Lessons in Grace and Decorum

«Жаль, что ты не родился девочкой», — произнесла Нарцисса Малфой. Драко рассмеялся. В Азкабане было очень холодно. Число дементоров значительно сократили, но их всё ещё было достаточно для того, чтобы Драко чувствовал в голове некую помутнённую лёгкость, как если бы он не спал несколько дней. Возможно, так оно и было. «Это что-то новенькое», — ответил он. «Почему?» «Мы воспитывали тебя так, чтобы ты вызывал уважение. Если бы ты был девочкой, мы бы учили тебя вызывать у людей любовь», — сказала его мать. Насколько Драко было известно, они были единственными заключенными, помещёнными в общую камеру. Он не знал, кого благодарить за эту милость, но был уверен, что это –единственное, что удерживало его в здравом уме. Его мать сидела напротив, и её волосы были удивительно чистыми и блестящими, несмотря на то, как редко им доводилось принимать душ. Ей удавалось сохранять достоинство даже здесь. «Но ты же любишь меня», — сказал он. «Конечно! Мой милый, разумеется. Но тебя не учили, как влюблять в себя. А тебе это очень понадобится теперь». «Да уж», — уныло ответил Драко. «Теперь уже поздновато», — сказала его мать. «Но тебе придется научиться. Это твой единственный шанс». «Научиться чему? Быть девочкой?» «Влюблять». «Надеюсь, ты это не всерьёз». Но голос матери звучал настойчиво. «Ты выберешься отсюда, Драко, и это будет очень непросто. Никто не будет уважать тебя. Они будут жалеть тебя, если повезёт. Но жалость можно легко превратить в любовь, и в конечном итоге это приведёт к уважению. Тебе придется заставить их полюбить себя». «Кого?» «Всех!» Драко вздохнул. «Что ж, полагаю, это поможет скоротать время. Давай. Каков будет мой первый урок?»

***

Пьяный в стельку, Гарри, спотыкаясь, дошел до входной двери. Рону пришлось открыть дверь для него. «Полегче, дружище». Игнорируя замечание, Гарри прошёл к барному шкафчику. «Огневиски?» — предложил он. «Не, спасибо, меня и так сейчас стошнит. Да и тебя тоже. Иди спать». «Блядь. Ну охуенно!» — воскликнул Гарри. Огневиски в шкафу не осталось. «Кикимер!» Эльф появился с хлопком. «Где, блядь, ёбаный огневиски, Кикимер? Ты выпил его? Где он?» «Хозяин опять напился», — заключил Кикимер. «Гарри, хватит, иди спать». Рон чувствовал себя неловко. «Ой, вали домой к Гермионе». «Знаешь, что? И свалю!» — вспыхнул Рон, направляясь к камину. Цвет его лица соответствовал цвету волос. «Всё это шоу а-ля Злой-Пятикурсник-Гарри начинает мне надоедать». «Ах, простите, моя травма причиняет вам неудобства?» «У всех нас есть травма, Гарри, но мы не ведём себя как мудаки». «Я не мудак!» «Полный мудак, дружище. Слушай, я понимаю, все эти суды — это тяжело, но если бы ты только поговорил с нами об этом—» «Не о чем тут говорить!» — отрезал Гарри. Рон выглядел уставшим. «Ясно. Что ж. Уложишь его спать, Кикимер?» «Хозяин не слушается Кикимера, мистер Уизли. Кикимер слушается хозяина». «Да», — произнес Гарри. «Всё так. И сейчас я приказываю тебе достать ещё огневиски. Где-нибудь должно быть ещё открыто». «Спокойной ночи, Гарри», — пожелал Рон, исчезая в камине. Зелёная вспышка летучего пороха заставила Гарри вздрогнуть. С некоторых пор его раздражало, когда рядом использовали летучий порох. Слишком яркими были воспоминания. Всё стало слишком ярким, с мая. Перенасыщенным. Вот почему алкоголь помогал: он приглушал цвета. Кикимер достал ему ещё бутылку, и в конечном счёте Гарри отрубился за кухонным столом.

