Глава 2.
14 октября 2020 г., 21:58
Второй раз, когда Чонгук встречает Его…
***
Стоит только закрыть глаза, и Чонгук снова там. Холодная ночь смазывается горячими касаниями по коже. Частым сбитым дыханием и свежестью хвои, что дурманит голову. Дикий танец языков с одним лишь желанием. Больше. Сильнее. Глубже. Неотрывно от чужих губ. Таких вкусных и мягких, немного суховатых, так идеально целующих его. Так сладко и грубо касающихся. Руки, что прижимают к себе так близко, что держат его так крепко, не давая упасть. И голос. Этот невозможный голос. Низкий с легкой хрипотцой, немного ленивый и томный на выдохе. “Кролик”. Мурашками по коже, под кожу, по венам и дальше к самому сердцу, отравляя. – Эй, Гука, не отвлекайся, – доносится откуда-то извне недовольное. Желанный образ рассеивается, выбрасывая его в действительность. Чонгук открывает глаза. Грифель карандаша, застывший над белизной бумаги. Открытый пустой блокнот под рукой. Люминесцентный свет от экрана ноутбука и сосредоточенное лицо Чимина напротив. Да. Точно. Недописанный доклад по истории искусства и их тщетные попытки его закончить. Или начать. Именно этим они занимались, пока его сознание не предалось воспоминаниям той ночи. Той нереальной, опасной, безумной и незабываемой… – Эй, эй, куда ты там опять собрался? – звучит возмущенно от старшего. – Соберись, друг, нам эту работу через три дня сдавать, а мы только введение и накатали. Господи, да учитель Ким нас прикончит, если мы снова в сроки не уложимся. Уже сплю и вижу, как он на заднем дворе наши трупаки закапывает, долбанный старикан, чтоб его, – вырывается забавной руганью из Чимина. И в любой другой раз он, наверняка бы, получил в ответ сорвавшуюся с губ младшего улыбку или тихий смешок. Но у Чонгука перед глазами лишь маска лисья, а в голове чужой голос заевшей пластинкой. – Эй, ты там меня слушаешь, вообще? – нахмуренные брови и поймавший взгляд. – Ты какой-то странный в последнее время. Что-то случилось? – с затаенным беспокойством. Кривая улыбка едва искажает лицо Чонгука. Случилось ли? Что-то? Да, хён, случилось. Помнишь нападение Гончих на дом в южном районе пару недель назад? Да, да еще по всем новостям крутили. Так вот. Я был там, хён. Я был там в ту ночь. Я немного выпил и уснул в одной из гостевых комнат на втором этаже. А когда проснулся, они уже были внутри. Я точно знал, что они прикончат меня, если найдут. Ты даже не представляешь, как мне было страшно, хён. Я пытался сбежать через окно. Но... но лишь сглупил и выдал себя. Один из них поднялся наверх. Я спрятался и взял в руки биту. Так глупо, думал, что смогу ему что-то сделать. Спустя несколько минут ко мне уже было прижато дуло пистолета. Я честно думал, что это конец. Был уверен, что умру. Но тот парень, что нашел меня, начал нести какой-то бред. Говорить, что будет плохо, если другие меня обнаружат. А знаешь, что он сделал после? Он спрятал меня в шкафу и сказал быть тихим. Не пустил пулю в лоб и не отвел к остальным Гончим, а сказал быть тихим… Ты вообще можешь себе это представить? Потом, когда все закончилось, он вывел меня из дома, усадил в машину и повез куда-то. Я чуть с ума не сошел от страха. Думал, что теперь-то он точно убьет меня. Вывезет в лес, пристрелит и закопает в каком-нибудь богом забытом месте. Но… вместо этого… знаешь, что он сделал вместо этого, хён? Конечно же, ты не знаешь. Ты ни черта не знаешь, хён. Он… он поцеловал меня. Он поцеловал меня, Чимин. Коснулся моих губ своими, затем провел по ним языком и дальше… глубже… черт. Не важно… это все совсем не…просто… знаешь, что самое ужасное во всем произошедшем? Что самое ненормальное? Я был на волосок от смерти, хён. Сдай я себя раньше, или поднимись наверх