Мы встретились в сентябре

Сергей жил где-то на окраине города, примерно в том же районе, что и сам Мишель. В таком же тихом, старом, богом забытом районе, но вполне уютном, спокойном и главное — комфортном. Войдя в лифт, Мишель заметно напрягся, стараясь не смотреть на альфу. Тот же вполне обыденно просматривал ленту новостей в телефоне, собственно, и причин для беспокойства не подавал, но всё же что-то тревожило Бестужева, и он не мог понять что. Старый лифт со страшным скрипом поднимался около 20 секунд на восьмой этаж, а для омеги эти секунды длились словно вечность. Нервно пожимая в руках ручки пакетов с едой, он старался не поднимать взгляда, дышать ровно и спокойно, но угадайте что? — у него не получалось от слова совсем. Мишель как-то странно дышал, то-ли от такой близости, созданной тесной кабиной лифта, то-ли от страшного скрипа этой старой коробки, во всяком случае, напряжения со стороны младшего не мог заметить только слепой, и в принципе, этим слепым и был Муравьёв, потому что от телефона взгляда не отрывал. А кто знал, может где-то внутри Сергей тоже чувствовал себя не в своей тарелке, оставаясь наедине с Бестужевым, кто знал? Всё с тем же пугающим скрипом двери лифта открылись, и его узники поспешили покинуть напряжённое пространство. — Я не богат, поэтому похвастаться шикарными хоромами не могу, так что не обессудь, золота и бриллиантов у меня не найдётся, — смеётся Муравьёв, поворачивая ключ в замке. — О чём вы, Сергей Иванович, говорите, никто из нас явно не король, поэтому с нас и не спрашивается, — улыбаясь в ответ, замечает Мишель, — Что же, тогда проходи, — с лёгкой наигранностью произносит преподаватель, жестом приглашая гостя войти. Заходя в квартиру, Мишель сразу же почувствовал приятный теперь для него запах жженого костра. Запах, который каким-то непонятным путём будил внутри необычайное чувство тепла, искреннего детского счастья, от чего Мишель сам себе, незаметно для альфы, улыбнулся. — Ставь сумки, я сам разберу, проходи в ванну и мой руки, — уже командует преподаватель, снимая ботинки. А Мишель молча следует в указанном направлении, попутно разглядывая квартиру — минималистично, аккуратно и уютно, так и можно было описать небольшую квартирку Муравьёва на окраине Питера. Действительно, не было здесь ничего такого, что могло бы резать глаз, не подходить к общему интерьеру, такому теплому, в оттенках жёлтого и коричневого; не было какой-то вычурной мебели или техники, только ноутбук с принтером где-то в глубине спальни (по видимому это была она); не было ощущения чего-то чужого, неподходящего лично для Мишеля — здесь ему всё было каким-то родным. Возможно, на этом сказалась их истинность, о которой омега благополучно забыл и забил, в общем-то, не надеясь на судьбу. А зря. — Ты там, что, олимпийский заплыв решил устроить? — слышится хриплый смех из кухни. Понимая, что снова задумался, Бестужев пулей вылетает из ванной с мокрыми руками, даже забыв их вытереть. — Простите, задумался, Сергей Иванович, — на полном серьёзе отвечает ему Мишель. — Что ты как ребёнок? — аккуратно вкладывая в свои руки чужие и вытирая их мягким полотенцем, шутит Сергей. — И прекрати меня называть меня по имени — отчеству, а то я себя совсем дедушкой чувствую. А Мишель не слышит. Он просто смотрит на свои ладони, которые так аккуратно сейчас вытирают чужие руки, так бережно и тщательно, словно это делает родной человек. Не отрывая взгляда от такой трепетной картины, Бестужев думает о том, как бы было замечательно каждый день видеть такого заботливого Муравьёва, слышать такой приятный смех с хрипотцой и обнимать так, как тогда — в машине, чтобы кислорода не хватало, чтобы казалось, что всё это сказка, и не с ним происходит. Да, сейчас так и было: Сергей просто стоял, держа его за руки и улыбаясь, что-то там говоря. Тут же Бестужева словно молнией ударило, он резко вырывает руки из чужих и подлетает к столу, на котором были сумки с продуктами. Что только что было? Что блять только что было? 