***

«Каждый хочет о чём-то поговорить. Нужно только понять, о чём, и спросить об этом» — объясняла Нарцисса Малфой. «Это ключ к тому, чтобы быть хорошим собеседником. Задавать нужные вопросы». «Что, если собеседник настолько скучный, что ему нечего сказать?» «Так не бывает, Драко». Они практиковались. Нарцисса играла застенчивую, односложную гостью за ужином. Драко задавал ей наводящие вопросы, пытаясь вовлечь в разговор. Спустя полчаса он психанул. «Любой, с кем так трудно разговаривать, заслуживает проклятия», — заявил он. «Мой милый, ты должен быть терпелив. Терпение сделает тебя достойным любви. Попробуй ещё раз». Спустя несколько попыток, он её расколол. Она заранее выбрала тему, и когда Драко затронул её (магия сновидений, восьмой век), увлечённо подхватила её. Драко почувствовал, будто съел моллюска: пришлось пробить панцирь, чтобы добраться до мяса. «Неплохо», — похвалила она. «А теперь я научу тебя волшебным словам: «Что вы имеете в виду?» «Что ты имеешь в виду?» — спросил Драко. Его мать кивнула. «Нет», — повторил Драко, — «Что ты имеешь в виду? Почему это — волшебные слова?» «Каждому нужно понимание, Драко. Когда ты спрашиваешь у кого-то, что он имеет в виду, сразу после того, как он высказался, то ему кажется, что его мнение имеет значение. Люди любят быть значимыми. Они любят тех, кто даёт им чувство значимости». Драко закрыл глаза и вытянул ноги. Они болели от того, что были прижаты к груди весь день — или всю ночь? В Азкабане было очень темно. Очень темно и очень холодно. Его спина болезненно дрожала, и он снова поджал ноги, чтобы согреться, хоть это и было больно. Где же это утверждение было во время войны, интересно? Каждому нужно понимание. Пытались ли его родители понять маглорождённых? Предателей крови? Он ничего не сказал. Спросить мать, как в ней уживаются такие противоречивые взгляды — значит подвергнуть её критике, а он не мог себе это позволить. Забавно: будучи подростком (а ведь он всё ещё подросток — напомнил он себе), он никогда не щадил чувства своих родителей. Он говорил им, что ненавидит их, когда они отказывались потакать его прихотям. Он постоянно оскорблял их. Но теперь, когда они все вместе сидели в тюрьме, мысль о том, чтобы как-либо усугубить родительскую вину, вызывала тошноту. «Раскаиваешься ли ты, Драко?» — спросила мать однажды днём. Он знал, что это был именно день, потому что они только что поели. Хлеб. Драко был так голоден, что иногда казалось, будто его внутренности пожирают сами себя. «Я слишком зол, чтобы раскаиваться», — честно ответил он. «Ты должен покаяться», — настаивала она. «Иначе никто тебя там не полюбит». «А ты, раскаиваешься?», — спросил он в ответ. «Мне жаль, Драко. Хотела бы я, чтобы ты мог меня простить». Она выглядела такой несчастной. «Я уже говорил тебе», — произнес Драко. «Нечего прощать». Она часто повторяла, как ей жаль, но Драко казалось, что жалеет она только о том, какие последствия имели её действия для него, а не об их аморальности. Не то что бы он сам много думал о морали. Как он и сказал, он был слишком зол. Когда он думал о войне, его накрывала волна ярости, ослепляющая настолько, что не оставалось никаких других чувств, кроме несправедливо, несправедливо, несправедливо. Он не позволял себе думать об этом. На этом пути его поджидало безумие. Уроки помогали скоротать время. «Жалость к себе отвратительна», — говорила мать. «Меньше всего она вызывают симпатию. Ты должен переносить боль храбро и не жалуясь.» «Я никогда не был храбрым», — ответил Драко. «Теперь придётся, либо никто не будет любить тебя». «Ты любишь меня», — напомнил он. Её слова беспокоили. «Да, да, я очень люблю тебя. Я хочу, чтобы ты был в безопасности. Я хочу, чтобы ты