кто другой, и я был бы мертв. Правда мертв. Не сидел бы с тобой над этим дурацким докладом, а был бы в списке убитых в ту ночь. И мне должно быть страшно. Мне должно быть очень страшно от одной мысли об этом. От одного воспоминания о той ночи, но… но все, о чем я на самом деле могу думать, это тот страстный поцелуй и его чертов голос. Поэтому да, Чимин, что-то случилось. Что-то абсолютно сумасшедшее и нездоровое. С трудом сдержанный нервный смешок и наполненное ложью: – Да не выспался совсем, – и добавляет для убедительности, – опять всю ночь с Хоби-хеном в компьютерном клубе просидел. Слабый кивок и снова возобновившийся звук клавиш от старшего. Чимин не замечает чужой потерянный взгляд, не слышит обреченный ритм его сердца.***
В некогда простую и понятную жизнь Чонгука проникло что-то странное. Попало внутрь, охватило разум, коснулось сердца. Взяло под контроль мысли и чувства, отбрасывая все остальное. У этого чего-то красота глаз и мягкость губ дара речи лишают. У этого чего-то нежность и грубость в касаниях прослеживается. У этого чего-то самый лучший на свете одеколон, который теперь повсюду мерещится. У этого чего-то низкий приятный голос, что Чонгук готов по нотам расписать, и маска лисья, под которой тайна неразгаданная. “Почему он спас меня?” – задается бесчисленной чередой вопросов Чонгук. “Почему поцеловал?” – спрашивает, ощущая покалывание на губах. “Почему я все еще думаю об этом?” – заходит в тупик с одним очевидным ответом. “Почему я снова так хочу увидеть его?” – безмолвно признается себе в правде. Чонгук пропал. Во взгляде напряженном, хвое окутывающей, касаниях горячих и страстном поцелуе. Пропал в нем так нелепо и так глупо. Так неожиданно, но так самозабвенно. Желанно. Все началось лишь с мыслей. Странных мыслей, что переполняли его с того самого дня. С тягучих воспоминаний об этом Лисе. Об этом сильном и опасном. Притягательном и манящем. Заставлявшем сердце заходиться в бешенном ритме. Оставившем на губах мальчишки самый лучший поцелуй и поселившем в груди нечто безумное. И все было не так страшно, пока ограничивалось лишь мыслями. Но потом. Потом появилось и желание. Желание увидеть, услышать, прикоснуться и почувствовать. Задохнуться хвоей и обжечься о чужие губы. Заглянуть в красоту глаз и раствориться в глубине голоса. Все границы разумного стерты одним лишь этим чувством. Сломаны так просто, так незаметно. Все “против” оставлены позади, рациональные доводы о неправильности заглушены биением сердца. Но это все и правда чертовски неправильно. Гончие Лисы – самая жестокая преступная группировка Южной Кореи. Их цели и мотивы неизвестны. Они убивают без сомнений, окрашивая все вокруг в бордовый. За ними тянется бесконечный кровавый след, в руках всегда крепко сжато оружие, на лицах неизменно лисьи маски. Некоторые утверждают, что они – одна из корейских мафий, берущая корни в Японии. Это бы легко объяснило лисьи маски, что не имеют никакой популярности в Корее, но являются одним из символов японского фольклора. Другие называют их настоящими террористами, действующими в интересах свержения нынешней власти, однако не приводя в пример ни один реально совершенный террористический акт. Люди же между собой очень любят говорить, что Гончие – шайка убийц, головорезов, что кромсают людей без разбора направо и налево лишь для того, чтобы утолить свои животные желания. Чонгук бы с ними поспорил. Чонгук все еще жив. Их жертвы – случайные люди, разных возрастов и социальных статусов, никак не связанные ни с властью, ни с мафией. На них нет дел в полицейских архивах, никаких сфер, в которых они все могли бы пересекаться, отчего выяснить мотивы Гончих становится буквально невозможно. Преступления