идиотизм.       – Да не глупая ты. Всё в порядке, со всеми бывает, – и мы обнялись.       Только мы выбрались в коридор, как мама припахала меня мыть посуду и помогать ей с канапе. Гриф, поскольку он воспитанный да и в целом джентльмен, решил помочь мне на кухне, отрицая все мои попытки освободить его от работы.       – Ну ты же гость, Гриф! Ты не должен...       – Брось, я сам хочу помочь. Более того, мне будет неловко сидеть и смотреть, как ты работаешь одна. Хочешь заставить меня испытывать неловкость? – и он игриво приподнял бровь.       – Ну, ты сам на это напросился, – улыбнулась я. Мы вместе возились с посудой: я её мыла, он – вытирал и ставил в сушилку. Потом мы всё также – вместе – резали фрукты, овощи и сыр и нанизывали всё это дело на зубочистки. Получалось миленько. Во всяком случае и мне, и Грифу, и родителям нравилось, как выглядит результат. Так пёстро, сочно, вкусно – м-м-м!.. Правда, когда же дело дошло до того, чтобы относить на обеденный стол последние бокалы, случилось кое-что не очень приятное. Если быть более конкретной, то случилось оно с Грифом.       Он стоял себе, стоял, держал в руке один из бокалов на хрупкой ножке. Только мы от него отвернулись на секунду, чтобы получше разложить канапе на тарелках, как услышали с его стороны тихое шипение, а сразу же за ним хлопок разбитого стекла. Взвизгнули, обернулись на Грифа и видим, что он слегка согнулся и держится руками за лицо. Бокал он, судя по всему, выронил от неожиданной боли, стрельнувшей в его многострадальных глазах. Я тут же подскочила к нему, схватила за руки, начала допытываться, всё ли с ним в порядке и не надо ли нам уже вызывать скорую.       – Всё нормально, нормально, не бойтесь, – отнекивался он торопливо и тяжело втягивал носом воздух. Глаза у него заслезились и вновь стали какими-то замутнёнными. Врал ведь, паразит, что «всё нормально». Несмотря на его сопротивления, мы с папой силой усадили его на стул, а мама быстренько прыгнула за шваброй и совком, чтобы смести осколки бокала.       – Простите, пожалуйста, – грустно сказал Гриф, глядя на мелкие кусочки стекла на паркете. – Мне так неловко за это...       – Ничего, сынок – на счастье, – подбодрил его папа.       – Пап, не шути с этим, – недовольно отозвалась я. – Знаешь, какой у Грифа приступ может случиться? Это очень серьёзно.       – Всего-то один раз приступ был, – буркнул мне Гриф, – и сейчас его не будет, я тебя уверяю. Это просто спазм сосудов, вот и всё.       – Но тебе уже не больно? – беспокойно спрашивала я, держа его за руку. Он кивнул. – А лекарство у тебя с собой?       – Конечно же. Куда я без него?..       – Вот и закапай его скорее.       «Бедненький...» – шепнула в другом углу кухни мама и вымыла от пыли руки. Гриф тем временем, откинувшись на спинку стула, заливал себе в глаза капли, а когда справился с этим процессом, он опустил голову и, не глядя на меня, самоуничижительно шепнул: «Жалкая дохлятина...»       – Перестань, – также тихо сказала я и дёрнула его за руку. – Ты просто устал... Сейчас отдохнёшь, поешь и оживёшь. Я же права?       – Эх... Права, права, – подтвердил Гриф и наконец-то улыбнулся. Мы продолжили накрывать стол, как ни в чём ни бывало. Ну, почти: я-то всё равно беспокоилась в глубине души, только вида не подавала...       Вопреки той нехорошей сцене, произошедшей на кухне, застолье прошло празднично и забавно: Гриф был нашей сенсацией и приковывал к себе взгляды всех и каждого. Дети перешёптывались о нём, а как только он на них смотрел – прятались под стол или за подлокотником дивана. Бабули тихо обсуждали его, в основном называя Грифа «Ирмин жених». Мама с папой говорили с Грифом больше, чем я с ним, но мы это стоически терпели, так как знали, что позже нас всё-таки оставят в покое. Многие хвалили пирожки тёти Оксаны Шаляпиной и просили передать ей огромнейший привет за такие гостиницы. Пёс Арчи тоже одобрил Грифа и часто крутился вокруг него, вертя хвостом, словно винтом от турбины самолёта. Заливался в клетке под покрывалом Гиви, бубнил телевизор с каким-то новогодним концертом, звенели о тарелки столовые приборы, звучали рассказы родни о том да о сём. Мама говорит про свои книги и издательства, папа – про биатлон и про рок, родители мелких детей – про каникулы и про четвертные оценки. Но как же всё-таки хорошо пребывать в кругу семьи, своего клана. Иногда мне это нравится, иногда нет, но сейчас – определённо нравилось. А ещё больше нравилось, что Гриф находится тут вместе со мной, словно он один из членов нашей семьи (хотя, кто знает: может, он им и станет в будущем...). Настоящая идиллия, день моей мечты.       