Колыбельная, что тебя разбудит

Говорят: орден Цишань Вэнь не сможет совладать с мятежом. Говорят: падение Пристани Лотоса стало последней соломинкой. Говорят: прочие ордена объединились, дабы положить конец правлению страха, которое установил Вэнь Жохань. Говорят: даже смерть ничего не значит, покуда им не нужно преклонять колени перед Вэнями, чтобы жить. Говорят: победа возможна. И среди заклинателей, сражающихся в этой войне, говорят также другое: они не одиноки. Слух гласит, что Вэни оскорбили саму Преисподнюю; демон выбрался на поверхность земли, дабы наказать их за жестокость и алчность. Говорят: этот демон выглядит, точно юная женщина — она играет на флейте-дицзи, пока ее жертвы не впадут в безумие и кошмары, и в самый разгар кровопролития кормит молоком младенца, которого носит у груди. Говорят: у нее самый прекрасный на свете смех. Лань Ванцзи, впрочем, не интересуется слухами. Ей известно одно: прошло три месяца с тех пор, как кто-нибудь что-то слышал про Вэй Усянь.

***

Вэнь Чао отправляет свое жалкое подобие любовницы отпереть дверь; приходится накричать на нее и отвесить пощечину — она цепляется за него и пытается увильнуть от приказа. Он давно уже устал от Ван Линцзяо, но в разгар войны сложно быть переборчивым насчет женщин; она же была послушна и легко уступала любым сиюминутным желаниям — самый минимум, но сейчас сходило и так. Но порой он вспоминал… девчонку, ну да, ей наверняка было не больше шестнадцати. Ту самую, которая всегда вела себя слишком высокомерно для дочери слуги, всегда находила способ оставить за собой последнее слово. Пламенная, мятежная, с волей к борьбе — которая помалу умирала в ее глазах с каждым разом, когда он толкался в нее, вновь и вновь повторяя одни и те же слова, пока не излился ей внутрь. Должно было хватить этого, чтобы потом она осталась смирной и ручной, но нет — она действовала ему на нервы даже тогда, когда его люди избивали ее, и клялась, что вернется с того света преследовать его до остатка дней. Сейчас, думает Вэнь Чао, она уже точно более чем мертва. (Он также — порой — задумывался о том, как пнул ее в живот, чтобы наверняка уничтожить то, что внутри. Но одним Небесам известно, перед сколькими мужчинами раздвигала ноги эта потаскуха.) В конечном счете, дверь открывает Вэнь Чжулю, а Вэнь Чао и Ван Линцзяо смотрят из угла. При виде фигуры, стоящей в дверном проеме, вся кровь в жилах Вэнь Чао обращается в лёд. Ван Линцзяо вскрикивает и отшатывается, узнав женщину, которую они сбросили на бесплодные холмы три месяца назад. Вэй Усянь усмехается — и это не та усмешка, которую Вэнь Чао хотел стереть, когда брал ее силой. Эта усмешка холодна и пуста, и от нее дрожь пробирает до костей. Они с Ван Линцзяо оба бросаются к задней двери, надеясь, что Вэнь Чжулю задержит Вэй Усянь на время их — или, по меньше мере, Вэнь Чао — бегства; но все до единого выходы оказываются закрыты, и дюжины талисманов, которыми оклеены стены, словно бы хохочут в лицо. — Не теряйте терпения: я совсем скоро к вам присоединюсь, — Вэй Усянь не повышает тона, и всё же ее голос со зловещей ясностью разносится по всему зданию. Одновременно со словами до них доносятся звуки шагов, будто бы кто-то ползет и прихрамывает. Вэнь Чао и хотел бы прекратить это, но всё равно