совершаются с периодичностью раз в неделю или две. По новостям каждый день одно и то же: будьте бдительны, не находитесь на улице в вечернее время, при обнаружении немедленно сообщайте в правоохранительные органы. Чонгук, к слову, так никому ничего и не сообщил. Охота на них ведется серьезная, полиция из кожи вон лезет, внутренняя разведка, так сказать местное ФБР, тоже подключена, Чонгук уверен. Но несмотря на все усилия властей, поймать Гончих так и не удается. Они будто всегда на шаг впереди. Сильной взволнованности среди населения нет. Люди слишком заняты зарабатыванием на жизнь, а не делами какой-то орудующей подпольной шайки. Вот только правда ли Гончие – всего лишь небольшая подпольная организация? Или же настоящая террористическая группировка? А может и правда целая мафия с сотнями и тысячами людей, паутиной охватившая всю Корею? У Чонгука нет никаких ответов. У Чонгука лишь навязчивое желание вновь услышать чужой голос.***
Часовая стрелка перешагивает восемь. Пары окончены, их жалкие попытки написать доклад тоже. Выйти на пару остановок раньше, чтобы проветрить голову. Каша в ней все никак не расхлебывается, сколько не пытайся. Полоска алого заката разрезает небо где-то на горизонте. Рюкзак тяжелит плечи, неустанно тянет вниз. Холодный ветер задувает под тонкую осеннюю куртку, неприятно лижет кожу. Изредка снующий туда-сюда народ мозолит глаза, и Чонгук отдает все свое внимание музыке, льющейся из наушников. Взгляд вдруг ловит какое-то движение на периферии, заставляя остановиться и присмотреться. Картина, представшая перед ним, оригинальностью не блещет. Всего лишь местные хулиганы, что не гнушаются мелким грабежом, выискивая кого послабее. Вот и сейчас выискали. Выловили. Паренька лет восемнадцати, что уже валяется на земле, забиваемый ногами. Школьная форма местами порвана и запачкана. Портфель валяется в грязи неподалеку, как и разбитые стекла очков. Крысы бьют, сил не жалея, будто не человек перед ними, а так мешок с мусором. Сцена эта неприятна до сжатых кулаков и стиснутых зубов. Чонгуку бы закрыть на это глаза, да идти своей дорогой, чтобы самому не отхватить. Но присущий ему героизм уже взял верх над разумом. Не проходит и двух секунд, как его твердый голос проносится эхом по лабиринту переулков, отражаясь от стен и дрожащих окон, заставляя крыс остановиться: – Пять на одного? Серьезно? Настолько жалкие, что по одному уже ничего не стоите? Только толпой и можете забивать? Или что, боитесь не справиться? – крысы оборачиваются, горя глазами. Лица их, перекошенные то ли от злости, то ли от жизни краснотой наливаются. Желание стереть помешавшего им в пыль прослеживается и в хлесткости взгляда, и в напряжении кулаков, что уже готовы по чужому лицу проехаться. Страх в эту секунду Чонгуку не ведом. На него направлял пистолет Гончий, главный кошмар уже пережит. Он снимает наушники, скидывает рюкзак и направляется прямиком к стайке крыс. Те и правда крысы, яростным взглядом его прожигают, сгрызть заживо желая. Надвигаются на него опасно, о пареньке избитом напрочь забывая. У них новая игрушка нашлась, покрупнее да посмелее. Такие ломать веселее всего. – Вы посмотрите, какой герой нашелся. Что давно твою храбрость лицом об стены не разбивали? – гаденько смеется один из них, быстро сокращая расстояние между. Он с силой замахивается на Чонгука, желая нанести удар в голову. После таких обычно не встают. Чонгук уворачивается ловко, а спустя секунду сам бьет крысу прямо в лицо. Кровь фонтаном брызжет из сломанного носа под аккомпанемент крысиных воплей. Парень делает несколько шагов назад в страхе поймать своим лицом еще пару ударов. Остальные крысы слегка настораживаются, подбираясь, зубы гнилые скалят