был счастлив. Тебе придётся так тяжело там, снаружи…» Иногда Драко не хотел покидать Азкабан. Здесь было темно, холодно и голодно, но его мать была рядом. Может, они выберутся вместе? Почему-то он знал, что этого не случится. Похоже, мать тоже это знала. Каждый раз, когда она говорила об его освобождении — говорила только о нём одном. «Не говори о себе. Только задавай вопросы», — продолжала она. «Почему?» «Это влияет на баланс сил. Поначалу люди будут думать, что ты очарован ими. Затем это приведёт к тому, что они сами будут очарованы тобой. Когда ты будешь знать о них всё, а они о тебе — ничего, у тебя на руках будут все козыри, и они будут любить тебя». Она не учила его доброте. Это был своеобразный слизеринский кодекс поведения. Это был способ украсть влияние, воздействуя на эмоции. Драко был лишён всего, чем раньше гордился, и теперь она предлагала ему новую форму силы. «Раскаиваешься ли ты?» — часто спрашивала она. «Нет», — отвечал он. Он был слишком зол, и не мог отвернуться от своего гнева, и поэтому не мог почувствовать раскаяние. К тому же, его сознание было затуманено, из-за дементоров. Мать всегда сидела поодаль от него. Лишь просыпаясь от кошмаров, он ощущал её призрачное прикосновение. «Ты должен покаяться», — повторяла она. «Принять ответственность за вред, который причинил». «Который мы причинили», — поправил Драко. «Да», — еле слышно ответила она, и его тут же охватило ужасное, душераздирающее чувство вины. «Прости». «Никто не полюбит тебя. Тебе придётся. Придётся покаяться.» «Я не могу». «Что ж, перейдём к следующему уроку. Комплименты». Она тренировала его часами. Она теоретизировала о людях, о том, чего они хотят, и как вызвать их любовь. Она очень боялась, что никто никогда не будет его любить. Драко понимал, что её страх основан на чувстве вины, но не хотел слышать об этом так часто. За день до его суда, она сказала это столько раз, что Драко захотелось встряхнуть её, чтобы пришла в себя. Сам он был немногословен, хотя и пытался её утешить. «Что бы ни случилось, Драко, ты должен выбраться отсюда. Принимай любой расклад, только бы не здесь. Ты сойдёшь с ума, если останешься». «Я не хочу бросать тебя», — говорил он. «Ты разобьёшь мне сердце, если не уйдёшь», — просто отвечала она. «Я буду навещать тебя». «Очень мило с твоей стороны. Тебе будет тяжело там». Драко мягко ударился головой о стену — так, чтобы она не услышала. Когда охранник пришёл за ним, она была сама не своя. «Помни—будь храбрым—смиренным—не запуганным, но—не высокомерным—храбрым—стойким—помни—никто не полюбит тебя, если—будь храбрым—» «Я знаю», — сказал Драко. Они не обнимались. Он кивнул ей и последовал за охранником к портключу.

***

Гарри боялся суда над Малфоем больше всех остальных. Это единственное слушание, на котором он собирался давать показания на стороне защиты. В глубине души Гарри считал, что Малфою вообще не следовало идти на этот суд. Разве его, Гарри, мнения не будет достаточно? Он спас весь Магический мир. Неужели они не могут довериться его суждению касательно одного ничтожного восемнадцатилетнего мерзавца? Малфой и так уже потерял достаточно. Он произнес свою часть, рассказав, как Малфой, возможно, спас ему жизнь в их поместье; как он пытался помешать Крэббу и Гойлу убить его; как опустил палочку перед Дамблдором. Малфой выглядел измученным, но сидел прямо, опустив глаза. Он пробыл в Азкабане всего три месяца, но уже угасал. Горе, очевидно, сильно ударило по нему. Он не поднимал глаз на Гарри, хотя тот и пытался поймать его взгляд. Гарри, надо сказать, был всё ещё довольно пьян с прошлой ночи. Он ходил в маггловский клуб и переспал с двумя парнями подряд. Первый был так себе, так что он вернулся подцепить