Demons inside

      Влад бился с отчаянием, с истошным остервенением, до злой дрожи в руках, до крепко стиснутых зубов, до побелевших костяшек пальцев. Его раздражало и вымораживало собственное бессилие в неравном бою с более крупным и физически сильным Асланом. Для него — Влада Басараба Дракулы — привыкшего побеждать с детства, это было сильным ударом по самолюбию, и потому он вновь и вновь бросал себе вызов. — Может, передохнем？- резонно предложил оппонент, приземляясь прямо на землю, приглашающе похлопывая ладонью по месту рядом. — Только недолго, — едва поколебавшись, Влад опустился рядом с другом. — османы не дремлют, ты же понимаешь. — Как никто другой. Аслан улыбнулся, как делал это всегда, даже в дни, казавшиеся Владу лишенными всяких поводов для улыбок. Но Аслан упрямо растягивал губы в открытой улыбке, обнажая белые зубы и ямки на щеках, усеянных копной веснушек. Он, подобно мантре, повторял из раза в раз, что радуется тому, что у него просто есть возможность радоваться. Он травил шутки на уроках, пинал ногами камни и всякий раз щурился навстречу солнцу. Хотя и сам чем-то напоминал Владу солнце. Эти яркие рыжие волосы можно было увидеть издалека, поэтому про себя Влад обычно шутил про путеводную звезду. — Я красавец, правда? — Что? — валашский наследник по обыкновению нахмурился и недоуменно посмотрел на друга. — Ну, ты так неотрывно смотрел на мои волосы, что я уж начал думать, будто тебя схватил инфаркт. От моей красоты, разумеется. — Юноша засмеялся собственной шутке, и этот заливистый смех не мог не заразить. Влад с усмешкой отвел взгляд. — Очень смешно. Но поспорить с тем, что болгарский¹ наследник действительно притягивал к себе внимание, он не мог. — Ну вот, ты уже улыбаешься, а то всё это время, что находишься здесь, ты только злишься и хмуришься. — парень говорил это с такой будничной лёгкостью в голосе, будто не понимал, на правах кого они здесь находятся. — Мы в плену, Аслан, и это тяготит меня. Мое бессилие, мое преклонение перед врагами, да и Раду… — Тс, — рыжеволосый огляделся по сторонам, как бы намекая на лишние уши. — я знаю, Влад, я знаю. Нельзя говорить о самом главном вслух. Когда-нибудь мы выберемся отсюда, займем троны своих государств и дадим отпор. Вот увидишь. И Влад хотел бы верить. Ведь нельзя было жить одной надеждой. Но и без надежды тоже нельзя.       Но эта светлая вера в мирное и свободное будущее развеялась как мираж с появлением заплаканной Лале. Аслан подскочил навстречу подруге, переваливаясь через ограду и сгребая ее в охабку. — Лале? Что случилось? — Влад непроизвольно сжал кулаки, чувствуя, как под лопаткой засосало от волнения — слёзы кузины новоиспеченного Султана уж точно не предвещали ничего хорошего. — Б-брат… Мехмед… — сбивчиво начала та, наскоро вытирая мокрые дорожки со щёк. — Первым указом он запретил пленникам учиться в дворцовой школе. Вас переводят. — Чёрт. Влад гортанно захрипел, перехватывая гневный взгляд друга. Они оба сталкивались с Мехмедом лбами, как только он прибыл ко двору. Кусая внутреннюю сторону, Аслан нехотя признавал, что тот — будущий Султан, и, в случае чего, им не сносить головы. Влад же признавал только силу и лишь с ней видел достойных соперников. И Мехмеда среди них не было. Он был никем иным, как призрачной тенью своего отца. Ребенок, выросший без любви родителей, но которому дозволялось всё. Ненавидящий всех и сам ненавидимый всеми.       Влад прекрасно знал, что с человеком происходит то же, что и с деревом. Чем больше стремится он вверх, к свету, тем глубже уходят корни его в землю, вниз, во мрак и глубину — ко злу. И каждый раз, думая, что делает шаг к трону, Мехмед делал шаг к обрыву — бунту и мятежу вассалов, среди которых в первых рядах встанут и Аслан с Владом. Ведь кому, как не им было знать, что пламя, порождённое ненавистью и местью, так просто не гаснет. И если Мехмед собирается объявить войну лично им, то Влад готов объявить войну всему миру.       Мехмед упивался обретенной властью, каждой клеточкой тела ощущая собственный триумф. Четвертый сын, дождавшийся трона, кто бы мог подумать. Он с наслаждением наблюдал за танцем девиц из гарема, что так самозабвенно пытались понравиться новоиспеченному Султану.       