Catch a Falling Star

      Противостояние с отцом длилось постоянно. Хосок неимоверно уставал от этого, вынося очередную партию бутылок, но совладать с Сону было нереально. Он, как и раньше, поколачивал мелкого, хотя старшего сына не трогал. Было ли это чем-то вроде боязни или уважения к Хоби, парень не знал, но без постоянных отцовских придирок жилось немного легче. Брат старался спрятать Гуки и на каникулах даже забирал его с собой на работу, если смена была не в ночь. Чонгуку невероятно нравилось быть рядом с Хосоком. Он стал для него всем, заменил ему отца и мать, и если маму уже не вернуть, то отец сам окончательно разорвал связь с детьми, предпочитая проводить время с бутылкой и друзьями. А вот брат — это другое.       Как позже узнал Хосок, Чона-старшего действительно уволили с завода за пьянство, и его доход теперь состоял из случайных подработок. Видеть такого Чон Сону было одновременно больно и тяжело, но особого сострадания Хоби к нему не испытывал. В пьяном угаре отец только и делал, что обвинял всех вокруг, не желая принять действительность и нести ответственность за семью и свои поступки.       Для Хосока такое положение было диким и непривычным. Он с первых дней после рождения Гука ощущал тягу к брату, их особую связь, а вот у отца этих чувств и вовсе не возникало. Лишь только злость, ненависть к окружающим и полное нежелание что-то менять. Когда отец был трезв, Хосок пытался привести его в чувство и поговорить по душам, но все обещания длились меньше суток — на утро Сону уже находил где выпить, а вечером возвращался, еле стоя на ногах. С тех пор Хоби понял, что на самого близкого человека надежды нет, а вытащить его из алкогольного плена он не мог. Слишком поздно. Да и одного желания сына недостаточно, пока отец не захочет этого сам.       Летние каникулы для Хосока стали отличным трамплином, чтобы заработать лишнюю копейку. Он пропадал на заправке по несколько смен к ряду, подменяя тех, кто не мог выйти на работу, а еще мыл стекла машинам, пока их хозяева заходили в небольшой магазинчик выпить стакан кофе. Старания работника не могли не заметить, и уже через пару месяцев Хоби накопил хорошую сумму из чаевых и зарплаты, которую и потратил на Чонгука.       Поход в супермаркет за школьной формой стал для Гуки настоящим событием. Если раньше вся его жизнь состояла из дороги в садик и домой, игры с дворовыми мальчишками за домом, то подготовка к школе открыла для него новые горизонты — магазин в Итэвоне, куда они приехали с братом за покупками. Итэвон — район сам по себе интересный, колоритный. Это словно небольшой островок свободы, где можно было как прикупить дорогую вещь от известного дизайнера, так и снять дешевую проститутку на ночь в клубе среднего ранга. Причем в Итэвоне процветала свобода на все виды сексуальных отношений — здесь альфы трахали альф, омеги — омег, в почете были тройнички, заказы на «особых» партнеров, БДСМ и другие виды удовольствия. Именно поэтому сюда съезжалась вся прогрессивная молодежь, желающая потусить без проблем, а иногда и с проблемами, если полиция нагрянет. Появлялись в районе и различные неблагонадежные элементы: наркоторговцы, скупщики краденого, барыги, криминальные авторитеты и люди иного рода занятий.       В Итэвоне смешивались люди всех возрастов, цвета кожи, вероисповедания, ориентации и любого достатка. Каждый мог найти на свой вкус и кошелек все — пивной паб, диско-бар с андеграундной музыкой, ресторан с корейской и европейской кухней. Район гудел своей жизнью до поздней ночи, привлекая сюда посетителей, и только к четырем утра местные жители благодарили Бога, что крики стихали, переставала орать музыка, а звон разбитых бутылок больше не тревожил их чуткий сон.       