другого. Второй был ненамного лучше, но к тому времени, как они закончили, у Гарри так кружилась голова, что он не мог встать, так что решил, что на сегодня хватит. Прокурор был из тех людей, каких Гарри ненавидел больше всего. Он не участвовал в войне, но осуждал Малфоя с самодовольной уверенностью, от которой Гарри медленно закипал. Не то чтобы Гарри не считал Малфоя фанатичным маленьким говнюком. Просто Гарри полагал, что его слово должно иметь больший вес, чем этот напыщенный хер, который с таким восторгом вытаскивал из Малфоя скупые, односложные ответы. «Всё нормально?», — шепнула Гермиона. «Пойдёт». Судья прочистил горло. Пришло время приговора. Гарри ненавидел эти моменты. Глядя на осужденных, он всегда вспоминал, как сам сидел на этом стуле на пятом курсе учёбы. Малфой был всё так же неподвижен, словно обвивавшие его цепи нисколько не беспокоили его. Лицо его ничего не выражало. «Настоящим суд приговаривает Драко Люциуса Малфоя к пяти годам заключения в Азкабане под стражей дементоров—» «Нет!» Только выкрикнув, Гарри осознал, что это его был голос. «Гарри! Сядь!», — обеспокоенно шепнула Гермиона. «Нет», — повторил Гарри. «Это просто смешно! Я выступил в защиту единственного человека, за все эти слушания. Одного человека, которого я считаю способным к искуплению, а вы, чёрт возьми, даже слушать не будете?» «Мистер Поттер, без ваших показаний приговор несомненно был бы от десяти до пятнадцати—» «Мне плевать! Дело не в нём! Дело во мне!» Боже, он действительно пьян. Он что, серьёзно это сейчас сказал? Но Гарри продолжал, не обращая внимания на сердитый взгляд Рона. Гермиона обхватила голову руками. Малфой выглядел возмутительно спокойным. «Я умер за вас! За всех вас! И у вас хватает наглости не доверять моим суждениям…!» «Гарри», — выдохнула Гермиона. «Визенгамот не может угождать твоим прихотям!» «Да посмотрите на него!» — воскликнул Гарри, указывая пальцем на Малфоя. Тот, наконец, отреагировал — поднял брови. «Выглядит паршиво! Не протянет он эти пять лет. Да он уже полумёртв, после трёх месяцев. Свой срок он отсидел, отпустите его!» «Суд объявляет короткий перерыв», — огласил судья. Ропот, начавшийся после вспышки гнева Гарри, перерос в громкий возмущенный гул. «Совсем с ума сошёл», — пробормотал Рон. «Нервный срыв из-за того, что Малфоя отправляют в Азкабан?» «Дело не в Малфое», — ответил Гарри. «Дело в том … в том, чтобы получать по заслугам». «Он был Пожирателем Смерти, Гарри», — напомнила Гермиона. «Думаешь, он не заслуживает наказания?» «Дело не в том, чего заслуживает он. А в том, чего заслуживаю я. Я заслуживаю быть услышанным!» «Хватит кричать». «Я не кричу!» Судья вернулся, и суд вынес решение. «Принимая во внимание исключительные обстоятельства со стороны ключевого свидетеля дела», — произнёс судья, — «мы хотели бы предложить альтернативное решение. Мистер Малфой может либо отбыть пять лет в Азкабане, либо…» Он остановился, чтобы ухмыльнуться Гарри. «…он может заключить магические узы с Гарри Поттером и пребывать под его арестом в течение одного года». В суде снова резко поднялся шум. «Гарри, ты не можешь на это пойти, слишком большая ответственность… Только этого тебе не хватало сейчас», — обеспокоенно настаивала Гермиона. «Чувак, даже не думай. Это же Малфой, зачем тебе этот мерзавец в твоём доме?» «Порядок! Порядок! Мистер Поттер, узы гарантируют, что мистер Малфой будет вынужден подчиняться любым вашим указаниям. Он также не сможет отдаляться от вас дальше, чем на пятнадцать метров, без вашего явного на то разрешения. Ему будет запрещено использовать магию. Вы, по сути, станете его тюремщиком». Гарри уставился на Малфоя. Единственным знаком того, что он вообще слушал приговор, были его