представляет себе орду мертвецов, наводняющих надзорный пункт, и музыку флейты, которая заглушает их шум, впиваясь в самое его существо. Он прячется в комнате, противоположной той, где рыдает Ван Линцзяо, и надеется — Вэй Усянь найдет первой как раз ее. Его она оставит напоследок, ведь так? Его она ненавидит всего сильнее; это он в тот день погасил огонь у нее в глазах. В ее жадности — его шанс на спасение. Какое-то время уже не слышно ни Вэнь Чжулю, ни звуков сражения. Вэй Усянь вместе с мертвецами идет все дальше по коридорам, и в точности как предсказывал Вэнь Чао, черед Ван Линцзяо приходит первым. Вэнь Чао бросается к главному входу; но сколько бы он ни толкал и ни тянул дверь, та не открывается. Паника вздымается у него в груди, он дышит всё громче и всё сильнее пыхтит, и визгливо кричит, наконец, когда ладони смыкаются у него на лодыжках. Он без толку пинается, царапается, колотит по деревянному полу и по окровавленным останкам Вэнь Чжулю, но мертвец всё равно тащит его дальше по коридору, а другие трупы крепко держат его, когда они оказываются в комнате, где находятся Вэй Усянь и Ван Линцзяо. Вэнь Чао слышал слухи. Он вспоминает все совпадения, вспоминает паранойю Ван Линцзяо; но когда он видит женщину, которую считал мертвой, прямо перед собой — будучи полностью в ее власти, — он дрожит от ужаса. — Я говорила: не теряйте терпения, — произносит Вэй Усянь хрипло, а следом вновь переключается на Ван Линцзяо: — Эй, ты. Разве ты не его любовница? Свернувшись калачиком в углу, Ван Линцзяо дрожит, не в силах ответить. Вэнь Чао пропускает мимо глаз, что Вэй Усянь сделала с ней; он слышал крики, но, пытаясь сбежать, не обращал на них пристального внимания. — Отвечай мне! — повышает голос Вэй Усянь. — Сейчас же! Ван Линцзяо вскрикивает, когда крошечные беззубые челюсти сжимаются у нее на предплечье, и отталкивает маленький трупик прочь — это младенец, едва начавший ползать. Вэй Усянь тут же пинает ее в лицо и стремительно наклоняется, подхватывая на руки и укачивая мертвое дитя; сломанный нос Ван Линцзяо при этом ей безразличен. — Не смей даже пальцем ее касаться, — шипит Вэй Усянь едва слышным шепотом, а после целует существо в лоб и уносит в соседнюю комнату, напевая нечто, что среди демонов сошло бы за колыбельную. Когда Вэй Усянь возвращается, от ее ледяного спокойствия холодеет воздух. Ее лицо темнеет по мере того, как проходят мгновения — а Ван Линцзяо не издает никаких других звуков, кроме этих ее жалких всхлипов. Вэнь Чао самому хочется ее пнуть. — Я задала тебе вопрос. — Голос Вэй Усянь становится тише, и от ее холодного, расчетливого гнева у Вэнь Чао в животе колет куда сильнее, чем от незамутненной ярости. Ярость всё еще здесь, Вэнь Чао чувствует ее кипение прямо под поверхностью, но ему безразлично, когда будет достигнута точка кипения. — Разве не ты должна была согревать постель этому жалкому подобию мужчины? Разве не ты? Ван Линцзяо едва заметно кивает, выглядывая из-за окровавленных пальцев. Вэй Усянь надавливает ногой ей на живот, вырывая этим из ее горла крохотное «д-да». — Н-но… Но я… — Но ты — что? Была недостаточно хороша? — Повинуясь щелчку пальцев Вэй Усянь, мертвец хватает Ван Линцзяо за волосы и запрокидывает ей голову. Длинные, острые ногти — когти — другого