Too Dangerous To Love

      Первый раз Чонгук встречает Его, когда в бок упирается дуло заряженного пистолета, а страх хватает за душу приглушенным:       – Дернешься, и я выстрелю, не сомневайся.

***

      Для Чонгука это был просто неудачный день. Ссора с родителями на повышенных, заваленный экзамен, приглашение на вечеринку от какого-то сомнительного парня с их потока. Как результат – водка с соком в стакане, легкий туман в голове и полсотни пьяных студентов в каком-то загородном доме. Чонгук еще не знает, что через пару часов список приглашенных пополнит сама Смерть.       Алкоголь, окутавший дремой, и мягкость кровати, как лучшее окончание паршивого дня. Из блаженной неги вырывают тревожный шум и маячащее на периферии разума понимание того, что что-то не так. Снизу доносятся перекрывающие музыку отчаянные крики и автоматная очередь. Осознание приближается медленно тихой поступью, чтобы после в мгновение накрыть его волной страха и тихой, сковывающей тело паники.       По крупицам находя в себе смелость, Чонгук не спеша встает и подходит к двери. Слегка дрожащие пальцы касаются ручки, приоткрывая всего на секунду. Этого достаточно. Достаточно для того, чтобы осознать, что шансы встретить завтра рассвет ничтожно малы, если не равны нулю. От шумной вечеринки ничего не осталось. Залитый кровью пол гостиной, осколки бутылок, перевернутая мебель и окропленные грязно-бордовым стены красноречивей любых слов. Лисьи маски на лицах и крепко сжатые в руках пистолеты – предвестники самой Смерти.       Они называют себя Гончими Лисами. Их руки навсегда незримо запачканы кровью, что въелась под кожу. Их души прогнили насквозь. В глазах их нет сомнений, когда палец нажимает на курок. В сердцах нет света. Все, что они оставляют после себя – багровые реки и выпотрошенные тела.       Страх хватает за горло, скручивает органы. Паника мелькает на границе разума, обещая свести с ума. Мужской грубый голос за дверью велит прошерстить весь дом, и Чонгук запихивает такие ненужные сейчас эмоции поглубже. Возможность умереть в какой-то глуши, лишь потому что ему не везет, как-то не прельщает. Приглушенные шаги в коридоре, как самый лучший триггер, что заставляет мозг работать четко и быстро, чему он безусловно благодарен. Несмотря на то, что вызвана эта реакция диким и абсолютно животным желанием выжить.       Недолго думая, Чонгук ныряет под кровать, что все еще помнит тепло его тела. Скрип двери, полоска света, разрезающая темноту комнаты, и затаенное дыхание. Толстая подошва грубых берц и тяжелые шаги, которые разве что сердечный ритм перебивает. Гончий не спеша осматривает комнату, останавливаясь у кровати. Страх скользкой змеей оплетает тело, заставляя замереть. Одно неверное движение ценою в жизнь рассчитывается. Лишний звук, и мертвая хватка самой Смерти на шее.       Облегченный вздох срывается с губ, лишь когда Лис покидает комнату, а шаги затихают где-то в глубине дома, заглушаемые рыком Гончих. Чонгук отсчитывает про себя сто двадцать секунд, прежде чем выползти из-под старой кровати, и тут же замирает, ощущая прожигающий взгляд. Янтарные глаза смотрят с любопытством. Всего лишь кошка. Чонгук выдыхает, слыша, как съезжает его крыша от напряжения, что копится внутри поминутно.       Он быстро осматривает комнату. Позади него – дверь в коридор, справа компьютерный стол и какой-то шкаф. Слева высокий стеллаж с книгами и старое окно. Прятаться в доме – самое настоящее самоубийство. Одна ошибка, и ты не человек, а лишь мешок с костями. Взгляд падает на окно. Прыжок со второго этажа может сулить отбитым копчиком или сломанной рукой. Но это ничто по сравнению с драгоценностью жизни, что могут оборвать в любую секунду.       Размышления прерывает оглушающий выстрел и следующий за ним болезненный вопль. Внутри что-то с болью отрывается, но Чонгук не может позволить чувствам взять над собой верх.       