Колыбельная, что тебя разбудит

Она разбита так, что не соберешь, еще прежде, чем ударяется оземь, еще прежде, чем ее изобьют, — еще до того даже, как Вэнь Цин соглашается вырвать из нее золотое ядро ради ее брата. Ее кости трескаются, и она кричит, и здешний воздух поглощает ее голос без остатка. Вэй Усянь дышит смертью, ненавистью; и она смеется вопреки страху и крови — эхо злого хохота звенит у нее в ушах — потому что если отвращение, разъедающее ее изнутри, до сих пор ее не убило, то ничто уже не убьет. Ничто не сумеет.

***

Вэй Усянь всегда отличалась жизнерадостным, легким нравом. Ни для кого не было тайной: по одному лишь ее яркому взгляду вздыхала половина молодежи в Юньмэне. Но в большинстве своем они отваживались разве что издали глядеть на нее, что там говорить о попытке поухаживать всерьез. Вэй Усянь, дружелюбная и кокетливая, не заинтересована была в ухаживаниях. У нее хватало улыбок для всех; лучшие остроты всегда готовы были сорваться с губ: так, чтобы отказать, но не разозлить. Единственным мужчиной в ее жизни был брат, с которым она выросла и сражалась — на тренировках и во время ночных охот. Вэй Усянь было семнадцать лет, и она была та еще прелестница — быть может, даже чересчур. Она так и не перестала улыбаться. Даже когда на нее прямо показывали пальцем, когда взгляды юношей помалу превратились из тоскующих в сочувственные. Ни даже когда у нее откровенно начали спрашивать: кто отец. Она хихикала, как если бы это была шутка, отвечала, что посторонним не нужно этого знать, и хватала Цзян Чэна за запястье в молчаливом предупреждении. Вэй Усянь позволяла улыбке погаснуть только тогда, когда вопрос задавал ей брат. — Чей это ребенок? Он не спрашивал часто, смущаясь прямо называть правду, которой никак не ожидал от своей сестры. Она же глядела вниз, на растущий живот, и поглаживала его сквозь одежду. — Мой. Разве этого недостаточно? Цзян Чэна такой вопрос всякий раз ставил в тупик. Но когда его отец избегал смотреть на Вэй Усянь, когда его мать напоминала всем и каждому — достаточно громко, чтобы слышал любой слуга, — что она много раз предсказывала: рано или поздно Вэй Усянь навлечет на себя позор; вот тогда Вэй Усянь знала — ответ был категорическим «нет». В такие моменты ей тоже не хватало сил улыбаться.

***

Чудовище прокладывает себе путь между ее ног, с каждым толчком разрывая внутренности. Она кричит, ругается, всхлипывает — не от боли, но от воспоминаний, и снов, и мертвых рук, что удерживают ее, помогают вырвать чудовище из оскверненной утробы. Вэй Усянь приводит в мир окровавленного звереныша, и ее рвет желчью и кислотой, стоит ей впервые взглянуть на него. Она так жестоко дрожит, что у нее все плывет перед глазами, когда она поднимает чудовище, баюкает его трясущимися руками, и вопреки энергиям злобы, шепчущим в уши, наводняющим разум, в ней проклевывается удивление: насколько же оно, это чудовище, крохотное. Она, поправляет себя Вэй Усянь, и это даже не настолько обескураживает, как осознание: она всё-таки дала жизнь человеческому существу. — Где же твои рога, милая? — воркует она. — Отчего ты причиняла мне столько боли, если у тебя нет ни клыков, ни когтей, ни шипов? Жизнь моя, почему ты такая тихая? Вэй Усянь обнажена точно так же, как ее дочь. Она подносит крохотное личико к груди, как ее учили, и хмурится, не дождавшись отклика. Подрагивающими пальцами она разлепляет еле теплые губы, помогая малышке приложиться к истекающему молоком соску. — Разве ты не голодная? — спрашивает она, поглаживая пальцем щеку дочери; но отклика по-прежнему нет. Мертвые младенцы не плачут.