Подходя к покоям Падишаха, Лале медлила, собирая остатки силы воли и мужества. Кузен откровенно пугал и наводил ужас на девушку, стоило только заглянуть в глубину его черных глаз. Мехмед часто смеялся как ребенок, но сердце его было пусто и мрачно. Даже его имя отдавало неусмеримой жестокостью и ядом на кончике языка, тёмной силой и горечью недосказанных фраз. Мехмед — дикий огонь от макушки до кончиков пальцев. И только Аллах ведает, сколько демонов затаилось у него внутри. — Дорогая кузина, мой бесценный бриллиант, — послышался голос молодого Султана, едва Лале смела войти в его покои. — Повелитель, — кратко поклонилась она, не зная, как начать разговор. Не то, что говорить — даже смотреть в сторону царственного кузена было опасно — будто сама смерть отпечаталась на радужке его глаз. — Я знал, что ты подумаешь над моим предложением и рано или поздно придешь. — он ехидно улыбнулся, обнажая ровные зубы, а у Лале сердце в пятки ушло и застрекотало как кузнечик — до того неприятным был их последний разговор. «— Довольно водиться с рабами, сестрица. Не позорь род османов. — Мехмед безучастно преподнял бровь, но глаза его выражали крайнюю степень раздражения. — Я, как новый Султан, не намерен это терпеть. Он говорил так твердо и проницательно, что девушка не смела даже пискнуть в ответ, хотя уже несколько минут подавляла в себе желание ударить брата. — Но, впрочем, — Мехмед будто задумался и подхватил кисть винограда, вальяжно откинувшись на спинку софы. — если ты вдруг захочешь стать моей единомышленницей, то всё может поменяться… — Единомышленницей?.. — М-м-м, союзницей, соратницей, пособницей, как угодно. — И в чем же заключается наше пособничество, Падишах? — Лале чувствовала всеми фибрами души, что предложение кузена не сулит ничего хорошего, несмотря на внешнюю привлекательность. — С этого и надо было начинать, кузина. — в глазах у Султана заплясали языки пламени, и Лале поняла, что пропала. — Тебя во дворце знают и тебе доверяют, в отличие от меня. С тобой многим делятся, и ты могла бы быть моими ушами и глазами в Эдирне. — То есть стать Вашим доносчиком, Повелитель? — На всех и вся. Я хочу контролировать этот дворец полностью. Знать, кто и что замышляет здесь. Если бы я мог, я бы вскрыл головы всех моих рабов, чтобы они даже думать не смели что-то нелестное обо мне, понимаешь? — Не понимаю. — девушка резко прищурилась, как если бы съела дольку лимона. Скривившиеся губы и полыхающие глаза, вероятно, настолько ярко отражали ее эмоции, что Мехмед побагровел от злости, чувствуя ее внутренний мятеж. Лале была готова, что он вскочит на ноги и накричит на нее, а, быть может, даже ударит, но, к ее удивлению, он глубоко вздохнул и произнес: — Что ж, я люблю смелых девушек. Мы могли бы больше времени проводить вместе, моя дражайшая сестра. — Я подумаю над этим, Господин. — Подумай, Лале. Очень хорошо подумай. Завтра настанет время моего первого приказа, — произнес он горделиво, не скрывая торжествующей улыбки. — И ты, наверное, догадываешься, насколько мне претит мысль о том, что рабы учатся вместе с царственными особами… — Вы не посмеете. — Ты думаешь? Девушка сжала кулаки от злости и бессилия, но оскорбить или ударить Падишаха — всё равно, что подписать себе смертный приговор. — Но всё может измениться, прими ты моё предложение. — Мехмед веселился от души, но на губах его не улыбка — волчий оскал. Лале вылетела из покоев Султана, негодующе раскинув пола платья, не удосужившись даже попрощаться, вслед слыша лишь его заливистый смех». — И что же надумала моя любимая сестра? — вывел ее из воспоминаний голос Мехмеда. — Ты ведь умная девочка, Лале-султан? — Я согласна. — она не медлила с ответом ни секунды, будто боясь передумать, хотя и знала, что пути назад нет. Либо она соглашается на сделку с братом, либо он сгноит ее друзей заживо. — Только… Одно небольшое условие, Повелитель. Лале красноречиво посмотрела на танцующих девушек, Мехмед же перехватил ее взгляд. Опасность, что кто-то из них проболтается об этом небольшом разговоре между кузенами минимальная, никто ведь не хочет лишиться языка, но Лале всегда была чрезмерно осторожной. — Приказываю всем, кроме Лале-султан, покинуть мои покои. — повелительно сказал Мехмед, и все девушки гарема вмиг застыли. — Вы глухие? Я сказал убирайтесь! Пошли вон!       