Он быстрой, но бесшумной поступью подходит к окну. Темный лес за стеклом, мраком покрытый, желаний поиграть в прятки не вызывает. Но у Чонгука не то, чтобы есть выбор. В лучшем случае он сможет пересечь его и выйти к ближайшей остановке. В худшем… пуля пробьет его череп раньше, чем он успеет встать на ноги.       Чонгук хватается за тонкую ручку оконной створки, прислушиваясь к шуму внизу. Едва доносящийся грубый голос твердым тоном цедит угрозы. За ним следует чей-то глубокий баритон, что с пугающей усмешкой, предлагает жертве “поиграть”, явно наслаждаясь всем происходящим. Жалкие мольбы о пощаде еле ощутимым страхом в душе оседают.       Стены тонкие, но внизу достаточно шумно, чтобы у Чонгука был шанс проскользнуть незамеченным. Он осторожно тянет ручку на себя, унимая тревогу в сердце. Не поддается. Поднимая взгляд, Чонгук натыкается на шпингалет, что упирается в верхнюю часть окна. Безмолвная нецензурная проносится в голове, потому что: “У кого вообще в Корее в двадцать первом, чтоб его, веке деревянные окна на щеколдах?!”. Усмирив злость, что скорее страхом и напряжением вызвана, он тянется вверх, касаясь холода железа, осторожно поворачивает шпингалет в сторону и опускает вниз. Впервые за эту треклятую ночь Чонгук благодарит Бога за то, что ничего не заело, но тут же спотыкается, когда створка снова не поддается.       Дом далеко не новый, и нет ничего удивительного, что старые окна просели со временем, но такая неблагосклонность со стороны судьбы, мягко говоря, обижает. От ее юмора и вовсе плакать хочется. Оказаться в одном доме с группой убийц, лишь потому что он раз в сто лет решил напиться? Охренеть, как смешно.       Паника подступает несмело, затмевая разум, но Чонгук душит ее в себе всеми силами. Глубокое дыхание приводит мысли в порядок, и парень, прислушиваясь к шуму внизу, снова тянет на себя. Створка едва сдвигается с места, но все еще не открывается.       Хлопок двери, и голоса внизу затихают, изредка перешептываясь. Скулеж еле слышный не перекроет шумом отчаянных попыток Чонгука сбежать. Томительное ожидание, как струны, натягивает нервы, что вот-вот не выдержат. Минута за минутой сплетаются в вечность. Сожаления, что присущи стоящим на пороге смерти, вдруг заполняют сердце. Все те глупые слова, что он наговорил своей тете. И пугающая перспектива того, что у него больше не будет возможности попросить за них прощение.       Спустя пару бесконечностей, входная дверь снова хлопает, и пространство вновь заполняет раскатистый грубый голос. Чонгук, понимая, что тянуть больше нельзя, решает дернуть створку со всей силы, открывая путь к свободе, чтобы после сорваться на бег и никогда не оглядываться.       Собирая остатки храбрости, он покрепче перехватывает ручку и дергает. Окно открывается почти бесшумно, заполняя сердце облегчением и благодарностью. Но спустя мгновение мимолетную радость, да и, кажется, его жизнь, обрывает оглушающий звук разбитой на мелкие осколки керамики.       Беззвучный ритм его сердца. Нечитаемый взгляд стеклянных глаз, переведенный куда-то вниз. Осколки разбитой вазы. Вазы, что стояла на подоконнике чуть поодаль. Вазы, что воспаленный мозг Чонгука просто не заметил, слишком занятый спасением своей жизни. Вазы, что теперь ценой с эту самую жизнь.       Тишина внизу – его личный похоронный марш. Сомнений в том, что Гончие услышали, априори не существует. Как и надежды покинуть этот дом живым.       – Что за херня это была? – двухсекундная тишина. Чонгук душой, вышедшей из тела, видит взгляды Гончих, прожигающие дверь одной конкретной комнаты.       – Шуга, сходи проверь, – бросает обладатель грубого твердого голоса.       