Поговори со мной

Макару было всего девятнадцать, а он стоял и медленно умирал в душной палате седьмой ростовской больницы, где с ним спокойным монотонным голосом разговаривала медсестра, складывая каждое слово ему в живот. Она говорила о том, что в паллиативном отделении только двадцать коек, и сейчас все они заняты, что можно попробовать в другую больницу или платный хоспис, если есть чем платить. Человек, который лежал перед ними на койке и смотрел куда-то бесцветными глазами, был Макару родным отцом, допившимся до паралича. До вчерашнего дня никакого отца в жизни Макара не было, он ушёл из семьи много лет назад и ни разу не появлялся. И вот позвонили из больницы зачем-то, попросили приехать. Макар приехал. Отец на него даже не посмотрел. Только лежал и моргал — больше похожий на уродливый рисунок, чем на человека. Макар хотел бы сказать, что не узнаёт его, но даже постаревшее, обросшее морщинами и щетиной лицо он узнал. Вспомнил, как стоял в прихожей, переминаясь с ноги на ногу на холодном полу, пока отец шнуровал свои стоптанные ботинки. Разве забудешь, как тебя ещё ребёнком предали? — Он после капельницы чувствует себя лучше, разговаривает иногда. — Медсестра вздохнула и присела на край соседней койки, где никто не лежал. — Вот и сказал, что никого у него, кроме тебя, нету. Макар перевёл на неё взгляд. Как-то неправильно это прозвучало: кроме тебя. Но он ничего не сказал, к чему тут душу выворачивать. Медсестра всё продолжала говорить. Про то, что ест мало и неохотно, но зато спокойный, лежит себе, слушает радио, а если приступ эпилепсии случится, то нужно сразу скорую. Не говорила она только главного: сколько он ещё пролежит так — сколько недель, месяцев, лет. — Знаете, где он живёт? — спросил Макар. Она затихла, посмотрела на него удивлённо и наконец поняла. Тут же она поднялась, оправила халат и повела Макара из палаты в кабинет главврача. Главврач — тоже женщина — сидела за большим столом и писала, она посмотрела сначала на Макара, потом на медсестру, мол, ну что вам. — Сын Степана, — пояснила сестра и как-то жалостливо качнула головой. Взгляд главврача тут же прояснился, потеплел, она кивнула и показала на стул, но Макар садиться не захотел. Медсестра, чуть помедлив, села. — Как зовут? — спросила главврач. — Макар, — ответил он. — Что думаешь делать? — Думаю, на свалку отвезу, не подскажете, где ближайшая? — не сдержался Макар. Она соединила руки в замок. — Мне нечем тебя утешить. Он не встанет и сколько пролежит ещё — я сказать не могу. Может быть, долго. В данной ситуации мы можем только уменьшить его страдания. Макару хотелось спросить, а кто уменьшит его страдания, но что толку, он только сказал: — Я понял. Главврач кивнула медсестре, та взяла лист бумаги, стала писать под диктовку лекарства. Макар молча стоял, едва справляясь с тем, чтобы удерживать себя в руках, ему было до того тошно — хоть кричи, а он просто стоял и ничего больше не мог. От дурноты, от больничного запаха разболелась голова. — Макар? — Главврач окликнула его, и он сморгнул слепую пелену. — Тебе есть с кем поговорить? Он не знал, что ответить. Хотел ли он об этом говорить? Даже не представлял как. Куда сильнее ему сейчас хотелось разбить кулаки. Быстро кивнув, чтобы больше не было вопросов, он взял список лекарств и пошёл из кабинета. Уже позже, в такси, когда медсестра помогла пересадить отца с инвалидной коляски на заднее сидение, заметил приписанный внизу списка номер телефона и тут же постыдился, что соврал. Улица, на которую он приехал, упиралась в окрашенный серым кирпичный забор, за забором была лесополоса, а за ней — Верхне-Гниловское кладбище. Дом отца стоял самым крайним, он терялся за калиткой, за деревьями — жалкая одноэтажная постройка с грязными окнами. За домом был большой участок, по которому самовольно расползлись сад и всякая трава. Пахуче цвели деревья, а у самого порога клонился к земле маленький будто оснеженный куст — белая сирень. Ключом воспользоваться не пришлось, дверь оказалась открыта. Макар остановился на пороге, не находя в себе сил ступить дальше. Он оказался в прокуренной тесной кухне, в которой будто бы не осталось никакого воздуха. Слева была дверь в ванную, справа — проём в комнату. На покрытом старой клеёнкой столе засохла разлитая жидкость, валялись бутылки и размякшая пачка «Винстона», на окне висела засаленная тёмная занавеска, и было сумрачно. В комнате тоже было мало света, Макар