'Браво, браво, браво, Миш, такой момент прервал, браво просто, молодец', — ругает себя, как только может, Бестужев, пытаясь в очередной раз сделать вид, что ничего не обычного не произошло и что всё просто отлично. А Муравьёв тоже не понимает, что только что было, и каким образом его руки больше не держат нежные запястья Мишеля. Так альфа стоит, не поворачиваясь ещё около двух минут. Две минуты полной тишины — так ужасно. Невыносимо слышать ничего, абсолютно ничего, кроме обеспокоенного вздоха альфы, который он делает по истечению двух этих ужаснейших минут, медленно поворачиваясь к омеге. — Не буду отвлекать тебя, духовку я сейчас включу, пусть медленно нагревается, чтобы потом сразу можно было печенье положить, — скороговоркой говорит Муравьёв, подходя к духовке. — Х — хорошо, — заикаясь, поддакивает Мишель и достаёт все нужные ингредиенты. Напряжение, кажется, даже не собиралось покидать пространство комнаты, лишь сильнее сжимая всё изнутри двоих. 'Веди себя нормально, не будь проблемой, веди себя нормально, не будь проблемой', — повторяет себе Мишель, просеивая муку, пока Сергей всё ещё возится с духовкой. — Знаешь, я рад, что ты пришёл, а то я как всегда бы только конспекты к парам готовил, — невзначай вдруг упоминает Муравьёв, отвлекаясь от духовки наконец. 'Миш, дыши, дыши, Миша, ради бога, дыши! ', — умоляет себя Бестужев, пытаясь скрыть довольную улыбку. — Это вам спасибо, что пригласили, — сглатывая ком в горле, отвечает благодарностью на благодарность омега, — что заботитесь обо мне, — не думая, уже на мгновенных эмоциях, добавляет он. Сергей смотрит выдержанно, прямо, уверенно, доставляя таким взглядом Бестужеву дикий дискомфорт. 'Проглоти уже свой язык, придурок', — снова корит себя Мишель. — Я всегда помогу тебе, когда это будет нужно., Мишель, — снова разбивая неменее напряжённую тишину сейчас, говорит Сергей. А Бестужев уже боится верить ушам, пытаясь хоть на секунду абстрагироваться от приятных чувств, наполняющих его изнутри. Ну не может такого происходить с ним, не может. Не хочет Бестужев отдаваться чувственному порыву, не хочет радоваться, не хочет обнадеживать себя на что-то хорошее этими словами, чтобы потом не рыдать ночью, утыкаясь в мокрую от слёз подушку. Не хочет предаваться переживаниям и бесконечному потоку сомнений и вопросов, а  поэтому сейчас медленно поварачивается к Муравьёву и с натянутой улыбкой говорит: — Спасибо огромное. Дикий крик в ту же самую минуту хочет вырваться наружу, чтобы в действительности показать, что чувствует он сейчас. Настолько сильно сам себя запугал Мишель, настолько сильно пренебрегал в прошлом своими чувствами и эмоциями, что сейчас, кажется, эта вечная нить молчания порвётся, обнажая всё то, что так долго прятал юноша. Он не хочет ничего сейчас, ничего, почему нельзя просто не думать, не переживать, не бояться? — 'Потому что ты, Мишель, человек, поэтому нельзя', — отвечает сам себе мысленно омега, — 'и всё это тебе свойственно, именно поэтому ты и есть такой, какой есть, со всеми своими причудами, недостатками и переживаниями, просто прими это сейчас, раз и навсегда, прими' заставляет себя снова. И дикий крик постепенно теряет желание вырваться наружу, вместо него теперь свет хотят увидеть горькие отчаянные слёзы. Заплакать — вот, чего теперь так хочется Бестужеву, просто заплакать, чтобы боль хоть как-то вышла, чтобы ещё на чуть чуть почувствовать себя свободнее от собственных загонов. Но он терпит, терпит, чтобы не показать себя таким перед альфой. Да, потому что не доверяет ещё, потому что боится всей этой сказки, всего этого необъяснимого чуда и непонятной истинности. И это нормально. 'Ты человек, а не машина, успокойся', — снова успокаивает себя Мишель, выдыхая. Тесто готово. Осталось только аккуратно разлить его по формочкам (которые они нашли в глубинах кухонного шкафа Муравьёва) и поставить в духовку. — Ну… какая-то часть уже позади, теперь осталось только просто просидеть вечер с Сергеем наедине, сидя напротив друг друга, смотря прямо в глаза, ничего страшного, всего-то, пустяки, — бубнит себе под нос Бестужев, даже не замечая присутствия Муравьёва, который так внимательно слушал его, скрестив руки на груди.