Скрип лестничных половиц заставляет отмереть. Отдирая онемевшие пальцы от треклятой ручки, Чонгук потерянно оглядывается. Адреналин бьет в голову, сбивает дыхание, отравляет кровь. Об открытом окне и думать нечего. Страх топит с головой, он не успеет выпрыгнуть. Шаги за стеной оглушающе громкие. Времени несправедливо мало для того, чтобы снова нырнуть под кровать или спрятаться в шкафу. Несправедливо мало для того, чтобы подарить ему еще один шанс.       Времени мало, но оно есть.       И все-таки у судьбы правда очень скверный юмор. Потому что вместо того, чтобы подарить ему шанс на жизнь или, наконец, забрать его, она решает поиграть. Между стеной и близ стоящим стеллажом Чонгук замечает небольшой проем шириной в метр, что едва привлекает внимание со стороны. В голове нет места сомнениям, когда он проскальзывает в него за секунду до разрезающего тишину скрипа двери.       Напряжение мигренью в мыслях застревает, рваным дыханием с губ срывается. Чонгук давит в себе страх, прислушиваясь к тихим шагам, но тот лишь новыми волнами его топит с каждым разом все ближе и ближе подбираясь. Движения лиса почти беззвучны, присутствие выдают лишь проседающие половицы. Чонгук уверен, пистолет в руке чужой крепко сжат и готов кровь невинную пролить, дай только повод. Он добычей чужой становиться не хочет, а потому не сомневается, когда замечает в углу длинную деревянную биту. Желания причинять боль у него нет точно так же, как и желания терять свою жизнь. Но очевидность выбора прозрачна, как и поступающие от отчаяния слезы.       Он осторожно проскальзывает к другому краю стеллажа, что расположен ближе к двери, и незаметно выглядывает, обнаруживая лиса посреди комнаты. Едва различимый силуэт представляет собой подтянутое тело с обрисованными черной одеждой мышцами. Пистолет в руке лежит изящно и смотрится чертовски правильно, словно кисть в руках искусного художника. Вот только, наверняка, от шедевров этого Лиса веет не маслом или акварелью, а тяжелым железным запахом крови. Делая рискованный шаг из укрытия, Чонгук быстро хватает биту и возвращается на место, сдерживая нервный вздох. Сердце, уже где-то в глотке застрявшее, стучит оглушающе громко, пальцы лишь сильнее дерево в руках сжимают.       Путанных мыслей касаются воспоминания янтарных глаз и распахнутого окна. Если Лис подумает, что разбитая ваза всего лишь последствие ветра, распахнувшего створки, или кошки, что решила поиграть, то у Чонгука есть шанс. Если только Гончему будет этого достаточно, то рассвет совсем близко. Чонгук закусывает губу до крови, пытаясь сосредоточиться на шагах и руках, что биту держат. В комнате пугающе тихо. Он не знает сколько времени потратил на размышления и лицезрение слепых надежд. Но мысль, что Лис ушел, так и не найдя его, теплится в груди. Снова осторожно выглядывая, Чонгук видит закрытую дверь и едва сдерживает облегченный вздох.       Раздающийся щелчок позади страшнее самого выстрела. Щелчок заряженного пистолета, что едва касается затылка.       – Положи биту на место, если не хочешь, чтобы я раскрасил стены твоими мозгами, – чужой голос предсмертным отчаяньем в глухом биении сердца резонирует. Чонгук аккуратно ставит биту, нервно сглатывая. – Руки вверх и повернись, – дикий лис готов раскрыть свою пасть, чтобы разорвать беззащитного кролика.       Дуло ровно промеж глаз. В лисьем оскале напротив Чонгук распознает лик самой Смерти. Как же глупо встретить ее, просто оказавшись не в то время не в том месте. Как же чертовски глупо.       Страх до этого подавляемый, одной большой волной теперь топит. Чонгук его прячет, как может, прекрасно зная, что стоит хищнику учуять чужую тревогу, как его пасть захлопнется в мгновение на тонкой шее, а клыки окрасит ярко-красным. Чонгук судьбе такого подарка бесценного предоставлять не хочет, а потому храбриться до последнего.       Глаза его убийцы, едва различимые в темноте и за маской, невероятно красивы. Чонгук бредит не иначе. Дыхание костлявой, что мурашками по коже, реальность смазывает. Бледные пальцы изящно пистолет обхватывают. Крепко, надежно, так чтобы без промаха. Без сомнений. Фальшивая улыбка, что красным по белому выведена, как последний провожающий в загробный мир.       