В Итэвоне Хосок присмотрел недорогой магазин с одеждой и, если форму нужно было покупать строгого образца, то касаемо обуви такого правила не было. Здесь мелкому приобрели самые настоящие кожаные туфли, но по приемлемой цене. Как гласила информация на этикетке — итальянские — но Хоби слабо в это верил, хотя мог быть и конфискат. Хорошо, что модельные и материал натуральный, а страна-производитель значения не имели. Чонгук, примерив форму, обул туфли и важно вышагивал перед зеркалом, пробуя новинку на прочность, разминая ноги на каблуках, а потом показал брату большой палец в знак одобрения.       — Хён, я красивый? — он очаровательно улыбался и хлопал пушистыми ресницами.       — Ты у меня самый лучший! — Хосок обнял мелкого и прижал к груди. В его волосах снова ощущался запах мамы. Наверное, она смотрела с небес и тоже гордилась сыном. «Я не подведу, мам», мысленно думал Хосок, заботясь о брате.       Хоби не мог налюбоваться мелким и торжественно вручил ему после оплаты пакет с одеждой, которую тот вызывался нести сам. Вернее, пакет он волочил по земле, поскольку рост не позволял, да и руки уже затекли. Глядя на счастливого Гуки, который от удовольствия выставил передние зубы и проветривал язык на улице, брат не сдержал счастливой улыбки. В кармане приятно шелестели последние несколько тысяч вон. Их братья потратили в McDonald’s, где Чонгук ни разу не был, но слышал об этом заведении от друзей и из рекламы по старенькому телевизору. Он с упоением уплетал мороженое в рожке и пил банановый молочный коктейль, оставляя смешные «усы» над верхней губой.       Этот год выдался для Чонов сложным, но по большей части он оправдал свои ожидания. Еще в середине лета Хосок подал документы в экономический колледж при университете, и уже в начале августа Хоби открыл с волнением конверт, где лежало письмо о зачислении его в разряд студентов. Счастью старшего не было предела, но больше всего он был доволен тем, что в колледже платили стипендию. Теперь они смогут наладить быт, заплатят долги по коммуналке... Хосок сидел на берегу реки Хан и мечтал о том, на что потратить свои первые деньги. Наконец-то они перестанут греть воду и мелкий сможет нормально мыться без этих многочисленных чайников и кастрюль. Новые мечты и горизонты не давали покоя, будоражили сознание и создавали ожидание чего-то нового, но обязательно хорошего…       Не только мечты тревожили Хосока, но и Чонгук, управляться с которым становилось все сложнее. Уже в первом классе он показал всем свой характер, не желая нести незаслуженное наказание из-за опоздавшего ученика. Потом он заступился за омежку, которую всегда обижали в школе, причем сам виновник был на два класса старше. Это не помешало маленькому Чонгуку отбить омегу у компании мальчишек, которые издевались над слабым учеником.       Количество выбитых мячом окон можно было не считать. Как смеялся иногда Хосок, ему нужно было учиться не на менеджера, а на столяра. Так бы он все стекла в школе вставил да стулья починил, которые Чонгуку удалось сломать, раскачиваясь на нудных уроках. И хотя в учебе он не особо успевал, как хотелось бы брату, Гук был отличником по физкультуре. А в начале второго класса шокировал Хоби огромным фингалом под глазом. Он записался в секцию борьбы. Это была единственная бесплатная секция, которую вел пожилой альфа, в прошлом боксер, и куда мелкого взяли без разговоров. Уж слишком он резвый, взрывной, ему бы энергию свою куда-то девать, так пусть хоть здесь покажет себя       Вначале брат был против, считая, что не стоит воспитывать в младшем агрессию, но Гуки взглянул на него большими черными глазами и умоляюще пропищал:       — Хён, ну можно…       — Айщ, ну не могу я тебе отказать! Ладно уже, только береги себя там, хорошо?       — Не переживай, я вырасту очень сильным и меня никто не победит! Я еще тебя защищать буду! — важно сказал мелкий и слегка ударил Хосока в плечо, чтобы показать, насколько он силен. Старший наиграно скривился от боли, но его ложь быстро раскрылась, и Гук с веселым смехом свалился на брата сверху, вминая его в кровать.       