стиснутые зубы. «Вы делаете это только чтобы унизить меня», — ответил Гарри судье. Гермиона тихо застонала. Он не обратил на неё внимания. «Мистер Малфой представляет угрозу обществу», — парировал судья. «Мы полагаем, что вы сможете нейтрализовать этот риск, но если вы не пожелаете, то мы, разумеется, с удовольствием отправим его в Азкабан, согласно нашему первоначальному решению». «Нет» — твёрдо сказал Гарри. «Я согласен». «Гарри!» Малфой снова поднял брови. «Мистер Малфой, согласны ли вы?» «Да», — ответил Малфой без колебаний. «Гарри, ты не можешь пойти на это», — повторила Гермиона. «Честно, Гермиона? К чёрту». Он перелез через ограждение, вставая рядом с судьёй и стулом Малфоя. «Протяните руку», — скомандовал судья. Цепи вокруг Малфоя ослабли. Драко вытянул правую руку. «Другую руку, мистер Малфой». Малфой покраснел и вытянул левую руку. В серых лохмотьях, в которые он был одет, его предплечье было открыто, демонстрируя уродливую Чёрную метку, покрытую синяками. «Мистер Поттер, не могли бы вы положить руку на его Метку?» Гарри передёрнуло. Одно дело — согласиться на полную власть над Малфоем, а другое — прикасаться к его Чёрной метке. Отвратительно. От одного взгляда на неё его бросало в жар. Малфой опустил руку. «Ладно, Поттер», — спокойно произнёс он. «Спасибо и на том». Гарри схватил его и положил руку на метку. Он ожидал, что почувствует что-нибудь необычное, но это была просто кожа — прохладная кожа. И это был самый близкий контакт из всех, что он имел с Малфоем, не считая их попыток убить друг друга. «Понимаете ли вы, что соглашаетесь на магические узы?» «Да», — ответили оба. Малфой снова отводил взгляд. «В таком случае…. Captivus carcerem!» Метка потеплела под ладонью Гарри. Малфой дёрнулся, но ничего не сказал. «Что ж, посмотрим, сработало ли. Мистер Поттер, не могли бы вы дать команду?» «Взгляни на меня», — сказал Гарри. Малфой обратил на него серые глаза. Они были спокойны и бесчувственны. Гарри с удивлением отметил, что Азкабан не отнял у Малфоя его внешнюю привлекательность. «Возможно, стоит попробовать что-то, чего он не захочет делать. Для проверки», — предложил судья. Малфой нахмурился. «Эм…» — протянул Гарри. «Попрыгай?» Малфой всё ещё был прикован к стулу. Он попытался встать, не смог, и начал извиваться, задыхаясь, в явной агонии. «Стой! Оставайся сидеть!», — быстро сказал Гарри. Малфой поник, грязные волосы упали на его лицо. «Что это было, чёрт подери?» «Узы используют проклятие Круциатус как средство защиты. Чтобы предотвратить непослушание». «Пиздец!» Судья фыркнул. «Что ж, похоже, всё работает. Я пришлю вам информационную брошюру, которая ответит на все возможные вопросы. Вы оба свободны». Он коснулся цепей, которые всё ещё сковывали Малфоя, и они с грохотом упали на пол. «Погодите», — подал голос Малфой. «Я думал, что вернусь в Азкабан, чтобы дождаться освобождения там. Мне нужно попрощаться с матерью». По телу Гарри пробежал холодок. «Мистер Малфой, ваша мать мертва», — сообщил судья. «Убита при аресте вашего отца». «Нет», — уверенно ответил Малфой. «Она была со мной в камере». «Ваш отец также был убит», — продолжил судья с, как показалось Гарри, излишним энтузиазмом. «Они оба мертвы. Вы сами были тому свидетелем». «Нет», — повторил Малфой, но уже с меньшей уверенностью. «Нет, потому что… потому что я видел её. Сегодня, я видел её—» Внезапно его глаза округлились. «O…» — тихо произнес он. «Пойдём отсюда», — сказал Гарри, потому что было похоже, что Малфой вот-вот расплачется, а вокруг суетились фотографы. Малфой тотчас же будто смыл с лица все эмоции, и улыбнулся. «Веди», — сказал он. «Держись рядом, хорошо?» «Да». Гарри взял Малфоя за локоть и трансгрессировал их на площадь Гриммо.