Лис смотрит в упор. Глаза в глаза, наверняка, смакуя, как лучше кролика перед ним разделать. И вдруг мешкается. Руку чуть опустив, Гончий теряет прицел. Упускает из виду то, что у кроликов тоже есть зубки. Чонгук не думает, когда пальцы его к бите тянутся. Появившаяся возможность остаться в живых мыслей лишает. Но он и коснуться ее не успевает, как крепкие руки хватают его, в стену впечатывая.       В бок упирается дуло заряженного пистолета. Сухая ладонь стискивает челюсть чуть ли не до хруста, не позволяя издать и звука. Страх хватает за душу приглушенным:       – Дернешься, и я выстрелю, не сомневайся.       Тон чужого голоса и правда сомнений в услышанном не вызывает. Он выстрелит, Чонгук знает. На этом его игра в героя заканчивается, оставляя лишь загнанное шумное дыхание, что грудную клетку разрывает. Сердце бьется, скорость света обгоняя и рискуя остановиться в любую секунду. Смерть совсем близко, Чонгук уверен, она стоит в углу, за представлением смотрит с такой же притворной улыбкой, что и на маске лисьей.       Чонгук совсем не хочет умирать.       В нос ударяет хвойный запах, исходящий от Лиса, словно тот и правда дикий, только из леса прибежавший. Чонгук пытается сделать хоть небольшой глоток кислорода, но в легкие только сильнее свежесть хвои забивается, заставляя мир пойти кругом. Страх на дне больших глаз плещется, а Лис лишь заглядывает в них сильнее, глубже, видимо, желая душу его вдоль и поперек изучить, перед тем как на небеса ее отправить.       Но вдруг хватка на челюсти смягчается едва ощутимо, давление пистолета слегка ослабевает, так чтобы не оставить иссиня-темных следов на коже, но и не позволяя забыть о рисках. Чонгук выдыхает сдавленно, когда Лис прожигает его взглядом ни сколь опасным, сколь напряженным. Маска лисья, красотой завораживает, скрытой за ней тайной манит. Сознание, кажется, поддалось безумию, отказываясь принимать реальность. Потому что Чонгук не знает, как еще объяснить себе, почему он так отчаянно цепляется за образ того, чьи руки вот-вот запачкаются его кровью. Предсмертная агония, не иначе.       Внизу вновь раздаются голоса. Вновь грубое рычание, чужие мольбы и ядовитые проклятья. Чонгук панику свою едва сдерживает. В отличие от волны дрожи, что тело предательски пробивает. А дальше происходит что-то совершенно ненормальное, выходящие за все рамки разумного.       – Будет крайне плохо, если они узнают, что ты здесь, маленький кролик, – доносится до него едва слышное, но напряженное. Под “плохо” Лис конечно же подразумевает его мертвое тело. – Поэтому тебе стоит быть очень тихим, ты понял меня? – Чонгук, на самом деле, ни черта не понял. Разве он уже не должен валяться на полу безжизненной тушей, истекающей кровью? – Кивни, если понял.       Чонгук кивает едва заметно, пытаясь кашу в голове разобрать. Что затеял Лис совсем не ясно, но понятно одно. Любые попытки сопротивления закончатся пустотой в глазах и безмолвием сердца.       Спустя пару мгновений чужая ладонь соскальзывает с лица, позволяя тяжело выдохнуть, а пистолет отстраняется, даря мнимое чувство безопасности. Но Чонгук знает, он на прицеле, Лис ни на секунду не отводит от него своего внимательного взгляда.       – Повернись спиной, крольчонок, – прозвище вызывающее с языка чужого мягко слетает. Чонгук поворачивается, взглядом напряженным стену сверля. Терять своего потенциального убийцу из виду не хочется. Но не ему здесь устанавливать правила игры.       Запястья стягивают вместе, и холод наручников обжигает нежную кожу. Собственная слабость и беспомощность вдруг слишком остро ощущаются. Порыв вырваться, спастись произвольно в нем проносится, крики разума не слыша. Но его тут же прерывают пистолетом в спину и опасным “без глупостей, кролик”.       