Первые соревнования, первые награды, первые разбитые в кровь носы у него и у его противника... Хосок был постоянно рядом и переживал за Гуки, как за собственного сына. Десятилетняя разница между братьями практически не ощущалась. Они друг у друга были самые родные, самые дорогие люди. Мелкий старался учиться, чтобы не огорчать любимого хёна, хотя получалось не очень. Хосок зубрил предметы, чтобы по окончании колледжа устроиться на хорошую работу и доучить Чонгука. Бремя, лежавшее на нем, ничуть не давило, что было странным. Глядя на брата, у Хоби появлялись крылья и возникало желание жить, стремиться к чему-то, осваивать новые навыки. Он стал его надеждой, его стимулом, самым важным человеком, за которого тот нес ответственность. С этими мыслями Хосок вставал каждое утро, оставлял Гуки завтрак, и шел на занятия, после чего отправлялся на подработку, схватив учебники под мышку.       Беда пришла нежданно — умер отец. Казалось бы, здоровье у Чон Сону железное, ведь от такого количества выпитого лошадь можно было свалить, но Сону цепко держался за жизнь то ли силой организма, то ли упорством характера. По другому Хоби не мог объяснить, как отец протянул еще столько лет, не выбираясь из пьяного угара.       Хосок заканчивал последний курс института, поступив туда без экзаменов после колледжа, а Гук был в пятом классе и совершенно не был готов к смерти родного человека. Если Хоби, переживший утрату матери, был более сдержан на похоронах, то у мелкого случилась истерика. Брат мог его понять — терять родного человека тяжело. Даже того, который относился к тебе, как к скотине. Чонгук еще маленький, он видел только хорошее и всегда защищал отца. Возможно, оправдывал его, и даже скрывал свои побои от брата, но… гены взяли свое.       Оттащить мелкого от гроба с телом Чон Сону удалось не сразу. Он падал на колени и что-то бормотал, да только Хоби разобрать не мог. И только соседи качали головой, приговаривая «бедный мальчик», «какая утрата», «у них же совсем никого не осталось». Насколько он бедный мало кто мог оценить — о количестве ссадин и синяков, оставленных отцом, знал только Хосок. Старший стоял у покойного, сжав зубы и не позволяя себе проронить ни слезинки, но увел Гука подальше от могилы, когда тот начал истерить, и прижал к себе, пока гроб с телом опускали в яму:       — Ну что ты, маленький, перестань, — он гладил брата по спине, а тот захлебывался слезами и уже начал заикаться от боли в горле, спазмами отдающей в грудине.       — О-отец! — только и мог сказать Чонгук, утыкаясь в теплое родное плечо старшего.       — Чонгук-ки, он отошел в лучший мир, ему здесь было плохо, — Хоби пытался успокоить брата, но тот уже не мог нормально выговаривать слова и только сотрясался в глубоких рыданиях, от искренности и силы которых у старшего замирало дыхание и останавливалось сердце. Как казалось Хосоку, Чонгук, да и сам он, были больше похожи на мать. Поэтому он и растил брата таким, как помнил ее — добрым, сдержанным, рассудительным и любящим. Именно эти качества Хоби хотел привить малышу.       Неужели все это время у Гуки была такая сильная тяга к отцу, которой старший даже не замечал? Эта невидимая связь, протянувшаяся ментально, еле ощутимо, она только сейчас вырвалась потоком эмоций, затопившим все естество двенадцатилетнего ребенка, абсолютно не выдерживающего груз, выпавший на его долю. В два года остаться без матери, а еще через десять лет потерять отца — это тяжелое испытание. Сердце Хосока разрывалось от желания помочь ему пережить утрату и понимания того, что он не мог облегчить эту участь. В этом ребенке должны перегореть все возникшие эмоции и оставить след на сердце. Таков закон жизни.       В пустой дом они вернулись сразу после похорон, и Чонгук поплелся в комнату отца, сев на его кровать. Здесь было темно и сыро, но остался запах родного человека. Бутылка из-под соджу, пачка дешевых сигарет, на которые он вечно просил деньги у Хосока, пустой стакан. Чонгук обвел его края пальцами, чтобы прикоснуться к предметам, которые держал в руках отец. Он пытался запомнить запах сигарет, контуры стакана, мягкость кровати, на которой тот спал. Сидя здесь и мысленно прощаясь с отцом, он жадно вбирал в себя все, что только мог. Невыносимо понимать, что ты один, но, к сожалению, к Чонгуку эти истины пришли слишком рано, ударяя по неокрепшей психике ребенка.       