Скоро началась речь президента, за ней забили куранты, и мы все вместе считали секунды до наступления нового года. Кто-то держал на голове хлопушки, кто-то – бокалы, а кто-то – бенгальские огни. Пробило двенадцать – взрыв криков, смеха, хлопушек и поздравлений.       – Ирма, – шепнула мне мама, пытаясь пересилить голосом гремящий гимн, – с кем год встретишь, с тем его и проведёшь! Смекаешь, к чему я? – после чего она хитро мигнула в сторону Грифа. Я только смущённо улыбнулась и глотнула из бокала сок.       Когда начались песни, пляски, карты и всё такое прочее, мы с Грифом предпочли удалиться из гостиной. Детей родители повели на улицу, чтобы показать им салюты, курильщики спрятались на балконе, а мы с Грифом ушли в мою комнату – единственный укромный уголок в этой шумной квартире. Выключили свет и подошли к окну, чтобы тоже посмотреть на фейерверки. Вот под нашими окнами, на детской площадке, кто-то установил ракету. Вот он отошёл на безопасное расстояние. Ракета взлетела вверх снопом искр и тут же взорвалась, превратившись в сияющий шарик, пахнущий сожжённым пеплом. Один за другим эти шары взрывались в небе под аккомпанемент свиста и выкриков: «У-уху-у-у! Ур-ра-а-а-а! С Новым Годом!»       За стенами заиграла мелодичная песня Аллы Пугачёвой, и мы с Грифом принялись покачиваться под неё в темноте: я, стоя у самого подоконника, а Гриф – обняв меня со спины и положив подбородок мне на макушку. В какой-то момент его подбородок соскользнул с моей головы, и я почувствовала у себя на виске лёгкий, тёплый поцелуй. Я чуть-чуть повернула голову, и второй поцелуй пришёлся на лоб. Только я собиралась развернуться к Грифу лицом, как за нашими спинами вдруг скрипнула дверь, и мы испуганно расцепились и обернулись на вошедшего. Это была моя мама. Её круглые очки смешно бликовали в темноте, будто два карманных фонарика.       – Да вы не смущайтесь, я вам не мешаю, – тихо сказала она, сделав в комнату пару шагов и подойдя к тумбочке. – Я вам тут фруктов принесла, ешьте на здоровье. Сейчас ещё и мороженое принести могу, хотите?       – Мамуль, мы попозже – мы и так наелись сейчас, – только через пару секунд я осознала, что впервые случайно назвала маму «мамулей». Но ничего, ей это было приятно: мама опять растянула губы в улыбке, сверкнула в полумраке линзами очков и вышла за дверь...       До самого утра они с Грифом не спали – очень уж хотели увидеть рассвет, как и планировали давным-давно в октябре. Они посмотрели пару каких-то фильмов на компьютере Лисы, поиграли в настольные игры, просто поболтали, сидя то на полу, то на кровати, то на подоконнике. Попили чаю на кухне, когда оттуда смылись все курящие. Поиграли с детишками, пока их ещё не увели по домам – им-то нужно спать в новогоднюю ночь, в отличие от них – старших. Они даже на улицу выходили, чтобы навернуть круг вокруг дома и побродить по нарядному проспекту Славы. Но сонливость в итоге всё равно победила: когда в квартире стало тише, а на улице постепенно начало бледнеть небо, они накинули на себя пледы, вынесли на балкон по креслу, сели там и стали ждать рассвета. Ждали, обнявшись, ждали, зевая, а когда Вера Сергеевна заглянула к ним, чтобы проведать, как у них идут дела, она обнаружила их уже мирно спящими. У Лисы голова лежала на Грифовом плече, а Гриф свою положил на голову ей. Так они и уснули, а за окном брезжили первые лучи долгожданного солнца. Вера Сергеевна почему-то не стала будить ребят, а только накрыла их пледом потеплее. Какая ирония: так сильно и долго ждать того самого рассвета с балкона и проспать его перед самым его началом. Но хорошо, что это был не последний подобный рассвет в их жизни. Далеко не последний. Этих рассветов у них будет ещё очень и очень много...