и шипят про себя, на кролика надвигаясь: – Маленький сученыш. Чонгук бросает быстрый взгляд на лежащего в грязи паренька с заплывшим лицом, безмолвно говоря поторопиться и уходить, пока он разбирается с местными тварями. Драка завязывается нешуточная. Крысы действуют подло, нападая чуть ли не все разом, но Чонгука так просто не возьмешь. Он быстро и технично отбивается от грязных крыс, стирая кожу на костяшках, уворачивается, как может, но пару раз все-таки получает по ребрам. Одному – удар в солнечное сплетение, не сильный, но достаточно тяжелый, чтобы дезориентировать противника. Затем с колена в живот, чуть посильнее, с одним лишь посланием: больше не вставать. Другому – кулак гладящий скулу и свидание головы с кирпичной стеной. Третьему достаточно пары ударов в живот и слабого в шею. Чонгук бьет, не переходя границ, контролирует силу и не метит в жизненно важные органы. Он жаждет справедливости, а не насилия. Удары не серьезные, но явно обещающие крысам веселые выходные с зализыванием ран и болезненными стонами. Трое уложены, осталось двое. Чонгук вдруг упускает момент, когда один подкрадывается сзади, заламывая руки до хруста в суставах, а другой, погано улыбаясь, демонстрирует ряд зубов, грязно окрашенный красным. Мгновение, и тяжелый кулак проходится по лицу. На языке тут же ощущается металлический вкус крови, а скулу обжигает саднящей болью. Губа разбита. Мир на двое перед глазами и белый шум в ушах. Еще один удар со всей силы в живот, выбивает весь воздух из легких, заставляя согнуться пополам. Ноги подкашиваются едва заметно, выдавая его состояние. Прикусить язык, чтобы сдержать болезненный стон. Еще один такой удар и Чонгук просто-напросто не встанет. Крысы усмехаются с его побежденного вида, ликуют от своего мнимого превосходства, гадко улюлюкая. Чонгук понимает, что пора заканчивать, а потому, пока крысы заняты своим восхвалением, резко встает, едва морщась, и бьет крысе спереди с ноги в живот. Бьет не слабо, тот падает сразу же. Затем откидывает голову, ударяя затылком по лицу того, что стоит сзади. Хватка на руках слабеет, и он, быстро выкручиваясь уже бьет кулаком, не жалея сил, сразу вырубая. Тяжелое сорванное дыхание. Легкие горят огнем, а ребра раздирает от ноющей боли. Мир наматывает круги перед глазами и Чонгук прикрывает веки. Соленное железо растворяется на языке. Он хватается за живот, куда пришелся самый сильный удар, и сгибается, переводя дыхание. Боль уже растекается по нервным окончаниям, раскрашивает кожу синевой, образуя гематому. Ублюдки сил не жалели. Костяшки сбиты в кровь, губа рассечена, синяк на скуле. Не страшно. Пройдет. Чонгук разгибается, все еще тяжело дыша, осматривается бегло, с облегчением отмечая, что бедный парнишка успел сбежать. Он едва успевает обернуться, когда позади гневно выплевывают: – Блядский сученыш. Первое, что ловит взгляд Чонгука – это разъяренное лицо крысы, что ударила его с минуту назад. Залитые яростью глаза, перекошенный злобой рот, резкое движение в его сторону. Лишь потом Чонгук замечает зажатый в руке кусок металла, что едва играет бликами на свету. Нож. Он едва успевает сделать небольшой шаг назад, но поздно. Крыса отступать и не думает, бежит прямо на него с крепко зажатым в руке оружием. Это уже не шутки. И даже не драка с местными хулиганами в подворотне. Это самое что ни на есть настоящее покушение на убийство. Такие обычно заканчиваются закрытой крышкой гроба для одного, и решеткой для другого. Страх забивается рваным вдохом в легких, заполняет сердце, отражается на дне его больших, красивых глаз. Молодец, Чонгук. Доигрался. Мгновение, и крысу сбивают в сторону одним тяжелым ударом ноги. Парень падает грузно на грязный асфальт, нож со