Другой вариант

Время утекало. Шли часы, дни, недели. Григория не выпускали из больницы, а его состояние было крайне нестабильным. Все это время Алексей проводил с Дмитрием. Он признал, что уже не бросит курить, успел тысячу раз пожалеть, что оказался слабаком и не застрелил Жилина, даже попробовал низкосортный абсент, который Димон стащил у кого-то в клубе. — А ты чего, кстати, на тусовки не ходишь? — спросил как-то Дмитрий, но по одному взгляду Алексея осекся, и вполне понял, почему он не посещал массовые мероприятия. — А, прости. Железняков опустил глаза. Это уже даже вошло в привычку, какую-то глупую привычку слабаков. — Да ладно тебе, заладил: «слабак, слабак». У всех могут быть проблемы, как у тебя, и переживать — это нормально, я бы сказал «по-человечески». «Он считает меня человеком? — думает Алексей. — Мне кажется, я для всех — бесчувственный телефонист, который не выпускает телефона из рук». — Тебе нормально вообще? Ты бледный весь. — Я? — поднял глаза телефонист. — Я всегда такой, ты разве не заметил? — Нет, раньше ты был нормальный бледный, но сейчас ты похож на лист бумаги. От этого слова Железнякову становится смешно. Белый, как лист бумаги. Сначала редкие смешки, потом все чаще и чаще, лицо корчится в гримасу смеха. — Ты чего? Смех все громче и громче. Но это был не тот смех, когда смеешься над клоуном в цирке, или когда смеешься над нелепо упавшим другом. Это было больше похоже на то, когда сдирают кожу, обнажаются капилляры, потом мышцы, потом и кости. Нервы трепещут, а болевой шок перерастает в истерический смех. — Тебе плохо? — Лист бумаги, ха-ха! Господи, как смешно! — Нет, чувак, так не годится. Ложись-ка и поспи. С этого-то момента все и полетело в пропасть. Алексей стал замечать что-то странное в себе: он быстро менялся в настроении и как-то странно разговаривал и реагировал на некоторые вещи: если он не мог найти слов, либо забывался на половине предложения, то просто мычал, мотал головой и смотрел на собеседника не то бешеным, не то насмешливым взглядом. — Чувак, тебе надо лечиться, — твердо сказал Димон, отрываясь от сигареты. — Лечиться? Чтобы мне сказали: "Все у вас в порядке, просто на вас так события повлияли, попейте этого... галоперидола, и все нормально будет", да? — Галоперидол от шизы вообще-то... — Какая разница? Я не медик. — Ну смотри... — А что если я с папашей в другой город сгоняю? — вдруг осенило телефониста. — Его там все равно особо не лечат, а я ему хорошую клинику найду. Да, да! Прямо сейчас! Едем! — Тихо-тихо! Ус-успокойся, тихо. Ты вообще бешеный что ли? Куда ты сейчас поедешь? — К бате, куда еще? — Ночь на дворе! Ты давай все хорошо обдумай, я тебя до дома провожу, а завтра все решим, о'кей? — Лады, — печально соглашается Железняков. Еще одной чертой его странного поведения была чрезмерная импульсивность в некоторые моменты. — Да и кстати, я тут тебя раньше нигде не видел. Я же всех пофамильно знаю, а вот тебя — нет. — Димка Ульянов, приехал один раз сюда на Багрового Фантомаса, да так и остался тут. — И давно ты тут? — Месяца два. — Ну конечно, а мне и не докладывали. — А Фантомас больше концертов не будет давать? — Шершанский в тяжелом состоянии, его напарник погиб. — Вот черт, а ведь классная группа была. Мне «Дивный орден» всегда нравился. — А на футболке что за группа? — тыкнул на неизменную желтую вещицу Алексей. — Это Nirvana, тоже классные чуваки. Не знаешь, что ли таких? — Нет, меня к Цою и Летову приучили. — О-о-о, знаю, уважуха. Этот, как там... — Ульянов стал нелепо петь, — Границы клю-юч сломан пополам!.. — Переломлен, — попрваил Железняков и продолжил, — 🎵А наш батюшка Ленин совсем усох, Он разложился на плесень и на липовый мед, А перестройка все идет и идет по плану🎵 — Нифига ты певец! Похлопаю! Дальше шли вовсе несуразные разговоры, из которых нельзя было узнать ничего полезного. Доведя нового друга до квартиры, Димон похлопал Алексея по плечу со словами: — Ты сильно, как говорится, не кипятерься, все у тебя нормально будет. Давай, адьёс,— и оставил его одного напротив двери квартиры. Эта ночь для Лешки прошла слишком плохо. Дергался глаз, уснуть было невозможно, в голове что-то шумело. Было только четыре утра, как он набрал телефон и дрожащим голосом зашептал: — Димон, мне очень плохо. Я не спал сегодня, в голове все мутится. Я не умру там? — Сказал же тебе, не волнуйся! Ты сейчас дома? Я пригоню! — Да, я дома. Захвати что-нибудь хо... — с каждым словом его голос ослабевал, пока он не выронил трубку из рук и не упал в кресло. — Чего захватить? Алло, Леха? Ты живой? — короткие гудки. В бредовом состоянии еще два дня. Еще один день, чтобы отойти. — Теперь я точно решился: увезу папашу в клинику и сам полечусь. — А куда поедешь-то? — В Одинцово, тут близко будет. — Ну да. Хорошо, забирай батю, и удачи вам. У меня, увы, машины нет. Но если вдруг что — звони, я на связи. — Спасибо. Забрать отца не было никаких проблем. Он и сам был очень недоволен здешней медициной. Вещи собраны, уложены в машину, сын за рулем. Только они доехали до границы — бах! Колесо спустило. А главное: запаску специально вытащили! — А я говорил тебе, — замученно читал нотации отец не менее замученному сыну, — надо было взять запаску. Поехали второй раз — бензин закончился, третий — мотор заглох навсегда. Решились ехать на автобусе — и тут какие-то неполадки. Поехали на такси — и здесь беды с мотором. Катамарановск словно задержал отца и сына и не хотел их отпускать. — Пап, я запутался, — признался сын отцу уже в своей квартире. — Я совершенно запутался! Я не знаю, что делать! — Не хнычь, скоро найдем способ. Как говорят американцы... — Да что толку от твоих американцев! — перебил Алексей, чем вызвал гробовую тишину. Отец отвернулся, сын ушел в другую комнату. «Господи, — решился младший на последний вариант, — избавь его от мучений! Пошли ему смерти, не мучь его!»