Чонгук выдыхает тяжело, глаза до черных мушек зажмуривая. Нервы ни к черту рискуют сдать вот-вот. Губы искусанные привкусом железа отдают. Гончий отходит от него, перемещаясь совсем бесшумно, чтобы спустя пару мгновений вернуться и погрузить мир Чонгука во мрак. Черная плотная ткань ложится на глаза, лишая возможности видеть и позволяя страху окончательно захватить разум. Неизвестность слишком пугает, и Чонгуку не удается сдержать очередную волну неконтролируемой дрожи. Он давит в себе отчаянный всхлип, кулаки до побеления сжимает. Но после чувствует, как чужая рука едва касается предплечья, а в затылок выдыхается слишком четкое “спокойно, кролик”. Голос чужой вдруг ощущается совершенно иначе. Он - низкий, с легкой хрипотцой - давит разогнавшийся страх. И Чонгук понимает. Лис снял маску.       Голос его, теперь ничем не заглушенный и чистый, действует на парня странно. Чонгук вдруг расслабляется всем телом, мысли отпуская. Слишком уставший бороться, он признает свою беспомощность перед Смертью. Не без страха смиряется с происходящим, вверяя свою жизнь не в руки прихотливой судьбы, но в руки человека, что сейчас держит крепко, что одним лишь своим голосом вызывает внутри что-то волнующее и тягучее.       Руки чужие плеч касаются, прикосновениями сквозь слои одежды обжигая. Его ведут осторожно, но быстро, не тратя время на размышления. Запихивают в пыльный шкаф, неудобно усаживая. А напоследок выдыхают проникновенно, под самую кожу “будь тихим”.       Лиса окликают, и в этом оклике Чонгук едва способен различить такое сладкое на языке “Шуга”. Гончий покидает его, дверцы прикрыв, оставляет наедине с непонятным коктейлем чувств внутри.       Последующие крики и выстрелы в стенах дома, от которых кровь стынет в жилах. Громкие переговоры о том, как славно сегодня поработали заполняют дом на следующие двадцать минут. Рваный звук шин, стирающихся о грязный асфальт, говорит о том, что Лисы уехали. Оглушающая тишина, что лишь биением сердца разбавляется. Приближающиеся шаги, едва слышные, до мурашек по коже. Скрип старых дверец шкафа, и тревожное волнение в груди. Томное и тихое, выдыхаемое в самые губы “тебе сегодня очень повезло, маленький кролик”.       И снова крепкая хватка на плече. Лис выводит его из дома, чьи стены навсегда впитали в себя железный запах крови. Сажает в машину, перецепляя наручники к дверце. щелкнувший предохранитель, как напоминание о том, что геройства на сегодня закончены. Плотная ткань на глазах все еще заставляет лицезреть бесконечную темноту. Нежная кожа нещадно стерта грубым металлом. Сколько Чонгук не подавляет свою тревогу, та все равно проскальзывает в его тихом:       – Ты убьешь меня?       В ответ ему лишь еле слышная усмешка и неоднозначный взгляд, который Чонгук не способен увидеть. Потерянный во времени и пространстве, он старается не заблудиться в собственном страхе перед смертью, которая, он уверен, уже ждет его за ближайшим поворотом, а потому не замечает того момента, когда машина останавливается.       Внутренности перемалывает от леденящего волнения, когда наручники щелкают на запястьях, но их тут же зацепляют снова за спиной, пресекая любые попытки сбежать.       Мысли о приближающемся конце этого долгого дня и его славной жизни плывут в голове, когда Лис выводит Чонгука из машины, отходя от нее на десяток метров. Он уже видит эту картину: сейчас его поставят на колени, холод пистолета коснется его лба, а зелень травы окрасит грязно-багровым.       Чонгуку совсем немного страшно. Чонгук правда совсем не хочет умирать.       Его трясет всего. Он дергает запястьями в бессознательной попытке освободиться, но лишь хуже делает, кожу слоями стирая. Ритм сердца оглушающий – прощальная мелодия его жизни. Слезы подступают незаметно, но он их сдерживает. Так не хочет быть слабым в свои последние минуты.       