Моё грядущее в тумане

Усталость после длинной бессонной ночи начала сказываться ближе к полудню. Брагинский, уткнувшись подбородком в тяжелый, местами намокший от снега и оледеневший шарф, бессмысленно брел по безлюдным улицам к отделению почты, увешанному пестрыми нелепыми гирляндами. Ноги его заплетались, и время от времени он опирался рукой о кран, чтобы не упасть. Выпитая вчера под вечер бутылка водки отдавала в голову похоронным битом и легкой, уже привычной мигренью, принуждая искусанные губы то и дело украдкой расплываться в глупой и слабой полуулыбке. Запрятанное под шинелью письмо давило на грудную клетку, выбивая из легких воздух, обрывая дыхание словно цепь, стянувшая до кровоподтеков горло. Такой невиданный феномен слегка напрягал Ивана, но это не могло отвлечь его от посторонних мыслей, вальсирующих и кружащихся в его голове, будто мягкие снежные хлопья, пикирующие с белого промерзлого неба на черную и заледеневшую землю, застывшую и холодную, как и этот полуденный ветер, ставший вечным спутником российской зимы. Среди прочих мыслей была также и надежда на осуществление некой абсурдной мечты — желание перестать ощущать чувство одиночества. Оно, это чувство, как беззубая злобная старуха уселось на задворках души и высасывает, высасывает все, что есть живого; говорит порочные вещи; убеждает в ненужности и со временем внушает, заставляет поверить в свои острые слова, зажимает в угол, вселяет животный ужас перед мыслью о том, что придется и дальше так жить. И даже в толпе, даже один на один, это сосущее сердце чувство выползает из самой души наружу, являя свою черную личину и ограждая тебя кирпичной непробиваемой стеной от социума. И с кем бы ты ни заговорил — все напрасно. Лишь сам ты себе приятель и друг, только с самим собой поделиться ты сможешь печалями своими. Доверие? Оно истрепалось и состарилось за долгие кровавые века истории, превратившись в ту самую дряхлую женщину с горящими кошачьими глазами. Глазами ночной тьмы, затаившейся за твоей дрогнувшей спиной. Погрузившийся в свои мысли Иван сунул руки в карманы шинели, сильнее уткнувшись подбородком в грудь и зажмурившись от летящей навстречу колючей метели. Свежий снежный ковер похрустывал под ногами и мялся, обнажая черный и грязный тротуар. В трубах уныло завывал ветер, бил в окна. Ветер. Он, как и Иван, один. Только себе доверяет самые сокровенные тайны. Только себе. Слишком осторожен и ветренен, слишком дорожит тонкими нитями дружбы. А дружбы ли? Боится получить нож в спину, хотя прекрасно понимает, что рано или поздно все это повторится снова, как и тогда. Тянет время, оттягивая момент истины — печальный свой финал. Проведя некую параллель с собой и вольным странником и собратом своим — ветром, подчиненным Генерала Мороза, Брагинский и вовсе пал духом от нахлынувших на него воспоминаний о, пусть и не таком радужном, даже порядком кровавом, но в то же время благородном и ничуть не позорном, в отличии от нынешнего, прошлом. Хотя, быть может, и позорном. Вот только Иван за позор убийство невинных и прочее баловство его русского народа не считал: позором для него была нынешняя политическая элита. Эти непонятные простым людям законы, порой даже чисто глупые решения. Все это раздражало и разочаровывало Ивана, как и то, что его неподчинение президенту вызывало такой гул в государственной думе, что становилось тошно от созерцания всего этого скопления трясущихся от ненависти людишек. Впрочем, не сказать, что Иван их всем сердцем ненавидел, просто... Свободолюбивая птица, запертая в позолоченной клетке, лишь чахнет и печалится. И ни звука, ни прекрасного пения не издаст она за то зерно, великодушно поданное ей с руки, за чистую воду. Все это меркнет перед осознанием своей неволи, заточения, перед желанием снова ощутить чувство полета и ветер, свежий и прохладный. Она лишь угасает и сжимается в клетке, пока вовсе не исчезнет. И люди найдут себе новую игрушку, более покорную, чем была ранее. О которой уже забыли... Россия бросил настороженный взгляд на наручные часы и, поняв, что уже опаздывает на собрание «Большой восьмерки», прибавил шагу. Подобные посиделки последнее время участились, но в противовес этому не имели абсолютно никакой смысловой нагрузки, и Иван принимал участие в конгрессе этих абсурдных, по его мнению, арлекинов лишь для того, чтобы сохранить дружеские отношения, ну или хоть какие-то отношения, питая надежду на то, что все обойдется без дебошей со стороны Североатлантического Альянса. Отделение почты было девственно белым на фоне грязных сугробов и обнаженных стволов деревьев, так напоминающих грубо воткнутые в землю куски мокрого угля. Словно древние статуи стояли они кривые, но непреклонные пред холодными ветрами, годами точащими о них свои зубы. Лишь снег оседал на ветвях, смешивая белые стены с угольными угловатыми истуканами-тополями, облачая всю Москву в безжизненно-бледный мрамор. Достав непослушными, покрасневшими от мороза руками конверт, он пробежался глазами по неровным начерканным на нем строчкам, удостоверившись в том, что не допустил ошибок, и закинул его в обшарпанный синий ящик с гордо звучащим слоганом — «Почта России». Согласившись с мыслью, что это письмо он получит ближе к Новому году, то есть где-то недели через две, Иван с грустью выдохнул в сиротливо-белое небо сизое облачко пара и продолжил свой путь по заледенелой аллее парка. За ним мерно потянулась с деревьев черная мгла веток и поползла следом тенями, переплетаясь и ерзая на хрусткой ледяной поверхности, догоняя и обгоняя его, пророча новые неприятности.