звоном отскакивает к стене. Сердце Чонгука пропускает удар от пронесшейся перед глазами, слегка смазанной картинки. Короткие блондинистые волосы красиво взлетают от резкости движений. Распахнутая куртка с темно-зеленой камуфляжной окраской и тяжелая обувь. Неизменная лисья маска на лице. Чонгук замирает всем телом, глаза большие распахивая от удивления, делает вдох и… свежесть хвои кислородом в легких. Крыса собирается подорваться, уничтожить всех неугодных, но тут же цепенеет. Тяжелый взгляд Лиса намертво приковывает к месту, вызывает у парня животный страх, что ярко отражается на лице. Выпученные глаза, дрожащие, криво растянутые губы, невнятное бормотание. Лис подходит ближе, и крыса тут же отползает назад, испуганно вопя: – Нет, нет, нет! Не приближайся ко мне! Переворачивается на живот и, находя глазами отброшенный нож, неуклюже ползет к нему, протягивая руку. Не успевает. Тяжелая подошва падает на хрупкую ладонь, прижимая к земле. Крыса поднимает на Гончего испуганный взгляд, еще не подозревая о том, что тот собирается сделать. Секундное облегчение рисуется на ее лице, когда Лис поднимает ногу. Но спустя мгновение пустоту переулков заполняет истошный вопль. Лис с силой наступает на хрупкую ладонь, намеренно ломая кости. Втаптывает в грязь, без удовольствия наблюдая за гримасой боли, что рисуется на чужом лице. Оглушающий крик заставляет Чонгука поморщится, а услышанный хруст костей вызывает волну дрожи. Лис убирает ногу, без интереса наблюдая за истошными метаниями парня. Крыса прижимает изломанную кисть к груди, заходясь в проклятьях. – Тварина, сука, да чтоб ты сдох, сраный ублюдок! – истошно кричит крыса, плюясь слюной, от невыносимой боли напрочь забывая с кем имеет дело. Но стоит Лису заглянуть тому в глаза, и он сразу же все вспоминает. Проклятья сменяются жалкими мольбами. – Нет, нет, пожалуйста, не убивай меня, не убивай меня! Опасность, исходящая от Лиса, ощущается довольно ясно. Разум Чонгука говорит бежать подальше отсюда, подальше от этого страшного человека, но тот затыкает его, наивно полагая, что Лис не причинит ему вреда. Гончий смотрит на крысу, как на огромное пятно черной грязи, которое как не выводи, все равно не стирается. Он резко замахивается и пинает ту по лицу, обрывая ее жалкий скулеж. Удар прилетает тяжело и звучно. Крыса растекается по грязному асфальту избитой тушей, откидывая голову. Алые струйки крови стекают изо рта и носа, пачкая лицо. Не убил. Лишь вырубил. Грубо и жестко. Сотрясение мозга парню обеспечено, Чонгук уверен. Бездвижно наблюдавший за разворачивающейся картиной он отмирает, стоит лишь Гончему перевести на него внимательный взгляд. Пронзительный и острый, читающий его насквозь. Чонгук колеблется в сомнениях о том, должен ли он сделать шаг назад, податься внутреннему страху, желанию скрыться от этих пытливых глаз. Или же наоборот, шагнуть вперед, сократить расстояние между, чтобы… “Чтобы что, Чонгук? Что ты собираешься сделать?” – раздается скептично внутренним голосом. И Чонгук, не находя ответов, остается на месте, прожигаемый лисьим взглядом. Гончий отворачивается от него, отходя куда-то в сторону. Подбирает с земли отброшенный нож, тщательно осматривая. Асфальтная пыль стирается с лезвия рукавом темной куртки, и бледные пальцы изящно прокручивают оружие в руках. Чонгук не может удержать себя от мысли, что холодное оружие в руке Лиса смотрится ничем не хуже пистолета. Лежит в его ладони легко и правильно. Хищнику все к лицу. Нож складывается с характерным щелчком и убирается в карман. Гончий стоит на месте еще с пару секунд, будто размышляя, а затем скрывается в лабиринте темных переулков, не оборачиваясь. Чонгук прислушивается к сбившемуся ритму своего