трупа нависают над ее горлом. Вэй Усянь продолжает говорить — и не может сдержать дрожь в собственном голосе. От отвращения у нее перехватывает горло. — Ты не можешь даже раздвинуть ноги, чтобы ублажить пса? Твоя работа была несложной, совсем простой — так почему ты не могла делать ее как следует? Почему не удержала его подальше от остальных? Почему он выбрал меня?! Ван Линцзяо даже вскрикнуть не успевает — острые пальцы вонзаются в ее горло, разрывают плоть с влажными призвуками, которые впиваются в уши Вэнь Чао, точно иголки. От тишины, следующей за этим, у него кружится голова. Глаза Ван Линцзяо по-прежнему широко распахнуты, губы застыли в последней попытке оправдаться, — но вот она заваливается на бок, бездыханная; вскоре и сердце у нее биться перестаёт. Нечто белесое, окровавленное, с руку длиной, приземляется на деревянный пол. Тошнота подступает Вэнь Чао к горлу, когда он понимает: это трахея Ван Линцзяо. Он не осмеливается заговорить, даже сдвинуться с места не может, пока Вэй Усянь неподвижно смотрит на труп; ее лицо утопает в тенях. — Теперь никто нам не помешает, — бормочет Вэй Усянь себе под нос и, к удивлению Вэнь Чао, поворачивается к нему спиной. — Пора нам наверстать упущенное. Не волнуйся, к рассвету тебя не будет в живых, — сообщает она ему, когда возвращается из соседней комнаты с мертвым младенцем на руках. — Но перед этим я должна тебе кое-что. Я отрежу тебе пальцы и засуну их по очереди тебе в задницу, если ты хотя бы дотронешься до нее, — спокойно предупреждает Вэй Усянь, опускаясь на корточки напротив него. — Но скажи мне: тебе хочется ее подержать? Вэнь Чао не в силах оторвать взгляд от младенца — от гнилостного запаха сводит живот, от белых, слепо глядящих глаз по коже идут мурашки. Дитя крохотное; такое крохотное, что он мог бы удержать его даже одной рукой, и всё же Вэнь Чао мотает головой, вжимается спиной в мертвеца, который его всё еще держит. Вэй Усянь наклоняет голову к плечу. — Нет? — Она надувает губы. — Но она твоя. Не делай такое лицо. С учетом того, какой ты ублюдок — вряд ли я первая, кого ты изнасиловал. А твой папаша знает об этом? Или, может, он тебя и учил? У Вэнь Чао дрожит нижняя губа. Он так и глядит на это… существо. — Йй-а… Это… оно… — Она такая, какой ты сделал ее, — обрывает его Вэй Усянь. — У нее мои глаза, а вот уши — уши твои… как, боюсь, и сальные волосы. Я хотела отрезать их, обрить ей голову… — Малышка дергает мать за темный локон. Вэй Усянь не обращает внимания. — Но я не настолько чудовище. Как и она. Это ты сначала засунул ее внутрь меня, а потом убил. Замечательный отец, не то слово. В тоне Вэй Усянь нет ни радостного возбуждения, ни отвращения; она говорит безмятежно и отстраненно, как будто истратила всю ярость на Ван Линцзяо. Ее лицо не выражает никаких чувств, когда она выходит на пару мгновений и возвращается уже без ребенка; она только лишь ухмыляется, когда ее мертвецы насильно раздвигают Вэнь Чао ноги. — Детям такого лучше не видеть. Прежде, чем она приканчивает его — прежде, чем начинается его смерть, — Вэнь Чао понимает: у него получилось. В глазах у Вэй Усянь больше нет огня. Они пылают ледяной пустотой, холодной ненавистью, которая, несомненно, обратит ее сердце в пепел. Но сначала она обратит Вэнь Чао в ничто.

