Моё грядущее в тумане

Всю неделю погода стояла слякотная и неказистая. Морозы вдарили неожиданно. Замерзли города и на ближайшие четыре месяца впали в затяжной летаргический сон. Плаксивые небеса покрылись толстой коркой льда с утонченными белыми прожилками трещин. Из них непрестанно струились серебряные дожди грубого и колючего снега. Мокрыми хлопьями оседали они на зеркально-черные спины, будто бы ледяных московских шоссе. Ближе к утру небо, ласкаемое рыжими языками тонких фонарных столбов, угасало и принимало оттенок того самого загадочного цвета — серо-буро-малинового, глядя со своей небывалой высоты с отрешенностью на потускневшие в свете отступающей к западу ночи верхушки Кремля. Александровский сад запорошил снег. На белых аллеях, ведущих в глубину его холодной зимней сказки, робко проглядывали две дорожки нежно переплетающихся сине-черных следов, исчезающих там, где исчезли те, кто их оставил, заметаемые ледяной колкой бурей. Город спал, закрыв свои стальные глаза, закрыв на все засовы железные двери своих безжалостных, безразличных душ. Спал, трепетно сжимаемый в объятиях прожекторов и высоких заборов, окутанных колючей проволокой, ограждаясь от всего мира, съеживаясь в его руках до размера черной точки — обозначения города на крупной карте материка. В старом доме, окруженном каменными изваяниями греческих богов, встречающими российскую суровую зиму своими бесстрастными серыми лицами, за занавешенным бледно-зелеными тяжелыми шторами окном теплился свечной огонек. По полу неспешно тянулся сквозняк, путаясь с запахами подвала и свежего морозного утра. В открытую форточку, изнемогая от тоскливой утренней неспешности, рвалась вьюга. Оседая на подоконнике лужицами, стекая неровными ручьями на паркет и чернея в его щелях, она медленно отравляла изнутри, из самых потаенных глубин, благородное крепкое дерево. Шторы яростно трепыхались, грозясь скинуть с подоконника единственный горшок с жухлым и сухим растением, разбить его вдребезги об отсыревший до бетонного покрытия деревянный поток досок, тянущихся к случайно приоткрытой сквозняком двери. За ней робко горели золотые любопытные глаза ночной тьмы, чудом утаившейся от стражей утренних сумерек — лучей долгожданного, нехарактерного для нашей плаксивой зимы солнца. Уже затеплился восход и разлился огненно-рыжим маревом по снежным крышам панельных многоэтажек. Гас огонек ярости в сердце затянувшейся снежной бури, и шторы на окне успокоились, всколыхнувшись в последний раз — как на прощание. В комнате неуловимо пахло сыростью, и плесень медленно разъедала никому не нужный старый кирпичный камин. Монотонно-бежевого оттенка обои с блеклыми и чернеющими водяными разводами у потолка топорщились на стенах, точно раздраженно хмурясь и мрачнея от ощущения скоро приближающегося утра. Оно не принесет облегчения, и на смену жестоким декабрьским морозам придут пасмурная оттепель и дожди, как и бывает у нас обычно. В такие безрадостные времена частенько наваливается меланхолия, и, чтобы побороть ее властный натиск, следует как можно скорее подобрать себе занятие по вкусу. Занятие, на пару с коим вы будете коротать многие и многие месяца проклятой тягостной зимы. Это могут быть золотистые шелестящие страницы приключенческих романов, мир плавных очерков и расплывчатых силуэтов вашей фантазии, кой вы перенесете из самых глубин своей непостижимо глубокой души на невинно белый листок... вариантов много, но лишь один пришелся по вкусу ему.

***

Сухая и серая бумага с серебристыми вкраплениями мялась и шуршала под рукой сгорбившегося над письменным столом мужчины. Его сутулая спина вздрагивала под черной военной майкой и напрягалась, когда какая-либо закорючка, нацарапанная остро отточенным карандашом на листе, выходила кособокой и неуклюжей. Он упрямо водил хрупким графитным острием по листку, и буквы неторопливо впечатывались в него, преображаясь в округлые, с неуловимым, едва заметным наклоном вправо, образы. «Дорогой Иван» — гласила первая, только что оконченная строчка, и мужчина на мгновение отстранился от начатого письма, любуясь результатом своего непомерного усердия. «Я живу хорошо. Было очень приятно получить от тебя столь неожиданное послание. Ты согрел мою душу в тот зимний одинокий день, когда не стоило и надеяться на чьи-либо поддержку и сострадание. Ты как никто другой понимаешь, что...» — он подпер свободной рукой подбородок и с детским нетерпением продолжил выводить на листке плавные силуэты кириллических символов. «...что я устал от всего этого. Я не желаю сражаться, все давно осточертело мне и потеряло всякий смысл. Я не влияю на принятие решений и законов, что сильно огорчает меня. Вынужденный подчиняться, я начинаю думать, что люди, казавшиеся мне ранее безвольными тряпичными куклами, научились у моих заклятых врагов манипулировать мной самим. Я будто бы в золотом ошейнике — ты же знаешь, каково это. Я уверен». Парень на секунду запнулся и, почесывая затылок, добавил: «Прости, что соврал — живу я плоховато. После развала Советского Союза все пошло наперекосяк. Слава Богу, мне не надо вдаваться в подробности — тебе и так обо всем известно. Казнокрадство, взяточничество — это самые глобальные проблемы, а не всякие там твои «дураки-и-дороги», вот что я тебе скажу. Прости меня за резкость, но в своем письме ты все также уповал на нынешнюю демократию и светлое будущее. Наверное, ты будешь разочарован, но его нет. Прости. Я рушу твои мечты заранее, чтобы ты не разочаровался потом, в том самом якобы светлом будущем. Оно обещает быть серым и таким же холодным, как сегодняшнее утро. Еще вчера оно для меня значилось странным и размытым словом "будущее", а сегодня уже стало настоящим. "И что?" — спросишь ты. Но во всем этом есть своя фишка: будущее не наступит никогда. Я дошел до понимания этого совсем недавно. Вот ждешь перемен, ждешь, ан нет их, и уверяю — не будет. Унылое, неизменное настоящее будет тянуться до конца наших дней. Сам когда-нибудь поймешь, если еще не понял. Нам ничего не светит, дорогой мой друг». Мужчина нахмурил свои светлые брови и свел их к переносице, обдумывая написанное. Но через мгновение, будто отпустив груз этих резких и грубых слов, посветлел лицом и снова с нетерпением взялся за карандаш. «Но отчаиваться не время — не все потеряно. Я в тебя верю, и ты верь в меня, пожалуйста. Вразуми их, верхушку моей нелепой власти. Быть может, они прислушаются к тебе. По крайней мере, я на это надеюсь... Заранее поздравляю с Новым годом и Рождеством, напиши поскорее — мне одиноко одному. Всего хорошего. Искренне твой...» Он тяжело вздохнул, понурил голову, еще ниже склонившись над столом, и сгорбившись приписал — «Иван».