Хосок, заглянувший в комнату, не мешал брату, но внимательно следил за ним. Внезапно старший понял, насколько быстро вырос Чонгук. Несмотря на то, что ему только двенадцать, у него уже крупные руки, сейчас сжатые в кулак, четко очерченный профиль, заострившийся нос, острая линия подбородка, под которой играла волевыми движениями нижняя челюсть. Он стиснул зубы, чтобы не расплакаться, но получалось плохо. На руки Чонгука падали крупные слезы, а спина беззвучно тряслась в рыданиях. Казалось, всю свою боль он оставил еще у могилы, но теперь она настигла его снова, ложась на плечи тяжелой плитой. «Ничего, выдержит», подумал Хосок и вышел, давая брату возможность побыть одному.       После смерти Чон Сону Хосок стал замечать, как Чонгук менялся в поведении. Количество вызовов в школу увеличилось, а Хоби все больше времени проводил не за непринужденными беседами с братом, как раньше, а занимался чтением морали.       — Сколько раз я тебе говорил, что нельзя решать все силой? Чонгук! Ты слышишь меня? — Хосок тормошил за плечи тринадцатилетнего мелкого, который избил одноклассника. — За что ты его побил? Что случилось?       — Он незаслуженно обидел Джиу, — хмыкнул Чонгук и пожал плечами так, словно драка — естественное следствие такого поступка.       — Ну а Джиу то что? Не может за себя постоять? Почему ты ввязываешься в драки? Тебе больше всех надо? — Хосок не унимался и пытался дать понять, что нельзя брать на себя обязанности судьи, но кто его слушал!       — Айщ, ты же знаешь, что Юджин в нашем классе достает всех и особенно тех, кто не может ему противостоять, а я могу…       — Правильно, в итоге у обоих разбитые носы, и вы оба у директора — вот итог твоей защиты, а Джиу хоть бы спасибо сказал, — не унимался Хоби от такой несправедливости.       — Хён, ну все же я Юджину еще и палец сломал, — хитро улыбнулся Чонгук, смакуя в памяти победу над соперником.       — Господи! За что мне это! Чонгук, опомнись, нельзя быть таким жестоким!       — А ему, значит, можно? Унижать слабых, применять силу, и вообще — он первый начал, — обиженно надул губы Чонгук и округлил и без того большие глаза, как у олененка Бемби. И это была чистая правда — еще в кабинете директора зачинщик Юджин признался в том, что провоцировал Чонгука на драку, а в итоге получил разгромное поражение. И на это Хосоку нечего было ответить.       Дни проходили за днями, но проблем меньше не становилось. Хосок не успевал следить за младшим, пропадая на учебе или работе, но исправно получал отчеты от соседей, где и с кем видели мелкого, и это ему очень и очень не нравилось. Район, в котором они жили, был бедным, большая часть местной шпаны — дети из неполных семей с тяжелой судьбой, где воспитанием занимались очень поверхностно. Предоставленные улице, они росли по ее правилам и понятиям. Не такого будущего хотел Хосок своему брату, поэтому опасался, чтобы тот не путался с плохими компаниями.       По разговорам среди соседей Хоби узнал, что в четырнадцать лет брат уже считался неким авторитетом среди местной шпаны. Причем свое положение он завоевал исключительно доверием, основанным на его собственных принципах — справедливости и равенстве. При необходимости и справедливость и равенство корректировались силой, после чего оппоненты понимали, что с Чонгуком лучше не связываться. Они либо примыкали к нему, либо не отступали. В их доме появилось больше друзей, часть из которых Хосоку была знакома — это ребята из рабочего поселка, ходившие в соседнюю школу. Со своими одноклассниками отношения у мелкого не особо складывались. Его больше боялись, но уважали, он же не терпел пресмыкательства и лжи. С детства Чонгук подспудно фильтровал едкие улыбки и фальшивую дружбу, поэтому знал этим ужимкам цену.       