увидел продавленный диван, ковёр поверх пожелтевших обоев, лакированный шкаф со сломанной дверцей. Он постоял немного, глядя на всё это, потом вышел и вернулся к такси. От помощи водителя сдержанно отказался. Коляски теперь не было, и пришлось нести отца на руках. Хоть и исхудавший, он всё равно был тяжёлым, но лежал неподвижно и тихо, как нечто неживое. Макар поспешил уложить его на диван в комнате. Сел рядом и потёр лицо ладонями. — Ты не мог просто… умереть? — сказал, не совладав с накатывающей, словно рвота, тяжестью в горле. Потом закрыл глаза, медленно выдохнул, подавляя острое желание уйти отсюда и никогда не возвращаться. Он просидел так несколько минут и вдруг понял, как же тут тихо. Теперь увидел старый телевизор на комоде, стол и синее кресло с деревянными ручками. На столе стояла полная пепельница и пустой мутный стакан. Наконец Макар поднялся. Он взялся искать одеяло и за шкафом нашёл дверь во вторую комнату, совсем маленькую, там стояла железная кровать, узкий стеллаж, заваленный книгами и всяким хламом, пылесос и гладильная доска. Он взял с кровати одеяло и укрыл им отца. Тот дышал беззвучно, лежал, как его положили, и только моргал иногда. Макар подумал, каково это — так лежать. Он нашёл пульт и включил телевизор. Картинка на экране была в красную крапинку и то и дело дёргалась, но слышно было сносно. Макар оставил включённым какой-то старый фильм и ушёл, заперев дверь. Мама не понимала. Она злилась так, что искры летели, стояла на пороге комнаты, пока Макар собирал сумку. — Допился, значит. Да пусть он там подохнет! — кричала она. — Он о тебе хоть раз вспомнил? Хоть раз объявился? Божился, что будет деньги присылать, и где? Ни рубля за столько лет! Извини, сыночка, в этом месяце я только на водку заработал! А я одна, между прочим, мне никто не помогает! Себе лишний раз ничего не купишь, всё ребёнку! А ему плевать, как мы тут! Макар слушал молча, складывал в сумку одежду, учебники, упаковал ноутбук, чертежи и рисунки. Потом вышел в зал, взял из шкафа немного свежего белья для себя: простынь, пододеяльник, наволочку. В ванной собрал шампунь и щётку. Мама следовала по пятам и никак не переставала его донимать — злилась ещё больше, что не отвечает, что понимает её правоту и всё равно молчит, продолжает собираться. — А с днём рождения он тебя хоть раз поздравил? Когда тут жил, и то поди дождись от него подарка, а потом и думать забыл! Что ты от него видел, кроме позора? Ну что, скажи? Макар не говорил. Он зашёл в кладовку, взял бутылку моющего и чистые салфетки, новое мыло. Наконец пошёл к двери. Мама ухватилась за руку, когда он уже обулся. — Сыночек, — сказала, понизив голос. — Ну зачем тебе это нужно? Он же конченный человек, а у тебя сейчас самая жизнь. Макар не выдержал, бросил вещи. — Ма, ну что мне делать? Оставить, чтобы умирал лежал? Или подушкой придушить? Ты себя-то хоть слышишь? Мне и так тошно. Она тут же обняла его, и Макар, хотя ему от того было только хуже, позволил ей поплакать у него на плече пару минут. Потом он высвободился и обратно сгрёб вещи, скупо сказал «ну пока». Вернулся на автобусе. Зашёл в ближайший магазин за продуктами, в аптеку, а потом шёл с сумками вдоль кладбища в странной тишине и понял, почему она кажется такой неправильной: отвлечься бы на что-нибудь, заглушить мысли, а вокруг ничего. В доме по-прежнему работал телевизор, и отец лежал во всё той же позе, накрытый одеялом — спал или нет, Макар не стал разбираться. Он первым делом открыл все окна, чтобы выпустить вонь и духоту, а после взялся собирать мусор: всюду, даже под диваном, находились бутылки, окурки, остатки протухшей или засохшей еды. Туда же отправил липкие клеёнки и занавески, кучу старой грязной обуви и одежды. Работа отвлекала. Макар вымыл весь дом, не давая себе и минуты передышки, постирал в старой дребезжащей машинке всё, что ещё можно было использовать, развесил во дворе, а в конце дня сварил овощи и сделал пюре. Кормить отца с ложки было мучительно странно, он впервые за всё время смотрел на Макара, но как будто не узнавал — во влажных, похожих на старческие глаза не было никакого выражения. Потом пришлось его раздеть и вымыть, кое-как почистить зубы, уложить на клеёнку из аптеки и старые простыни, сделать уколы. Макар не понимал, как справляться с этим каждый день, как подавить в себе чувство невыносимости происходящего. Он был истощён и, постелив себе кровать, быстро уснул.