Через секунду в покоях Султана остались лишь они вдвоем, и Лале подчеркнуто отступила назад, чувствуя, как дрожат колени от страха просто дышать рядом с Падишахом. — Я слушаю, кузина. Условие? — Да… Я буду служить Вам. Стану Вашими глазами и ушами во дворце, но взамен Вы оставите моих друзей при дворе. И пообещаете, что им не будет грозить опасность. О, какая великая глупость оставлять друзей близь Мехмеда и просить укрыть их от опасности. Мехмед и есть самая большая опасность.       Парень скучающе приподнял бровь и поднялся с дивана, подходя ближе к девушке. — Ничего другого я и не ожидал от тебя. Но раз ради двух этих оборванцев ты готова доносить на всех здесь, то мне нет до них дела. Я сейчас же прикажу оставить их во дворце. — молодой Султан подхватил подбородок девушки, сильно сдавив его двумя пальцами, вынуждая ее повернуть голову. — Красивая, как Хадиджа². Зачем тебе рабы, когда рядом есть целый Падишах, готовый покорить для тебя Константинополь? Лале упрямо молчала, стараясь не смотреть Султану в глаза. Она боялась выдать свою тревогу, но где-то в глубине души понимала, что Мехмед, подобно цепному псу, чувствует чужой страх издали и скалится-скалится-скалится. — Что ж, уговор есть уговор. — он резко отпрянул, — Стража! Великого Визиря ко мне, да побыстрее! Лале облегченно вздохнула, чувствуя, как непомерная тяжесть спадает с плеч, но сердце ее тут же ухнуло вниз. — Я выполнил твоё условие сделки. Выполнишь ли ты моё?

***

      На небе ярким маревом полыхал закат, уведомляя жителей Империи о подступающей ночи. Девушки гарема уже готовили бани, Шахи-хатун и Дайе-хатун неспешно прогуливались по саду средь раскидистых ветвей олеандра. Во дворце Эдирне царило относительное спокойствие и тишина, прерываемая лишь призывающими командами Али-Бея. Мехмед действительно сдержал данное слово: Влада и Аслана оставили при дворе, но тренировки их значительно ужесточились. Ребята даже и подумать не могли, что же тогда происходило с теми несчастными, которым не посчастливилось подружиться с сестрой Султана и попасть в застенки школы, которую уже прозвали тюрьмой.       Лале мрачно окинула придворцовую территорию взглядом, уцепив на тренировочном поле знакомые фигуры во главе с Али-Беем. Этот крупный простодушный мужчина всегда вызывал в ней только добрые и теплые чувства. В первую очередь, бывший янычар никогда не делил своих подопечных на вассалов и особ голубой крови, также, как не делил их на османов и не османов. И это не могло не откликаться в сердце девушки радостью. Она подобралась ближе, вслушиваясь. — Давай, Влад, твои навыки боя уже намного лучше. Ты всё чаще подсекаешь Аслана в бою. Используешь тактику, о которой я тебе говорил? — голос Али-Бея был басистым и отдавал хрипотцой, но в его властном тоне можно было услышать что-то теплое, по-отечески родное. — Да, Али-Бей. — Молодец, — мужчина широко и ласково улыбнулся. — Али-Бей, — послышался усталый голос болгарского наследника. — иногда мне кажется, что Вы полностью на стороне Влада. Вы помогаете только ему, так нечестно. — запыхавшись, парень по обыкновению присел на землю. — О, мой мальчик, — хохотнул янычар. — конечно же, нет. Я хочу, чтобы все мои ученики были достойными воинами и, в первую очередь, не запятнали себя неумением участвовать в боях. — Нам не грозит в них участвовать еще много лет, — вздохнул Аслан от облегчения. От Влада не укрылась промелькнувшее растерянное выражение лица воина. Он увидел, как молниеносно потухли, а затем вновь загорелись его глаза. И как забегали зрачки, выдавая неясную тревогу. Но мужчина вновь улыбнулся, на этот раз натянуто. — Али-Бей?.. — Не думаю, что Султан Мехмед одобрит, но… — он кашлянул и продолжил гораздо тише. — он планирует поход на Византию. Совсем скоро. — Это значит?.. — Да, Вы пойдете туда в первых рядах. Личное распоряжение Повелителя. Но об этом никто не должен знать, иначе мне отрубят голову. Надеюсь, вы