***

Когда Цзян Чэн и Лань Ванцзи добираются до надзорного пункта, у входа нет никакой охраны и двери распахнуты наполовину. Они уверены: внутри пусто, но после того, как в коридоре обнаруживается труп кое-кого знакомого, в руке Цзян Чэна оживает Цзыдянь, а пальцы молодой госпожи Лань смыкаются на рукояти Бичэня. Останки Вэнь Чжулю начинают казаться приятным зрелищем по сравнению с тем, что они находят в конце коридора. Энергии злобы переполняют помещение, и без того заполненное лютыми мертвецами. Очень немногие из них в целости; тем, что осталось от ладоней, двое детей одновременно дергают руку, неуклюже пришитую к солдату без глаз, шипя и рыча, чтобы вынудить соперника испугаться и уступить трофей. Девочка-подросток на подоконнике сковыривает со щек струпья и скармливает полоски кожи кому-то, чье лицо состоит из одного только вертикального рта, разделяющего череп на две половины, а оно жует тремя рядами зубов. Рядом с очагом лежит единственный труп, не пробужденный к жизни: обезглавленная женщина. Она равнодушна к мужчине с культями вместо коленей, который продолжает вонзаться в нее; к когтям, срывающим плоть с белоснежных когда-то бедер, и клыкам, уже откусившим обе ее ступни. Нигде нет ни следа ее головы. Живых в комнате только двое, неподалеку от стола: мужчина истерически рыдает, скорчившись на полу, а женщина в черном наблюдает за ним со стула. Тремя пальцами она держит что-то длинное, вялое и покрытое кровью, и продолжает проталкивать это «что-то» Вэнь Чао в рот. — Теперь ты привередничаешь? — бормочет она почти ласково, пока Вэнь Чао несогласно скулит. — Похоже, это у вас семейное… Лань Ванцзи прикрывает рот, борясь с тошнотой. Вэй Усянь поднимает взгляд. Она родила, осознаёт Цзян Чэн. Исчез округлый живот — как и розовый оттенок щек, как и свет в глазах, запавших, окаймленных темными кругами. Черные волосы падают ей на лицо, словно жестокие надрезы, рассекающие бледную плоть. — Цзян Чэн. Лань Чжань. — Это больше похоже не на приветствие, а на мысль, случайно высказанную вслух. — Долго же вы. Лань Ванцзи вовсе не так рада видеть Вэй Усянь снова, как Цзян Чэн. После спора она выходит наружу, отказываясь быть свидетельницей их мести Вэнь Чао. Сам Цзян Чэн охвачен противоречивыми чувствами. Ему не верится, что сестра наконец-то рядом (не верится, что он может видеть ее, слышать ее, касаться ее), но есть так много вопросов, на которые Вэй Усянь так и не ответила. Он не спрашивает у нее. Не спрашивает, потому что как только он понимает, что именно за придаток вынужден съесть Вэнь Чао, прежде чем Вэй Усянь соизволит прекратить его жалкое существование, он получает ответ на тот из вопросов, который за прошедшие месяцы задавал всего чаще, — и эта мерзостная, отвратительная разгадка приносит Вэнь Чао еще несколько часов покаянных унижений: за то, что вообще посмел распускать руки. Когда он заканчивает, когда Вэнь Чао наконец-то мертв, Вэй Усянь слишком долго смотрит на изуродованный труп, и Цзян Чэн боится даже предполагать, о чем она сейчас думает. Вэй Усянь поднимает, наконец, взгляд; в серых глазах — пустота. У него сжимается желудок, но улыбка, с которой она поворачивается к проходу в соседнюю комнату, — эта улыбка искренняя. — О, любовь моя, — шепчет она, хватая Цзян Чэна за руку, и затаскивает его за собой. — Пора тебе с ней познакомиться. Цзян Чэн хмурится. — С кем? Комнату, вероятно, использовали как склад, но на полках почти не осталось еды; окон нет, и свечи в соседней жилой комнате остаются единственным источником света, пока пурпурное сияние Цзыдяня не затапливает здесь каждый уголок. — С твоей племянницей, разумеется. — Улыбка Вэй Усянь становится шире: вот-вот, и треснет лицо. — Любовь моя, иди к дядюшке. Цзян Чэн распахивает глаза при виде… существа, которое выползает из-за табурета. Оно маленькое, слишком маленькое, чтобы передвигаться самостоятельно — чтобы быть живым; и всё-таки малышка садится, тянет ручонки навстречу Вэй Усянь, упрашивая поднять ее, и склоняет голову, слишком большую для крохотного тельца, на материнскую грудь. — Вэй У… Ре-ребенок… — слова с трудом поддаются Цзян Чэну; сердце так и норовит выпрыгнуть из груди. — Это… он, то есть... она — твоя? Вэй Усянь прижимается губами ко лбу ребенка. — А что еще, по-твоему, я таскала в животе столько месяцев? — Она делает шаг ему навстречу. — В любом случае, как ты думаешь: она пошла в меня, или нет? С губ Цзян Чэна не срывается ни слова. Он смотрит, как дочка Вэй Усянь сосет свой кулак — на крохотной ручке почти не осталось плоти, белые кости торчат наружу; некоторые пальчики уже отвалились. Белые, пустые глаза глядят в никуда, а Вэй Усянь нежно укачивает ее, напевая успокаивающий мотив. — Вэй Усянь, — выпаливает, наконец, Цзян Чэн — сквозь горе, ужас и упрямое нежелание признавать правду, которую видит собственными глазами. — Она, она ведь… она… — Она просто прелесть, — обрывает его Вэй Усянь. — Она очень тихая и никогда не плачет. Но она прижимается ко мне во сне, а иногда даже лепечет. — Теперь она улыбается с выражением нежности на лице и поглаживает щеку малышки. — Но еще она очень устала. Вэй Усянь опускается на табурет, крепче прижимает к себе дочку. Губы у нее дрожат, хотя голос остается непринужденным, спокойным: — Ей пора спать, ведь правда? Она была такой хорошей девочкой. Вэй Усянь не перестает улыбаться — ни когда по ее щекам начинают течь слезы, ни когда Цзян Чэн прижимает ее к себе, укрывая мертвое дитя между их телами; и посреди сотрясающих ее тело рыданий она смеется — смеется над Вэнь Чао и над своей утратой, но больше всего — смеется над самой собой.

