Другой вариант

Этот день в жизни Алексея стал черной-черной полосой. Он видел, как мучался его отец, глотая таблетки, которые вообще ему не помогали, а Господь, наверное, не услышал его просьбу. — На, сходи за лекарством, — сует денежную бумажку Григорий сыну, — Пожалуйста. — Нет. — Мне надоело повторять тебе это каждый раз: мне становится лучше. Сходи, может, на сдачу себе что-нибудь возьмешь. Телефонист обернулся на отца и вгзлядом так и говорил: «Какую лапшу еще на уши мне навешаешь?» — Пап, зачем ты врешь? Мы же оба знаем, что это не так. В чем выгода? — его голос стал надрываться. — Если ты думаешь, что мне от этого легче, то я тебя расстрою. Нет, мне ни черта не легче! Чего я только не делал: пытался увезти, тратил все свои сбережения, просил помощи у Господа-Бога, и что? Ни-че-го! В этом нет никакого смысла вообще. — Значит, вот оно как. Хочешь, чтобы я сдох, как собака под забором? Спасибо, сыночек. — Хочу, чтобы ты не мучался! Я не хочу тебя потерять, но что мне остается делать? — В каком смысле «что делать?»... Отца напугали эти слова и он сидел в ступоре, а лицо сына искривилось ужасным оскалом. Алексей вновь стал смеяться. — Ха-ха, как в каком? — бешеный взгляд устремился в карие глаза Железнякова-старшего, — В самом наипремейшем! Если Бог меня не слышит, то я сделаю все сам. Алексей ничуть не порываясь поднялся с кресла и направился в кухню. Вновь началось это бредовое состояние, но телефонист как-то даже не задумывался, что это ненормально. Он делал и говорил только то, что думал. — Эй, ты чего? Куда ты пошел? — обычно отец говорил это с какой-то иронией, но сейчас не было времени для шуток. Послышалось открытие ящика. Шумовка? Не то. Старая веревка? Не тот случай. Может, просто задушить руками? Нет, Григорий был слишком силен. Пока отец что-то кричал, что Алексей не разобрал, на глаза сыну попался небольшой нож. Глаза его загорелись. — Бог! — резко вскинул голову и руки с ножом вверх телефонист, — Знай, ты глух, раз не послал ему смерти! Алексей быстро зашагал к отцу. В глазах его читался невиданный энтузиазм. — Убери нож, по-хорошему, — попытался вразумить Григорий сына, но он, кажется, ничего не слышал. В глазах Алексея блеснули искорки. Дыхание участилось, уголки губ растянулись, обнажились белые зубы, брови поднялись вместе с руками. Григорий понял, что судьбы ему не избежать, поэтому по глупой, будто бабьей привычке зажмурился и вытянул руку ладонью вперед, будто закрываясь от солнца. В этот момент он выглядел таким беспомощным, как котенок, которого суют в мешок, перед тем как утопить.Он набрал воздух в грудь, последняя его мысль была: «Ну, вот и все. Не так я хотел закончить». Вот и стало совсем темно. Удар совершен с невероятной точностью. Идеально в сердце. Кровь хлынула как вода из прохудившейся бутылки, она залила кресло, водолазку Григория и руки Алексея. Как только телефонист почувствовал холодную жидкость на руках, он будто очнулся от этого ужасного состояния. Улыбка сползла, глаза потухли. Он оглядел окровавленные руки и ничего не понял. Ошарашенно оглядевшись, Алексей увидел и тело отца. Что-то дернулось внутри, и безумие сменилось испугом. Он глядит сначала на руки, потом на тело, потом опять на руки. Они начинают дрожать. — Пап? Папа! — шептал он, как в тот злосчастный день на обломках Канарейки. Только теперь отец по-настоящему мертв, и мертв навсегда. От тела веяло чем-то бесконечно жалким. Алексей гладит его по щекам, голове, рукам, трясет за плечи, но нет — это всего лишь бездыханное тело. Не понятно, что это было, но все вокруг стало рушиться. Шкафы упали на пол, стены рассыпались на мелкие кусочки. Все исчезло, осталось лишь темнота, кровавое кресло, отец и сын. «Нет, нет, это неправильно. Здесь не может быть темноты! Где же маленькая белая звездочка? Залей темноту, покажи мне свет!» И действительно: вот она — звездочка вверху. Маленькая, беленькая. Света все больше и больше. И вот Алексей еле-еле открывает глаза, перед ним знакомая больница. Повернув голову чуть правее, он видит того, кого ожидал видеть меньше всего: Григория Железнякова. Оба сидят в ступоре, первым говорит отец. — Он проснулся, черт подери! Проснулся! Григорий крепко прижимает сына к себе, сын робко обнимает его в ответ. Отец жив! Он воскрес второй раз! — Папа? Что я тут делаю? — На вечере Стрельниковой Нателлы Наумовны произошел взрыв, — вмешивается откуда-то взявшийся Крылов, — вы очнулись самым последним. Долго вы лежали: две с половиной недели. Я — ваш... — Медбрат Крылов, — продолжает Алексей. — Мне не снится? Я вас помню в своем сне. Вас, отца израненного, двух погибших... Пап, тебя никто не зарезал? — Как видишь. Как говорят американцы: кто раз отца зарежет, тому позор всю жизнь. — И да, — Алексей обратился к Крылову вновь, — Ещё там был... Дмитрий Ульянов, кто это? Глаза Крылова округлились и доже в прямом смысле полегли на лоб. — Мой племянник. Он умер два года назад от рака. — Жаль. Он был очень хорошим человеком. Все вернулось в свою колею: Железные рукава вновь продолжили свою деятельность, погибших оплакали, только Стрельникова в кои-то веки сунула свой нос к муженьку. — Гришенька, прости меня! — слезно умоляла она. — Это была глупая ошибка! — Большая и глупая ошибка. Ты чуть не пожертвовала жизнью нашего сына. На этот раз я говорю «нет». — Ну и катись к чертям, придурок! Сын доволен отцом. Он наконец-то научился говорить нет. Как хорошо, что все хорошо кончается.