это понимаете. — Это значит, что Вы так экстренно готовили нас к предстоящему походу и даже не собирались рассказывать об этом? — вскочил Аслан. — Тише, друг. — Влад сжал его плечи в успокаивающем и поддерживающем жесте. — Не отчаивайся. Я тоже не собираюсь умирать за османов. — Порой, друг мой, — обратился к валашскому принцу мужчина. — отчаиваться даже полезно. Иногда отчаяние — удивительный ключ к могуществу, даже не ключ, а отмычка, способная открыть почти любой замок. — протянул он многозначительно и замолк, что-то обдумывая. — Вы не договариваете, Али-Бей, — нахмурился Влад. Он всегда чувствовал, когда люди врут или пытаются скрыть что-то. Чувствовал и добивался правды. Воин же проницательно посмотрел на обоих парней, внутренне борясь с самим собой. Он знал Аслана с тех времен, когда тот в росте еле дотягивал ему до пояса, был смышленным мальчуганом, быстро изучившим язык османов и не дававшим всему дворцу спать своим неутомимым чувством авантюризма. Влад же попал в Эдирне совсем недавно, держался обособленно, смотрел исподлобья, будто забитый в угол зверь. Но Али-Бей ничего не мог поделать и почему-то чувствовал, что может довериться сыну Дракула³. Да и кому эти двое могут рассказать, если не общаются ни с кем, кроме друг друга. Ну, и достопочтенной Лале-султан. В немом колебании, янычар простоял около минуты, а затем тихо продолжил: — Регулярные войска недовольны началом правления Султана Мехмеда. Всё чаще среди янычар вспыхивают недовольства и разногласия. Многие требуют возвращения Султана Мурада в Эдирне. Нынешний Падишах не готов управлять такой могущественной империей. Вы и сами понимаете, что он, к сожалению или нет, не готов держать трон ни умом, ни силой. И никто не знает, чего от него ожидать. — мужчина умолк, вглядываясь в лица подопечных. — Поэтому, если можете драться, деритесь. Помогайте друг другу. Будьте готовы ко всему. Он страшный человек. С тех пор как девять лет назад… — И Али-Бей умолк, прикусывая себе язык, застыв с выражением ужаса на лице. Видно было, как нервно играли желваки на его скулах. Влад и Аслан мгновенно повернулись туда, куда со смесью страха и боли смотрел мужчина, и увидели стремительно приближающуюся фигуру молодого Султана. — Повелитель, — прошептал Али-Бей, склоняя голову в поклоне. Аслан нехотя повторил за ним, всем видом показывая отвращение к новому правителю. Влад же остался стоять, смотря прямо в глаза Мехмеда, точно отвести взгляд в этой зрительной войне означало верную погибель. — Как смеешь ты, дракулёнок, выказывать неуважение к своему Повелителю? — опасно зашелестел голос Мехмеда. Но ни один мускул на лице Влада не дрогнул, а голубые глаза смотрели бесстрастно, прежде чем тот медленно произнес: — Ты Повелитель османов. Не мой. Вереница слуг, прибывшая с Падишахом, Аслан и даже Али-Бей застыли с немой растерянностью на лицах и откровенным шоком в глазах. Влад наблюдал, как лицо Мехмеда искажает что-то нечеловеческое, жуткое, сопровождаемое судорогой, будто сами демоны клокотали внутри, просясь наружу. Это заставило его отступить на шаг, заведомо проигрывая эту борьбу. — Я чувствую твой страх, сын Дракона, — жадно заглатывая воздух ноздрями, гортанно захрипел Султан, так, что окружающие не узнали его голос, сейчас больше напоминавший звериный рык. — Пошёл прочь, низшее существо! — истерично закричал он, будто сдерживая зверя внутри. — И ты тоже! Ненавижу-у-у-у, — страшно завыл Мехмед, подхватываемый слугами под мышки. — Казнил бы вас обоих, будь моя воля, — поутих он, всё ещё опираясь на слуг. А затем, точно придя в себя, хлёстко ударил по рукам, его державшим: — Как смеете вы, какие-то рабы, трогать меня без моего на то разрешения? На первый раз я вас прощаю, а вот ты, — он повернул голову в сторону Али-Бея, вперив в него пронзительный взгляд. — Мне донесли, что ты обсуждаешь с плебеями мои приказы. Поэтому я здесь. — Это враки, Господин! — отчаянно пробасил воин. — Довольно! У меня везде есть свои уши, громила, запомни это. — Мехмед повернулся на пятках, явно собираясь покинуть тренировочное поле, но оборачиваясь лишь на секунду. — А, впрочем, тебе это уже не понадобится. Казнить его.