***

Горничные привели Цзян Яньли в комнату Вэй Усянь. Они говорили — ее сестра словно бы лишилась рассудка: пинает стены и колотит их кулаками, бросается всем, что только попалось под руку — как можно было бы ожидать скорее от Цзян Чэна. — А-Сянь! А-Сянь… — Увернувшись от набора гребней, она потянулась и стиснула ходившие ходуном руки Вэй Усянь в своих, поглаживая тыльную сторону ладоней круговыми движениями. Следом Цзян Яньли подвела сестру к постели; в глазах у той блестели слезы, дыхание с трудом шло из груди. — Что не так? — Что… Шицзе. — Вэй Усянь подавилась звуком собственного голоса. Стиснула дрожащими пальцами руку сестры. — Шицзе, шицзе... Цзян Яньли кивнула. — Всё в порядке. Можешь рассказать мне, что произошло? Вэй Усянь покачала головой. Пристыженно опустила глаза. — Я… шицзе, — вновь позвала она и сглотнула. — Ты… ты наверняка знаешь обо всём таком, правда? — О чем? Вэй Усянь плотно сжала губы. Две одинаковые слезинки скатились у нее по щекам. — Ре… ребенок. Мне… н-нужно избавиться от него. Цзян Яньли широко распахнула глаза. — Ты… — начала она нерешительно, не желая сделать сестре хуже; но она обязана была спросить. — Ты…? — Пожалуйста, — умоляла Вэй Усянь, качая головой вновь и вновь, будто в трансе. — Пожалуйста, пожалуйста… Высвободив одну руку, Цзян Яньли обхватила ладонью щеку сестры. — Я знаю кое-что, — прошептала она. — Но это может не сработать. «Тогда я сделаю всё сама», — подумала Вэй Усянь. Она не была настолько наивна, чтобы упускать очевидное — ее золотое ядро защитит чудовище у нее внутри от попыток убить его. Она осознавала: для большинства прочих женщин благословением было бы, что их ребенку ничего не грозит. Она знала: чудовище переживет любой яд, который только вздумает принять Вэй Усянь. Но оно не переживет, если Вэй Усянь утопит его в озере: сразу же, как только оно выцарапает себе путь из ее утробы.

***

На сломанных ногах Вэй Усянь ковыляет по трупам, накинув украденные одежды, которые больше не понадобятся мертвецам. Она прижимает к груди мертвое дитя; ее груди набухли и горят от молока, обреченного пропасть даром. Она не помнит себя настолько голодной с тех пор, как ей было пять. Ее взгляд, блуждая, никогда не поднимается чересчур высоко, потому что среди тумана, что вдавливает ее в землю, налитую до краев ненавистью и смертью, мерцают острозубые ухмылки и пронзительно-яркие когти. Охваченная лихорадкой, лишившаяся рассудка, она шепчет в копну волос на голове дочери, надеясь, что холодное дитя поможет ей определить — который труп выглядит аппетитнее. Вэй Усянь голодна, и тысячи темных духов, укоренившихся там, где прежде было золотое ядро, все согласны в одном: человеческая плоть восхитительна на вкус. — Это всё мужчины: сильные, закаленные войной и тяжким трудом. Их мясо не назвать самым лучшим… Где же женщины? Женщина к обеду — самое то. Женщины нежные и мягкие, но те, которые здесь, тоже, должно быть, воины. Знаешь, мне очень жаль того, кто попытается меня съесть — у него точно разболится живот… Если бы только… Ох, что бы я только ни отдала, чтобы съесть ребенка!.. Она замирает на мгновение, напрягая слух. Затем кивает несколько раз и прижимается губами ко лбу дочери. — Нет-нет. Не тебя. Только не тебя. Ты моя кровь и плоть, моя и только моя; мне нужно поесть, чтобы позаботиться о тебе… Тише, не плачь, любовь моя. Забавляясь своей собственной шутке, Вэй Усянь хохочет, не заботясь о том, чтобы не испугать ребенка. — Но они правы, — признает она и падает на колени — ей уже так больно, что ничего не изменится, если добавить еще чуть-чуть. Вэй Усянь не чувствует осколков костей, пронзающих плоть; не чувствует эха сердцебиения в опустелых внутренностях или крови, стекающей по ногам, поверх других жидкостей, высохших и запекшихся коркой на ее коже. — Мне не стоит быть привередой. Она осторожно кладет дочь на руки мертвому лучнику и рычит, когда его хватка делается чересчур цепкой. Руки мертвеца тут же расслабляются и уже больше походят на колыбель. У Вэй Усянь мутится в глазах, когда она впивается зубами в дурно пахнущую ляжку — сырое мясо отвратительно, это точно, но у нее нет ни сил, ни времени на то, чтобы разводить огонь. Она облизывает губы, чувствуя на них вкус свернувшейся крови, и вновь откусывает от ноги мертвеца. Голоса правы. Это восхитительно, если только привыкнуть к текстуре. Позже, когда дочка отказывается от любых попыток накормить ее грудью, Вэй Усянь сожалеет, что когда-то вообще называла ее чудовищем. Она просто привереда в еде.