сердца, собирая реальность по крупицам. Что это сейчас было? Взгляд, метнувшийся к переулку, в котором только что скрылся Лис, и жгучая горечь где-то внутри. Ушел. “А что не должен был?” – раздается скептично внутри. “Чего ты ждал от него? Ты здесь единственный, кто сходит с ума из-за какого-то загадочного парня, Чонгук. Не рассчитывай на многое” – ядовито улыбается. До боли прикушенный язык и разрастающийся ком досады в груди. Приказ внутреннему голосу заткнуться и подобранный с земли рюкзак. Каждое движение отдает ломотой в теле, когда Чонгук, не думая, устремляется в переулок, где с минуту назад скрылся Гончий. Возможность упустить Лиса сейчас отдает отвратительным привкусом сожалений в ноющем сердце. Чонгук с трудом сдерживает разочарование, теряясь в лабиринте переулков. Поворот, еще один. Ничего. Тихое шипение от ноющих ран срывается с губ, но он и не допускает мысли останавливаться. Он должен найти его. Лис не мог скрыться так быстро… Чонгук не может упустить его… только не сейчас… он просто не может… Чонгук минует очередной поворот, когда сильные руки грубо припечатывают его к стене. Крепкая хватка на вороте и густая хвоя в воздухе. Белая маска напротив и тяжелый взгляд карих глаз. Чонгук в глубине их тонет самозабвенно, душащей хвоей задыхаясь. Вглядывается пристально, ища умело спрятанные эмоции и чувства, но лишь сам безнадежно теряется. Узор чужой радужки навеки в сердце запечатлев, поднимает белый флаг, сдается смиренно с затаенным трепетом. Лис в ответ от него внимательного взгляда не отнимает. Заглядывает в его большие и открытые глаза, что не способны ни солгать, ни скрыть тот мимолетный страх, что на дне их мелькает. Но помимо него Лис замечает в них кое-что еще. Что-то пленительное и волнующее, в чем сам Чонгук уже давно потонул, и куда уже утягивает его самого. Химия, что между ними в этот момент образуется еще едва заметна, но ощутима. Они оба ей поддаются, сокращая расстояние между в разы сильнее необходимого. Не отрывая взглядов от чужих глаз, тонут друг в друге медленно, но необратимо. Дышат в унисон, грудными клетками соприкасаясь, мелодии сердца на двоих разделяя. Хватка на вороте слабеет, выражение глаз смягчается. Чонгук завороженного взгляда не отрывая, выдыхает рвано, сдерживая порыв прикоснуться. – Что же ты делаешь, крольчонок? – выдыхает приглушенно, не отводя нечитаемого взгляда. – Никак не могу понять, – делает паузу, слегка прикрывая глаза, – что тобой движет. Храбрость? Или же безрассудство? – лениво тянет, как бы рассуждая. Чонгук не знает, идет ли речь о его рискованных попытках сбежать от группы Гончих в ту ночь, или о затеянной им драки с компанией отмороженных парней. А может быть, имеется в виду то, что Чонгук, как последний идиот, еле стоя на ногах помчался на поиски Лиса, вместо того чтобы пойти домой? Наверняка, все вместе. – Чего же в тебе больше, мальчик? Смелости? Или глупости? – спрашивает играючи, пряча слабую улыбку за маской. Чонгук, не в силах справиться с этим наваждением, выдыхает честное: – Желания. Лис усмехается едва слышно, явно понимая о чем речь, и произносит волнующее: – Тогда, закрой глаза, крольчонок. И слова эти будят рой мурашек по коже, задают новый ритм сердцу маленького пойманного кролика. Чонгук наивно и послушно прикрывает веки, переполняющее волнение в трепетании ресниц отражается. До слуха доносится щелчок, а спустя секунду нежную кожу шеи холодит лезвие металла. Чонгук вздрагивает, пытаясь уйти от опасности, но отступать некуда и страх вновь охватывает его. – Тише, кролик, – слышит его голос. Его настоящий голос не искаженный маской, его ленивый и хриплый голос тихо выдыхающий на ушко, опаляющий дыханием нежную кожу. Чонгук растворяется