Метания его прерывает теплое касание. Ладонь чужая на скулу ложится, мягко оглаживая. Чонгук всем своим существом замирает, мысли отпуская. Подается навстречу едва заметно, тепло чужого тела ощутив, желая спрятаться от холода ночи, от ледяных объятий Смерти. Но дрожь свою унять, сил не находит, как бы не пытался. Вздохи рваные, увы, не сдержать тоже.       Жизнь его останавливается в это мгновение. Но не от пули, что сердце пронзает. А от мягкого касания чужих губ к своим. Сознание плывет, реальность теряя где-то на границах. И Чонгук, отчаявшись, его отпускает, всего себя этому моменту отдавая, пытаясь страх свой в этом поцелуе потопить.       Он отвечает несмело, чуть губы приоткрывая и языком до чужих дотрагиваясь. Лис ладонью затылка касается, мягко надавливая. Другой на талии замирает. Прикосновения эти совсем невесомые, но вместе с тем невероятно ощутимые. Поцелуй выходит робким, немного чувственным. Лис языком по губам чужим сладко проходится, едва его языка касаясь, но после сплетаясь нежно. У Чонгука внутри волнительно тянет, запах хвои снова голову кружит. И ему не удается сдержать стона тягучего, когда Лис до боли губу нижнюю кусает.       Это становится триггером. Курок спущен, тормоза сорваны, все границы стерты к чертям, оставляя после себя лишь двух горящих изнутри и снаружи желанием быть ближе. Лис, замерев лишь на секунду, моментом этим упиваясь, тут же втягивает его в грубый глубокий поцелуй. Несмелые прикосновения становятся жадными, требовательными, но ни разу не доходящими до болезненного. Ладонь с талии перемещается на поясницу, прижимает к себе, стирая ничтожное расстояние между ними. Другая на затылок давит лишь сильнее, не позволяя отстраниться. Чужой язык проскальзывает глубже, давит на собственный, забирая власть даже в такой незначительной схватке. Кончиком очерчивает ровный ряд зубов, вновь сплетаясь с чужим. Чонгук отвечает не резко, но страстно, желая, чтобы вселенная на этом моменте замерла навечно. Будто не существовало никогда и ничего в этом мире, кроме этих губ, с ума сводящих, кроме этих рук, что держат крепко, кроме этого запаха, что вместо кислорода, и этого голоса, что до помутненного рассудка. Они целуются жарко, забываясь в этом мгновении, теряясь друг в друге так безнадежно-желанно. Воздух кончается в легких, но их - жаждущих и разгорячённых – это едва ли волнует. Лис терзает его губы, лижет и кусает, с языком в диком танце сплетаясь. Прижимает к себе ближе и ближе, чтобы ни сантиметра между, чтобы сердца в одном ритме заходились. Чонгук на грани, никогда и ни с кем он не целовался так. Так невозможно хорошо, что секунда в вечность превращается. Руки Лиса скользят по его собственным, аккуратно касаются стертой кожи. Чонгук едва ли в силах заметить, слишком увлеченный вкусом чужих губ.       Лис отстраняется, давая сделать вдох, но холод, что тут же влажных губ касается, разочарованием на языке оседает. Они воздух глотают шумно, дыхание одно на двоих деля. Чонгук душит в себе досаду, когда прикосновения рук чужих перестает ощущать. Вслед за этим он лишается и чужого тепла. Еще спустя пару секунд он обнаруживает, что запястья больше не скованы грубостью металла. Реальность мелькает на фоне, по кусочкам себя собирая. Сознание возвращается медленно, в действительность его выбрасывая. Чонгук стягивает черную повязку с глаз, потерянно оглядываясь. В десятке метров городская остановка. Поблизости нет ни Лиса, ни машины. Будто бы и не было никакой сумасшедшей ночи, никакой сорванной вечеринки и группы Гончих в чужом доме. Будто бы не было страха смерти и отчаянных попыток выжить. Будто бы не было загадочного Лиса и умопомрачительного поцелуя. И Чонгук бы готов поверить, что всего этого и правда не было. Вот только губы обжигает воспоминаниями, а запах хвои еще витает в воздухе.

***

      В первый раз, когда Чонгук встретил Его, он должен был умереть. Но выжил по воле имеющего лисий оскал.