***

В тесном, со свеженаклеенными обоями абрикосового оттенка зале неприятно пахло краской и ацетоном. Все изнемогали от жары, и Америка спешно доедал третье эскимо, неминуемо стекающее по его перчаткам в рукава. Все плавилось, млело и плыло в горячем сухом воздухе, а все из-за перестаравшихся отопительных компаний и накаленных докрасна батарей. Жалость брала за сердце при взгляде на раскрасневшегося Германию, доведенного нытьем Италии до белого каления. Что тут говорить — жара сыграла со многими странами злую шутку, заставив их вести себя более немногословно и раздражительно, чего не скажешь об Америке, который отправил Канаду за дополнительной порцией эскимо. Ранее незаметный Мэттью вдруг стал заметен: видать, ни перед чем Альфред не остановится на пути к своей цели, лишь бы самому ничего не делать. Россия, в отличии от большинства остальных стран, будто не замечал всей этой жары, лишь расстегнул шинель и стал улыбчивее обычного. Он, подперев щеку рукой и дружелюбно улыбаясь всем собравшимся странам, с умилением наблюдал за разворачивающейся перед ним присущей всем заседаниям комедией. Франциск, взволнованный поведением Артура, кой устало и злобно что-то ворчал, уткнувшись носом в стол после попытки вразумить страны вести себя более адекватно и перейти к обсуждению действительно важных вопросов, надоедал расспросами и то и дело прикладывал ко лбу англичанина руку, опасаясь, не простудился ли он, как тогда, в далекий двадцатый. В ответ на это Англия еще пуще злился и распалялся. В общем, медленно и неспешно закипал, чтобы чуть позже произвести на свет еще один звучный монолог о его, Франции, банальной недалекости и очевидном общеизвестном идиотизме. Склоки между Англией и Францией уже начинали откровенно надоедать, так как были до жути изъедены веками и повторялись из раза в раз. Америка как всегда что-то балаболил в лицо Японии, заплевывая его крошками пончиков. Их принес Канада вместо мороженого, кое, к слову, уже давно кончилось. Но, убоявшись смертельного испуга Альфреда, Мэттью умолчал об этом. Все было как всегда — по-домашнему, правда, эту добрую и светлую атмосферу Брагинский как раз таки не ощущал. Он то и дело ловил на себе недобрый взгляд Артура, который, если и встречался взглядом с подозрительным, по его мнению, россиянином, то тут же вспыхивал непомерным беспочвенным гневом и обрушивал его на близ сидящего Франциска, делая вид, будто все это чистой воды случайность и виноват в ней только француз. — А также я бы хотел обсудить положение с правами человека в России, — торжественно и громко заявил американец, и все тут же затихли: и пилящий Франциска Артур, и остервенело дергающий Людвига за рукав Феличиано. Все замолчали и замерли, лишь Брагинский недоуменно сощурился. Но в глазах его, как и прежде, бегали и дурачились детские смешинки. — Чего их обсуждать-то? — Иван мнимо и глуповато улыбнулся, будто не понимая всей безысходности и скорби своего положения. Грядет долгое и нудное обсуждение его, России, недостатков. — Солидарен с Америкой, этот вопрос давно следовало рассмотреть! — вполне предсказуемо встрял Англия, зло косясь на Брагинского. Мгновенно извлеченная Америкой неведомо откуда стопка исписанных листов заставила приуныть русского и мысленно приготовиться к перемыванию костей. Заседание обещало быть долгим и унизительным. Как всегда. «В течение года неоднократно сообщалось о проблемах и злоупотреблениях в сфере прав человека со стороны государства и общества. Сохранялись ограничения в плане политической конкуренции, а также вмешательство в местные и региональные выборы, ограничивавшие право граждан менять правительство. Поступали сообщения о следующих случаях...» Россия, помрачнев, взглянул в чернеющее окно, и мысли об одиноком страннике — ветре — накрыли белой пеленой его холодные, умные, как у немецкой овчарки, глаза.

