И в настоящем, и в прошлом — лишь я и лишь ты

      Жить в вечном страхе перед новым днем, засыпать с мыслью, что пустота — единственное спасение, видеть под утро счастливые сны, где ты не один, где у тебя замечательные и чудесные родители, собственная комната, много книг и игрушек, а потом просыпаться от грохота ног по лестнице и осыпающейся на лицо пыли.

Именно таким было детство юного Гарри.

      Он всегда с восхищением и восторгом смотрел на соседские семьи — там отцы учат своих сыновей играть в бейсбол, кататься на велосипеде, а мамы нежно обнимают, успокаивают свое чадо, когда тот разбивает коленки, готовят чудесные яблочные пироги. У Дурслей тоже все это было. На каждый праздник Дадли получал бесчисленное количество подарков, каждый день ел вкусную еду, получал похвалу от дяди Вернона, даже за самые незначительные достижения, и любящие объятия тёти Петуньи, которая никогда не упускала шанс похвастаться своим «выдающимся» сыночком перед членами литературного клуба, где кроме журналов и газет больше не было другой «литературы».

И поэтому Гарри завидовал Дадли. И не понимал его.

      Дадли собрал в себе все «положительные» черты своих родителей: светлые сальные волосы, которые каждое утро укладывают в аккуратную прическу и упитанное, хотя кто-то другой, кто никак не связан с этой семьей, сказал бы толстое, телосложение дяди Вернона; излишнюю самоуверенность, бахвальство и брезгливость от тёти Петуньи. Дадли вечно был недоволен, если не изысканным ужином, то новой рубашкой, что была недостаточно белого цвета. Книги, которые Гарри считал чем-то невероятным и прекрасным, для Дурсля-младшего не значили ничего, после «удивительного» сыночка они постоянно оказывались в плачевном состоянии, но старших это не заботило. Однажды Петунья даже сказала: «Вот что можно вычитать в этих бумажках? Ничего полезного! Если учитель не достаточно образован, чтобы обучать нашего Дадлика, то как может помочь книга, написанная этими неучами? Никак! Скажу я вам, совершенно никак!»       Дадли никогда не было достаточно того, что есть. Каждый день, по нескольку раз в сутки, что в какой-то момент даже устаешь считать, можно услышать одно единственное слово — «хочу». И очень, очень часто это «хочу» относится к одной и той же вещи, только возможно другого оттенка или немного иного вида. Самым же удивительным, что Гарри скорее считал ужасным, мальчишка никогда не был благодарен, даже самую малость, за все эти подарки.

И это было устрашающе.

      В такие моменты Гарри ловил себя лишь на одной мысли: «Если бы у меня были родители….то я был бы точно таким?» Часто одновременно с этим что-то да падало у него из рук. Хорошо — если это «лишь» книга, ужасно — окажись в этот момент в худых руках посуда или пульт от телевизора, который в этом доме четвёртый по значимости, а не считая членов семьи так и вообще первый. И если в первом случае на Поттера могут лишь, с каких пор это стало для мальчика лишь, тот и сам не знает, наорать, то во втором о нормальной еде на ближайшие два дня можно забыть. А там, в закрытом тёмном чулане, где единственным источником света был незаметно стащенный тусклый фонарик, он будет сидеть и яростно мотать головой.       — Нет, я бы никогда таким не стал! — сразу же опровергал свои недавние мысли мальчонка. — Я бы сильно-сильно их любил, постоянно говорил бы об этом и благодарил, просто за то, что они есть! — Гарри совсем не хотел быть похожим на Дадли, он хотел быть другим, не таким: хорошим, послушным, благодарным, хорошо учиться и бережно относиться ко всем, даже самым незначительным, вещам.       Дадли был единственным человеком, которому завидовал Гарри. Мальчик очень хотел, если не быть на его месте, то хотя бы оказаться братом, родным братом и также носить фамилию Дурсль (даже если она казалась ему очень глупой). Поттер думал, что тогда в него бы не летели обвиняющие слова, смысл и причину которых, ребенок в упор не видел и не понимал.

Он не хотел быть «ненормальным отпрыском ненормальной сестрицы».