в этой мелодии, запоминает каждую строку и ноту, забывая про приставленный к глотке нож. – Я не сделаю тебе больно, – заверяет надежно, ослабляя давление на коже. – Но раз уж ты так хочешь поиграть, то у меня к тебе есть одно условие. Что бы ни случилось, не открывай глаза, – серьезно произносит Лис. Чонгук шумно сглатывает. “Я не сделаю тебе больно”. “Что бы ни случилось, не открывай глаза”. Интересно, Чонгук, как далеко ты готов пойти ведомый своим ненормальным желанием быть ближе? Готов поверить, что находишься в безопасности, когда лезвие ножа холодит кожу? Думаешь, сможешь держать глаза закрытыми, зная, что в любой момент Лис может нанести удар? Готов без страха доверить свою бесценную жизнь в руки этого человека? – Ладно, – тихо выдыхает. Лис спас его в ту ночь. Мог пристрелить, мог бросить на растерзание другим Гончим, но не сделал этого. Спрятал, вывез и спас. Спас его сегодня, когда какой-то парень, чуть было не всадил в него нож. И правда, если бы не он, Чонгук бы истекал кровью в какой-то темной подворотне до тех пор, пока подружка Смерть снова не заглянула бы к нему на чай. У Чонгука нет причин не доверять Лису, как человеку. Как преступнику – да, как убийце – конечно. Но тот не предстал перед ним, пока ни в одном из этих образов. А потому он соглашается на эту опасную игру, рискуя самым важным, что имеет, и даже не подозревая какие чувства тем самым, вызывает у самого Лиса. Гончий, не ожидавший такой отваги от маленького кролика, неоднозначно ухмыляется в ответ. В правой руке Лис сжимает нож, готовый в любой момент прервать чужую жизнь. Левой же спускается ниже. Касается его ладони, кончиками пальцев невесомо оглаживает избитые костяшки. Поднимается выше, задирая широкий рукав куртки, легкими, едва ощутимыми прикосновениями щекочет кожу. А затем кладет ладонь на его талию, слегка сжимая. Чонгук прикусывает губу, чтобы не выдать ни одного томного вздоха, не показать насколько он слаб перед этими касаниями. – Такой наивный и глупый, – опаляет горячим дыханием скулу. Лезвие ножа перемещается выше, ложась справа ровно в том же месте, вызывая сумасшедший контраст. С одной стороны, теплое дыхание и нежность губ, с другой – холод металла и острое лезвие, что может без усилий окраситься красным. Чонгук знает, что Лис играется. Проверяет, не струсит ли кролик перед лицом опасности, не нарушит ли правила. Чонгук дрожит едва заметно то ли от тревоги, то ли от близости, но глаз не открывает. – Но вместе с тем, такой храбрый и сильный, – хрипотца в его голосе узлами вяжет внутренности, опьяняющий запах хвои кружит голову. Лис проводит левой рукой по его животу, очерчивает мышцы сквозь тонкую ткань футболки и поднимается выше, ложась ровно туда, куда прилетел самый тяжелый удар. Мягко гладит, вызывая у Чонгука сдавленное мычание от нежности касаний, и губами мажет по щеке довольным и честным, – мне нравится. Слова эти заставляют его сердце замереть. Пускают разряды тока по нервам, щекочут внутренности, рождают желание податься ближе, когда ближе уже некуда. Лис пытает его музыкой голоса, невинностью касаний. Лишает рассудка горячим дыханием, волнующей близостью и узорами, что выводит холодным лезвием по коже. Чонгук растворяется в этом моменте, теряет последние крупицы сознания. Решает спросить, пока разум окончательно его не покинул. – Тот парень. Ты сломал ему руку. Зачем? Лис прослеживает в его голосе нотки жалости к ничтожной крысе. – Это меньшее, чего он заслужил, – полным уверенности голосом. – Думаешь, стоило убить его? – спрашивает играючи, но давая понять, что с легкостью бы сделал это. Чонгук сжимается в его руках. Не желает крысе такой участи, несмотря ни на что. Лис его реакцию читает ясно, с