***

Спустя два часа зал уже пустовал. Иван, первым поспешивший покинуть его, все еще блуждал по центру международного сотрудничества, ожидая, пока все окончательно разойдутся. Уж больно не прельщало ему встретиться с кем-либо из стран. Сегодняшний вечер ему как никогда хотелось провести в одиночестве, а между тем он уже знал, что на его столе, в комнате с вечно распахнутой настежь форточкой, лежит стопка бланков; а в парадном, нервно переступая с ноги на ногу, ждет его новоиспеченный политик — подчиненный президента, ожидающий его, Россию, с не особо приятным разговором о сегодняшнем собрании. Эти невеселые мысли прервал задорный, полный жизнерадостности и веселья окрик, за которым тут же последовал вопрос: — Иван, может, выпьем сегодня вместе? Обернувшись, озадаченный таким странным предложением Брагинский увидел перед собой Альфреда, сияющего как начищенная новенькая десятирублевая монетка. Удивление сменилось подозрением, перерастающим в осознание очевидного и элементарного факта — Америка тронулся умом, вот и все дела. — Что за бред ты несешь? — вяло спросил Иван, раздумывая над тем, как бы толерантнее приложить Америке в лоб, чтобы об этом не узнал, во-первых, сам Америка, а, во-вторых, и Путин тоже, иначе это может сказаться на отношениях глав России и США в первую очередь, а потом уже и на самом Иване соответственно. — Я предлагаю тебе со мной выпить, — на удивление внятно объяснил Альфред, после чего тут же добавил: — Видишь ли, я считаю, что после Холодной войны дружеские отношения между нами снова пришли в упадок и совсем захирели, так что, чтобы восстановить нашу дружбу, предлагаю выпить! Его глаза заблестели огнем предвкушения. По крайней мере, так показалось России. — Наши дружеские отношения? Как интересно. Я отказываюсь, — с этими словами Брагинский развернулся и хотел было уже ускользнуть от Альфреда, посчитав разговор оконченным, но в следующую секунду почувствовал, как сильные руки американца настойчиво и крепко обняли его со спины, утягивая назад, в темноту коридора. Уцепившись за шарф и нервно комкая его, Джонс уткнулся носом в спину Ивана, который, замерев от неожиданности, продолжал стоять, не предпринимая никаких действий, и лишь шумно и растерянно вздыхал, чувствуя, как непроизвольно краснеет кончик носа. Американец, чуть повременив, выпустил из рук шарф и медленно провел руками по груди России, как-то не спеша, будто истратив всю свою энергию на первые мгновения объятий. Они, объятия эти, были короткими и неуклюжими, но крепкими и теплыми, как лиловые отблески заката, пробивающиеся сквозь густую листву на безжизненную мартовскую землю; какими-то необычайно солнечными они были, непривычными для не обвыкшего к подобным сентиментальностям русского. И когда спустя мгновение объятия разомкнулись и тепло их исчезло, Брагинский обернулся на Альфреда, глядя на него несколько озадаченно и встревоженно. — Объятия на прощание, — поспешил объясниться Америка и, для пущей убедительности добавив: — У нас так принято, — махнув Ивану рукой, скрылся в ответвлении коридора.