      Больше всего на свете Гарри мечтал узнать, что же такое «объятия матери». Тётя Петунья всегда с особой брезгливостью относилось ко всему, что носил мальчик, не говоря уже о нем самом. Свои вещи тот мог стирать лишь в тазике с холодной водой, ведь «…нечего растрачивать горячую воду на такую мерзость. Все равно не поможет». Именно так очень часто говорил Вернон. И маленький ребенок не мог понять, а что же он такое сделал, что послужило причиной его становления «Мерзостью». А может его вины здесь и вовсе нет, а на самом деле это вина его родителей?       — Тётя Петунья, а почему я живу с вами, а не с папой и мамой? — однажды задал вопрос пятилетний Гарри, тогда его ещё не заставляли делать почти всю работу по дому, которую мог выполнить ребенок его возраста, тогда ещё была иллюзия «хороших» отношений между ним и семьей Дурслей.       — «Почему» спрашиваешь…. — лицо миссис Дурсль перекосило от отвращения и оно стало похоже на алый помидор. — Моя ненормальная сестрица со своим ещё более ненормальным муженьком напились и попали в автокатастрофу, где ты и получил этот уродливый шрам, — мальчик с нескрываемым ужасом смотрел на женщину перед ним, в ней его пугало всё: и писклявый голос, и отвратительный с постоянными паузами тон, и разгневанное выражение лица, и глаза, что смотрели на Гарри, но видели кого-то другого. — А мы, как единственные родственники, были вынуждены растить их отпрыска. Не удивлюсь, если однажды ты закончишь как твои сумасшедшие родители… И вообще! Если есть время для таких глупых вопросов, лучше бы помог по дому! Только и делаешь, что нахлебничаешь, да сидишь у нас на шее! Хочешь есть — заслужи! — Петунья грубо схватила племянника и поволокла за собой в ванну, где поставила перед мальчиком ведро с водой и швабру. — Пока не вымоешь везде пол и не протрешь пыль — о еде можешь забыть.

Именно этот случай стал переломным, как для Гарри, так и для Дурслей.

      «Нет, — думал Гарри, отрываясь от одной из пострадавших от рук Дадли книжки, — я уверен, у родителей была причина сесть тогда за руль. Может они спешили ко мне? А может было что-то ещё, то чего тетя Петунья не знает? — ребёнок не понимал, что многие взрослые и незнакомые люди назвали бы его мысли пустыми оправданиями, для него все было совсем по другому, для него эти предположения были надеждой, ему просто хотелось верить, что будь мама и папа живы, они были бы самыми замечательными родителями. — У дяди и тёти много с кем плохие отношения, может и с родителями они не были хорошими? Поэтому они и не могут точно знать. Да, наверное всё так и есть. Я уверен!» — и на лице маленького мальчика расплывается счастливая улыбка, и он с новой порцией позитива погружается в учебник по математике.       Да, у семейства Дурслей было немного друзей, даже в их спокойном, самом обычном районе. Они всегда были немного обособлены от остальных и редко кого пускали в свой близкий круг. Так миссис Дурсль общается в основном с членами «литературного» кружка, Дурсль-младший постоянно гуляет лишь с несколькими соседскими мальчишками, каждого из которых считает «хуже» и «ниже» себя, а мистер Дурсль почти ни с кем не общается, только проявляет необходимую вежливость при случайных встречах. Гарри же старались на улицу не выпускать совсем, единственным местом, которое тот мог посещать, был задний дворик, и то только за тем, чтобы прополоть сад и убрать мусор или когда отводили к мисс Фигг, которую Гарри не то, чтобы побаивался, но каждый раз шел с огромной неохотой.

Хотя однажды он все-таки вышел на улицу.

      В тот день Дурсли решили оставить Гарри, которому было всего 5 лет (это случилось ещё до того, как был задан роковой вопрос), одного. Возможно они посчитали, что ребёнку и в голову не придёт мысль выходить наружу, куда его никогда не пускали. Однако это было лишь частью безответственности, которую они проявили в тот день. Собираясь в торопях и суматохе никто: ни Вернон, ни Петунья — даже не вспомнили о еде для мальчика, которому предстоит на долгие часы остаться одному в доме.

Они просто уехали.

      Поэтому, когда в какой-то момент до маленького Гарри, сквозь приоткрытое окошко, дошел чудесный аромат пирога он не смог сдержаться. Долго и неуверенно смотря на закрытую дверь Гарри все-таки решился открыть ее и выйти на улицу. Стоило сделать шажок за порог, как яркий изумруд глаз встретился со взглядом маленькой девочки, (возможно она была одногодкой Гарри или старше, по сравнению с мальчиком, девочка была «крупнее»)       — А?! Кто ты? — Гарри испугался. Слышать чей-то ещё голос, кроме Дурслей было непривычно и он не сразу смог ответить.       — Я — Гарри…       — А что ты делаешь в доме этого противного мальчишки Дадли? — девочка в несколько прыжков приблизилась к Поттеру и стала с интересом его разглядывать. Всё в округе знали противную натуру Дурслей, даже дети. Те не только выглядели неприятно, но и характер был отталкивающим, но не этот мальчик, что почему-то вышел из дома «противных». Он был…красивый. Да, именно красивый, хоть и каким-то очень худым и потрепанным.       — Я здесь жи-       — ПОТТЕР!!! — Разъяренный голос Вернона испугал даже птиц, не говоря уже о паре детей. — В ДОМ! ЖИВО!       Это был последний раз, когда Гарри оставляли одного дома. Улица стала для него запретным местом, а девочку, с которой он познакомился, он видел ещё несколько раз через окно. В тот день снаружи не было никого кроме их двоих, поэтому, когда малышка рассказывала родителям и друзьям про «очень красивого, но маленького и тихого мальчика, живущего в доме номер 4» никто не поверил. К счастью для самих Дурслей и к несчастью для Гарри.

И все, что остается Гарри Поттеру — мечтать о семье, которой нет и, скорее всего, не будет.