ответом немедля. – Или может стоило позволить ему убить тебя? Чонгук дергается резко от услышанного, едва на лезвие не натыкаясь. Благо Лис убирает то вовремя, не давая мальчишке пораниться. Мрачные картины в голове одна за другой рисуются, тревогу в душе поселяя. Лис, замечая плывущий в чужой голове страх, прижимается ближе, теплом своим делясь. Касается свободной рукой его лица, нежно щеку оглаживая и безмолвно заверяя, что не сделал бы этого. Не позволил бы. Мягкость прикосновений успокаивает. Заставляет забыть о тревоге, отпустить волнение, отдаваясь сладости момента. Чонгук вдруг чувствует себя в безопасности. Чувствует себя в безопасности, находясь в руках убийцы с приставленным к горлу ножом. Парадоксально, однако. – Никогда не жалей тех, кто не пожалеет тебя, крольчонок, – серьезно жестким тоном. За закрытыми веками Чонгук не видит твердости чужого взгляда. Еще не знает о чувствах, что где-то в темноте чужой души зарождаются. – Ты ведь не хочешь умереть? У Чонгука сознание смазано. Он вдыхает терпкость хвои, что трепетом в сердце откликается. Чувствует теплоту касаний и холод металла. Желает забыться в этом чувстве, что изнутри его топит. Быть спасенным уже не хочет, готов в нем раствориться, лишь бы касаться, касаться, касаться. – Хочу, – отвечает неосознанно. – Что? – Поцеловать тебя, – честно и томительно. И снова тихая усмешка в ответ. Лезвие спускается плавно со скулы на острую линию челюсти. Очерчивает ее, холодя кожу, доходя до подбородка и надавливая сильнее, заставляя запрокинуть голову назад. – Глупый маленький кролик, – выдыхается чувственно в самые губы. Чужие губы мягко касаются его, кислорода лишая. Нож со звоном отбрасывается в сторону, ладони обхватывают лицо. Тепло чужого тела давит сильнее, прижимая к стене. Чужой язык влажно проходится по губам, задерживаясь на нижней. Лис прикусывает ее зубами, слегка посасывая, лижет жадно. Чонгук стонет еле слышно от чужих манипуляций, навстречу подаваясь, но шипит стоит Лису языком пройтись по небольшой ранке. Гончий прикусывает это место сильнее, слизывает выступающую с нее кровь, одну ладонь опуская на поясницу, прижимая к себе. Чонгук дрожит в его руках, чувственным поцелуем наслаждаясь. Умирает где-то внутри, возрождаясь снова лишь ради этого мгновения. Мир на паузу и чужие губы на его губах. Большего и не надо. Лис проникает языком внутрь, едва касаясь его собственного, и снова широко мажет по пухлым губам, отстраняясь. Прерывистое дыхание и сходящие с ума сердца. Дрожащие ресницы одного и темный внимательный взгляд другого. Лис не в силах сдержать себя проводит кончиком носа по чужой щеке, вдыхая нежный запах. Мажет губами по коже, выдыхая низкое: – Больше не попадай в неприятности, крольчонок. Отстраняется, лишая опоры, и Чонгук едва удерживает себя, чтобы не податься вперед за уходящим теплом. Он не слышит чужих шагов, но позволяет себе открыть глаза лишь спустя пару минут, когда полностью уверен, что Лис ушел. Пальцы сами касаются горящих губ. Сердце в груди глухо отбивает, мир перекрикивая. Волнение наравне с желанием разливается внутри бесконечным морем, за берега выходя, затапливая все его существо. Ноги все-таки подводят, и Чонгук сползает по стене, зарываясь пальцами в мягкость волос, слегка оттягивая. Выбросить Лиса из головы уже не получится. Из сердца и подавно. Чонгук обводит языком собственные губы в желании вновь ощутить чужой вкус. Это полное помешательство, он знает. Сумасшествие в чистом виде, называйте, как хотите. Может психическое расстройство или что-то из этой оперы, не важно. Все это немного безумно и неправильно. Все это совершенно глупо и ненормально. Проблема лишь в том, что Чонгуку все это слишком нравится.