***

Десять минут прошло с их встречи, а Иван уже блуждал по сияющим московским улицам. Вечер выдался тихий. Сумерки вились вокруг домов и маячили под ногами, наползая и наваливаясь на золотой в свете фонарей снег. Лицо Брагинского то и дело озаряла улыбка. Он покусывал и облизывал свои потрескавшиеся на морозе губы. Настроение потихоньку ползло вверх, и вместе с тем залитая огненным сиянием фонарей и прожекторов Москва загоралась еще ярче, ослепляя трассы и шоссе своим ледяным неоновым светом. Ему все вспоминалось немного растерянное лицо американца, и будто он сам был удивлен тому, что только что произошло, и будто слова были лживы. Эти оправдания... «В любом случае, это просто объятия на прощание», — наивно думал Россия и, уверив самого себя в этом, больше в тот вечер не задумывался над спонтанными теплыми объятиями в тускло освещенном коридоре.

***

Улица выла и гудела. Автомобили сгрудились в одно большое стадо, а светофор все мерцал рыжим своим единственно функционирующим глазом, будто насмехаясь над всей этой суетой, ощущая свое значимое превосходство. Шумный сквер, горящий тысячами фонарных огней и пламенных фар, утекал вниз по проспекту, и Америка, куда-то так рьяно спешивший в этот поздний час, поскальзывался и летел вниз, в гущу огней и автомобилей, сжавшихся где-то там, внизу, у площади. Не дойдя до нее лишь несколько десятков ярдов, Джонс свернул с проспекта на менее шумную улочку, затем в другую, третью. По дороге встретился симпатичный безлюдный переулок с мрачными и черными фасадами старых пятиэтажек, куда Альфред так же свернул, не желая быть услышанным или замеченным кем-то. Было тихо, и лишь один фонарь освещал узкий проход между слабо мерцающим зеленым аптечным крестом и черной дырой подъезда с железной и разрисованной граффити дверью. Нырнувший в тень его козырька Америка воровато огляделся и, удостоверившись в том, что он предоставлен самому себе и находится в полном одиночестве, достал из внутреннего кармана своей куртки блестящую черную рацию, антенна коей была тут же отрегулирована и направлена вверх. Через минуту шум, исходящий из динамиков, поулегся, и холодный голос, без приветствия и намека на снисходительность, послышался из нее, разлетевшись по переулку гулким металлическим скрежетом. — Да, тот план не сработал, я думал, что русские на все ради попойки пойдут, им же все равно с кем пить, но я сымпровизировал, сэр. Все прошло успешно, задание выполнено, — тихо шептал в рацию американец, опасаясь слежки и случайных свидетелей его разговора с начальством. Помехи и шумы засоряли связь — видимо, все это из-за недавно начавшейся на улице метели, — и Альфред, уклончиво отвечая на многочисленные вопросы, вскоре ответил и на самый главный, волнующий министра обороны больше всего: — Да, маячок установлен, это было легче, чем я предполагал. Okay, no problem, конец связи, — дрогнувший к концу разговора голос американца смолк, и все также стихло, словно по приказу незримого наблюдателя. Глухо раздавшиеся в безмолвии зимнего переулка шаги стихли в черной арке, ведущей в другой, такой же пустой и таинственный переулок, за которым следовал еще, и еще один, а затем улица. Неширокая и тусклая. Этот короткий разговор не был никем услышан: ни кошкой бездомной, доживавшей свои последние дни в неотапливаемом подвале этого готического дома, ни какой собакой бродячей, ни случайным прохожим. Лишь сугробы да снежные стены домов слышали. Но от них не дождешься ни слова, ни предупреждения смертельной опасности — они безмолвствовали, как и всегда. «И за ним мерно потянулась с деревьев черная мгла веток и поползла следом тенями, переплетаясь и ерзая на хрусткой ледяной поверхности, догоняя и обгоняя его, пророча новые неприятности»...