К еще одному шоку Хоби в пятнадцатилетнем возрасте Чонгук впервые был замечен с омегой, что добавило брату седых волос. Неоднозначные звуки из спальни на втором этаже, и Хосок буквально оттягивал брата от омеги сомнительной репутации. Гук уверял, что это — его большая любовь, но продлилась она ровно неделю — до появления следующего омеги. Потом Хосок уже перестал их вообще различать, а мелкому прочитал целую лекцию по вопросам полового созревания и контрацепции. Тот все время молчал, а по окончании братской тирады угукнул, дав понять, что со своими нравоучениями он опоздал.       — Хён, ты же знаешь, как я тебя люблю, но не превращайся в моего персонального мозгоправа? Мне льстит такое, конечно, но не стоит, — он похлопал обалдевшего Хосока по плечу, собрал вещи в рюкзак и пошел гулять, кинув на прощанье. — Буду поздно, пока!       В семнадцать лет Чонгук впервые проиграл свой бой, вернувшись домой злым и изрядно потрепанным. Разбитая бровь, заплывший глаз, синяк на всю скулу, костяшки на руках, содранные в кровь, на теле не осталось живого места, где бы не приложились обидчики. Он сплевывал кровь в раковину в ванной и обрабатывал раны перекисью водорода, наблюдая за тем, как она шипит, реагируя с красной жидкостью. Хосок с ужасом в глазах следил за Гуком. Он впервые видел, чтобы его так изрядно помотали.       — Не переживай, хён, — пробурчал Чонгук разбитой губой, которая распухла и не давала возможности нормально говорить. От боли сводило скулы, он скорее мычал, нежели произносил нормальные звуки. — Это не страшно, я отомщу.       — Чонгук! — Хосок резко развернул брата на себя, а тот кривится от боли. — Что ты делаешь? Куда катится твоя жизнь? Одумайся, Гуки!       У Хосока уже руки тряслись и голос подводил. Еще раз он скажет «все в порядке, хён», как у старшего начнется истерика. Ничего не в порядке! С каждым днем Чонгук становился все больше похожим на отца: резким, упрямым, с насилием на «ты», когда подкреплял им свои, пусть и правильные, принципы.       — Хён, я просто был один против семерых, они подстерегли меня за углом у круглосуточного, и ты знаешь, это было занятно. Так я еще не дрался, — объяснил Чонгук, а у Хосока сердце с каждым словом брата замедлялось и обещало остановиться вовсе. Он говорил это так спокойно, даже с некоторым интересом, словно пытался провести эксперимент: победит или нет, а теперь непринужденно анализировал его результаты. Страх? Инстинкт самосохранения? Боязнь большей силы? Да это вообще даже не проскальзывало у Чонгука, и Хосоку становилось ой как страшно.       Что будет дальше? Уличные бои? Стенка на стенку? Или брат выйдет один против оравы головорезов, которые только посмеют сказать что-то против? Немыслимо! Уму не постижимо! В голове пролетали тысячи мыслей, но все они сводились к одному — страху потерять брата навсегда. Он знал, чем заканчиваются такие драки. Здесь мало кто искал справедливости, как только дело доходило до кулаков. Здесь остервенение и жажда крови застилали мозги, пытаясь доставить как можно больше боли обидчику. Здесь не было правых и виноватых, когда адреналин пускал кровь по сосудам с утроенной силой. Исход этого мог быть только один — стать победителем. В противном случае побежденного ждала смерть. Законы улиц еще никто не переписал, они работали, как часы. То и дело от местных он слышал новости о том, кого нашли мертвым, искалеченным, избитым. Нет, он не мог так все оставить!       Наутро Чонгук встал с еще опухшим лицом, но уже стянувшимися ранами. На молодом теле все быстро заживало, и только синяки расцветали некрасивыми пятнами, фиолетовея на скуле и растекаясь вверх, к виску. В школу в этот день мелкий не пошел. Хосок велел ему остаться пару дней дома, пока ему не станет лучше. И он даже слушался хёна, по вечерам примерно смотрел спортивный канал, все больше останавливаясь на боксе, ходил в магазин за продуктами, пылесосил, мыл пол и каждый день выносил мусор.       