***

— Нет. — Да полно тебе! — Нет. — Но почему? Вэнь Цин скользнула взглядом вниз, на округлившийся живот Вэй Усянь, и выгнула бровь в ответ на ее нарочитое непонимание, а затем отвернулась. — Ребенок? Ничего страшного, я не… — Вэй Усянь широкими шагами заспешила за ней; сглотнула, не закончив фразу, а следом начала снова: — Послушай, если я не смогла избавиться от него, то ничто не сможет. — Ты пыталась избавиться от него? А у его отца было право голоса? Вэй Усянь замедлила шаг. Чудовище внутри нее лягнулось, занервничав, и она почувствовала такую тошноту, какой не бывало уже несколько месяцев. — Нет никакого отца. Вэнь Цин оглянулась на нее через плечо, и что-то в ее взгляде смягчилось. — Полагаю, ты пробовала травы и кое-какие ритуалы; учитывая, какая сильная заклинательница его мать, они, само собой, были бесполезны. Но если вынуть его… Оно не выживет вне утробы. Ты хочешь, чтобы я помогла тебе с этим? — прямо спросила Вэнь Цин. Вэй Усянь застыла в нерешительности, поглаживая себя над тем местом, где ощутила шевеление ребенка. Она ненавидела это существо — ей было мерзко от самой мысли о паразите, выедающем ее изнутри, с тех самых пор, как у нее не осталось иного выбора, только принять горькую действительность и свыкнуться — благодарение Цзян Яньли — с постоянными напоминаниями о том, что наказана поделом: не стоило быть такой дружелюбной, такой кокетливой, такой дерзкой. Если бы она наткнулась на Вэнь Цин раньше, то сама умоляла бы извлечь из нее чудовище, даже если бы дело не затрагивало Цзян Чэна. Но сейчас… она не была уверена. Она не знала, когда чудовище успело сделаться больше «ее», чем «его» — крохотным человеческим существом, которое шевелилось, когда Вэй Усянь смеялась, и возмущалось, когда госпожа Юй предсказывала: это дитя будет такой же потаскухой, как его мать. — Мне просто хотелось бы, чтобы оно было от кого-то другого, — призналась она, не поднимая взгляда. Прикусила нижнюю губу. — В любом случае, речь не обо мне. И не об… этом… нем, или ней… — неважно, чем бы оно ни было. Вэнь Цин скрестила на груди руки. — Без золотого ядра Цзян Чэн рано или поздно убьет себя. Я не могу этого допустить. Вэй Усянь дала это обещание гораздо раньше, чем госпожа Юй вырвала его у нее. Вэнь Цин сжала губы в нитку. — Завтра. Хорошенько подумай обо всем этой ночью; если к утру ты все еще сохранишь желание пройти через это, то ты знаешь, где моя комната.