***

Лань Ванцзи подходит к Вэй Усянь несколькими днями позже: с более холодной головой и растревоженным сердцем. Цзян Ваньинь занят другими делами; какими именно, Лань Ванцзи безразлично. Она знает одно — Вэй Усянь не то чудовище, которое пытало Вэнь Чао у нее на глазах, но в то же время и не та раздражающая девица, с которой они оказались когда-то запертыми в пещере, и она понятия не имеет: что же случилось с яркой и жизнерадостной Вэй Усянь. — Вэй Ин, — зовет она. Вэй Усянь сидит в тени дерева, играет веточками. Заслышав свое имя, она поднимает голову. — Лань Чжань, — здоровается она — негромко, безмятежно. Почти что мертвенно. — Что тебе нужно? Лань Ванцзи размыкает губы; она могла бы сказать много что, но первым в голову ей приходит: — Ты и дальше намерена использовать энергию злобы? Вэй Усянь раздраженно фыркает и продолжает ломать веточку на всё более мелкие части. — А ты и дальше намерена меня отчитывать всякий раз, как мы заговорим? Лань Ванцзи отводит взгляд; у нее что-то сжимается в животе. Ей не хотелось, чтобы для единственной, кого она могла с натяжкой назвать подругой, ее прямолинейные слова звучали как обвинение. — Спасибо за понимание. Пальцы Лань Ванцзи, скрытые под рукавами, сжимаются в кулаки. Уже заметно: она неудачно выбрала время, и Вэй Усянь явно хочет, чтобы ее оставили в покое, и нового спора не избежать, но она не может удержаться от еще одного вопроса — того, от которого сердце рвется на части: — Где он? Вэй Усянь, не поднимая глаз, выгибает бровь. — Где — кто? — Твой ребенок. Вэй Усянь не просто замирает. Ее руки застывают в воздухе, кусочки веток и листьев сыплются между пальцев; легкий ветерок тоже стихает, и даже птицы, кажется, перестают галдеть. Лань Ванцзи задерживает дыхание. Она никогда прежде не боялась Вэй Усянь, но ее взгляд омрачается настороженностью при виде того, как меняется выражение на лице Вэй Усянь. — Я… я слышала слухи. Я приношу свои извинения за… — Нет, я не злюсь, — заверяет ее Вэй Усянь. — Просто… ты первая, кто не кинулся по этому поводу сразу спрашивать, с кем я спала. Лань Ванцзи сглатывает. Напоминание по-прежнему причиняет боль — даже месяцы спустя после того, как она узнала, что старшая ученица ордена Юньмэн Цзян ожидает дитя. — Мне это не важно. Вэй Усянь качает головой. — Другого от молодой госпожи Лань я и не ждала. — Она сгибает ноги, обхватывает колени руками. — А что до ребенка, она… Она дома. Поле боя — неподходящее место для маленьких девочек. Тоскливый блеск в глазах подруги не ускользает от Лань Ванцзи. «Девочка, — повторяет она про себя. — У Вэй Ин есть ребенок, и это девочка». — Мои поздравления. Ей повезло с такой матерью, как ты. Приступ смеха застает ее врасплох. Лань Ванцзи заставляет себя не отшагнуть в сторону; вздрагивает от пустотелого звука, когда-то способного заполнить собой все Облачные Глубины. — Повезло? — повторяет Вэй Усянь, выпрямляясь на дрожащих ногах. — Неужели ты думаешь, будто от меня может родиться что-нибудь еще, кроме… — Она замолкает, сглатывает. Первый оттенок, который спустя половину года замечает на ее лице Лань Ванцзи — краснота в глазах. — Лань Чжань, как может быть так, что ей повезло? Она заслуживала куда как большего, чем сумасшедшая мать и мудак-отец.

***

Из всех заклинателей, сражавшихся в войне Низвержения Солнца, у Вэй Усянь на руках больше всего крови: что вражеской, что своей. До нее доносятся слухи — наполовину настороженность, наполовину восхищение; но она не сожалеет ни об одной жизни, которую отняла на поле боя. Об единственной смерти, которой ей жаль, она никогда не заговаривает. О жизни, которая закончилась раньше, чем началась война; раньше, чем получила возможность сделать первый вдох. Вэй Усянь пытается позабыть, что несколько месяцев ее живот не был плоским, даже если иногда ее до сих пор посещают воспоминания о дочери, пинающей ее изнутри. В каждой битве она теряет себя, отдаваясь злобе и мщению, опьяненная могуществом и мукой. Она в бешенстве и она безумна, и исковерканное ее тело никогда больше не породит жизнь.