Только через пару дней Хосок услышал о драке за старым заводом, где сильно отлупили семерых здоровых парней. У двоих сломан нос, у одного ребра, еще у одного сотрясение мозга. Трое пытались не ввязываться, им посчастливилось отделаться лишь синяками, и они сбежали. Когда Хосок пришел с работы и рассказал Гуку об этом инциденте, тот лишь пожал плечами и сказал, что ничего не знает. В мусорном ведре Хосок нашел окровавленные эластичные бинты. Связать события не составило труда. Брат таки отомстил своим обидчикам.       Это была последняя капля, переполнившая Чона-старшего. Ворвавшись в комнату, он кинул бинты на пол под ноги брату, уже забравшемуся в теплую кровать:       — Что это, Гук? Ты вообще обалдел? Да что с тобой творится? Неужели ты не понимаешь, что нельзя применять силу. Ты мог покалечить кого-то, убить! Это преступление! Куда ты скатился? Почему раньше ты не был таким? Вспомни себя! — он вытащил брата из кровати и потряс его за плечи вмиг понимая, что перед ним не шестилетний Гуки, который просился под одеялко, когда ему было страшно. Хосок впился в его плечи, а под пальцами ощущались стальные мышцы, перекатывающиеся от напряжения. Грудная клетка широкая, вздымалась равномерно, но напряженно — Гук был зол, но сдерживался. Он выше него на полголовы, смотрел сверху и ухмылялся, обнажая передние зубы:       — Все в порядке, хён.       Черные длинные волосы спадали на глаза, но Хосок безошибочно видел там улыбку и теплоту. Где-то там внутри еще теплится надежда, что не все потеряно, и это его маленький брат, а не орудие для убийства, которое вырастил он, Хосок.       — Да ничего не в порядке! Неужели ты не видишь, в кого превращаешься, Гуки! Ты становишься с каждым днем точной копией своего отца! Ты хочешь закончить как он и подохнуть в расцвете сил? Чтобы тебя подрезали на улице? Посадили в тюрьму? — Хосок с силой толкнул брата в грудь, но тот даже не пошатнулся.       Скулы младшего были напряжены и нервно подрагивали, кулаки сжаты, но руки спрятаны в карманах спортивных штанов. Хосок безошибочно определял настроение брата по его мимике, позе, агрессии, веющей от него. Она никогда не была и не будет направлена на него. Он это точно знает, но он также знает, что кровь — не вода.       — Хочу тебе напомнить, — процедил сквозь зубы Чонгук, — что он и твой отец тоже. И я не повторяю его судьбу, я стану лучше, чем он. Ты еще вспомнишь обо мне, хён.       — С тобой нет смысла разговаривать, упертый баран, заладил свое, — кинул в сердцах Хосок и вышел из комнаты, хлопнув дверью.       Наутро в доме стояла подозрительная тишина, от которой становилось жутко, как в фильме ужасов. Обычно Гук вставал раньше него, возился на кухне и напевал любимую мелодию, но сегодня все по-другому. Хосок протер сонные глаза и вспомнил вчерашнюю ссору. Зря он так. Чон-старший всунул холодные ступни в тапочки и пошаркал на кухню заварить кофе, чтобы окончательно проснуться и подумать, как достучаться до Чонгука. На холодильнике под магнитом была прикреплена записка, написанная до боли знакомым родным почерком:       Наверное, ты прав. Я становлюсь похожим на него и это факт, который я должен принять. Ты знаешь, я не помню мамы, но вспоминаю отца и не могу просто так забыть все, что было — и плохое, и хорошее. Ты помнишь, как он купил мне железную дорогу? Она и сейчас лежит в шкафу, хён. Когда тебя не было дома, он часто приходил ко мне, когда я спал, и плакал. Он вспоминал маму и просил прощения за то, что не уберег ее. Он любил ее и тебя любил, Хоби. И меня, наверное, тоже…       Во мне течет его кровь, точно также, как и в тебе. Ты — его отражение, но, лучше, чем я. Порой я не могу сдерживать себя, особенно, если вижу несправедливость. Хён, ты учил меня бороться за правду и стоять до конца. Отец показал, как это делать. Я верю в то, что силу можно обернуть не только во зло, она может служить добру.       Когда-нибудь ты поймешь меня, а пока я не хочу приносить тебе проблем, поэтому поживу у друзей. Я найду тебя сам, когда докажу, что могу быть лучше, чем ты думаешь. Хён, я люблю тебя, береги себя, пожалуйста, и верь — мы обязательно встретимся, но я стану другим человеком, и ты сможешь мной гордиться.