***

Дождевая вода собирается в углублении — в лучшие дни, должно быть, это был пруд, — навевая на гневных духов некое подобие покоя. Вэй Усянь недостает их голосов, когда она впервые обмывает себя после родов, и она просит самые мягкие на свете руки помочь ей оттереть кровь, приставшую к внутренней стороне бедер, и грязь, ссохшуюся на коже. Она поет дочери, когда наступает ее черед умываться; проклятые души, царящие над Погребальными Холмами, научили ее множеству песен — тех времен, когда они еще были живы, и тех мест, где они выросли (давным-давно сожженных дотла и восстановленных под другими именами). После этого она оставляет дочь под скальным навесом, чтобы защитить от грозы, — под присмотром доброго человека, который лишился челюсти и глаза в битве, что отняла также и его жизнь; он укачивает маленькое чудовище с нежностью, какой не смог уже подарить сыну, оставшемуся у него дома. Вэй Усянь стирает свои новые одежды и ткань помягче, которую сочла подходящей для дочери, и возвращается — расстелить вещи под укрытием скалы, чтобы те сохли, и покачать ребенка. К тому времени, как одежда достаточно высыхает, Вэй Усянь — полностью обнаженная — начинает дрожать. Дочь у нее на руках кажется еще холоднее, так что первым делом Вэй Усянь заворачивает в мягкую накидку ее. Будь на ее месте Цзян Яньли, она нашла бы способ сложить ткань и подшить ее так, чтобы ребенку было удобнее; но Вэй Усянь всегда больше интересовалась заклинательством и охотой на фазанов, а не к домашними делами — и госпожа Юй частенько ругала ее за то, как она в них бесполезна. Следом она одевается сама, но оставляет халат распахнутым на груди — чтобы снова покормить дочку. — Перестань, — приказывает Вэй Усянь; настроение у нее быстро портится от нового отказа. — Любовь моя, если так будет продолжаться и дальше, ты заболеешь… Может, у тебя улучшится аппетит, если я спою? У Лань Чжань голос красивее, но чуть раньше тебе ведь нравился мой?.. М? В ее теле, уже не изломанном, больше злобных энергий, чем здравого рассудка; ее разум затуманен горем, ненавистью и пылающей жаждой мести. Вот что она поет. Вот что за колыбельная пробуждает ее дочь. — Долго же ты… И ребенок, рожденный мертвым, наконец-то вцепляется в материнский сосок.

***

Вэй Усянь слышала шаги Цзян Чэна, но всё равно вздрогнула, когда тот схватил ее за руку; всё равно ударила вслепую — удар этот он блокировал без труда. Она высвободилась, почувствовав боль в ушибленном запястье; заставила себя, вопреки отвращению, взять тело под контроль. — Где ты была всё утро? — требовательно спросил Цзян Чэн. — Мне пришлось врать, что тебе нездоровится… С каждым ударом колотящегося сердца Вэй Усянь чувствовала всё более сильный укол отчаяния: ей никак не удавалось подобрать слов. Она одернула рукава, еще тщательней скрывая под ними синяки, желая только одного — скрыться от хмурого взгляда брата. — Ты выскользнула ночью добыть вина и пропала на всю ночь и еще на полдня, — возмущенно продолжал Цзян Чэн. — Ты обещала, что от тебя не будет проблем!.. Готов поспорить — ты сама прикончила всё вино и забыла, где мы находимся. Здесь тебе не Облачные Глубины. — Я… Да, — призналась Вэй Усянь; слова, срываясь у нее с губ, превращались в хрип. — Ничего не может сравниться с «Улыбкой императора» из Гусу, но в Цишане выпивка тоже ничего так. Вы с Не Хуайсаном долго ждали меня? На самом деле, Вэй Усянь выпила не всё вино. Только один кувшинчик, куда меньше обычного. Только один. Вполне достаточно, чтобы сделаться слишком медленной, слишком сбитой с толку, слишком легкой добычей. Вэй Усянь растянула губы в улыбке; подавила рвущийся наружу вскрик, когда подошла к Цзян Чэну и тот обхватил ее рукой за плечи. — В следующий раз вы двое сами отправитесь за вином, если вас настолько всё не устраивает. Брат только расстроился бы, скажи она правду — да она вовсе и не собиралась никому ничего рассказывать. В конце концов: госпожа Юй без устали предупреждала ее о том, какая судьба ждет девочек, которые валяют дурака с мальчиками.