Аритмия

— Плыви! — кричит брат и толкает его за борт. Вода накрывает, смыкается где-то над его головой — чтобы тут же забиться в лёгкие, в рот и залить солью воспаленный белок глаз. Сердце заходится в ритме: стучит и стучит больно о рёбра. Он беспомощно бьётся руками, но вода сильнее — Великий канал* тянет его за собой, вцепляется сильными пальцами в его худые, детские плечики. Внутри становится холодно — и тут же пронзает острой болью в грудине. Звуки исчезают, и он уже не слышит чьё-то далёкое: — Хэ Тянь! *** — Хэ Тянь! — настойчиво зовёт кто-то. Он медленно расплывается в улыбке: — Да, учитель? — вежливо-сладко тянет голос. Госпожа Ли смущённо откашливается: — Ты слушал мою лекцию? — чуть строже говорит она. — От и до, учитель, — также приторно отзывается Хэ Тянь, хотя не слышал ни слова. — Тогда будь добр, повтори, что я только что сказала, — просит — не настаивает молодая учительница. Хэ Тянь безразлично жмёт плечом и говорит то, что знает и без школьной программы: — Сердце — самый важный орган в человеческом организме, так как именно оно стимулирует выработку гормонов и управляет всеми рецепторами, — заученно повторяют губы: он уже ни раз слышал эти слова, — Сердце управляет эмоциями, поэтому при его поражении человек становится бездушным овощем… — Эм, спасибо, Хэ Тянь, — быстро обрывает его госпожа Ли, — Хотя про «бездушного овоща» ты погорячился, — улыбается она тускло накрашенными губами. — И почему же? — спрашивает с картонной улыбкой. — Люди, перенёсшие тяжёлую патологию сердца, действительно становятся несколько… ограниченными, — мягко заверяет эта дура, — Они не испытывают эмоций, не чувствуют весь спектр вкусов и запахов, но тем не менее… — Тем не менее, — жёстче, чем следовало бы, говорят его губы, — Их мозг цел, поэтому они всё ещё способны мыслить. Я знаю, учитель. «Знаю лучше, чем кто-либо другой» *** Он не помнит точно, когда его сердце умерло. «Инфаркт» — сказал ему врач семь лет назад и сочувственно похлопал по плечу. Инфаркт –это частичный некроз сердца. Ишемическая болезнь. Сердечный приступ. Смерть. Каждый называет по-разному. Хэ Тянь называет это «никак». Потому что не было таблички с предупреждением: «Больше ты никогда не сможешь чувствовать!». Не было плача, громкого «Разряд!» и бешено мигающей скорой. Просто в какой-то момент внутри всё застыло, замолкло, обратившись в жидкий азот. И ни звука. Ни вскрика. Только мёртвый стук сердца. Иногда оно давало о себе знать — режущей болью где-то за грудиной, если он забывал пить таблетки или пропускал врача. Сердце всё ещё билось. Также гнало кровь по венам, мерно стучало в клетке рёбер. Но больше никогда не сбивалось с ритма. Оно словно запуталось в тягучем меду и забыло, каково это — чувствовать. Жить. Ощущать сладкий вкус счастья. Пряный аромат горечи или мокрый, солёный — отчаяния. В груди просто схлопнулось — и остался лишь тяжелый комок из мышц и крови. Хэ Тянь задумчиво хмыкает. Он с лёгкостью подражает настоящим эмоциям: сексуально выгибает бровь, сладко и широко улыбается, театрально открывает рот. Но в груди — тихая сонная пустота. — Эй, ты! — раздаётся чей-то охрипший голос из коридора. — Да? — спокойно спрашивает Цзянь И, нервно теребя бесцветные волосы. Хэ Тянь с насмешливой улыбкой идёт вперёд: он уже давно хотел размять кулаки. — Эй-эй, может, не стоит раздувать из мухи слона? — ласково тянет Хэ Тянь, холодно — опасно глядя из-под ресниц. Он быстро понимает, кто зачинщик конфликта, и делает шаг навстречу — чему-то рыжему и до рези в пальцах — колючему. — Если тебе так хочется обсудить, — вкрадчиво говорит, нависая, — Мы могли бы сделать это после школы? Как тебе такое? — насмешливо предлагает Хэ Тянь, глядя на эту злющую шавку. Он почти слышит привычное: «Извините, мистер Хэ» или «Это же тот самый парень из параллели!». Почти видит искру страха и зависти в чужих глазах. Но вместо этого: — Не смей мне указывать, — шипит рассерженно рыжий и придвигается ближе к нему: «Я не боюсь тебя», — Урод, — кидает ему прямо в лицо. (Внутри по-прежнему глухо.) Хэ Тянь только ведёт безразлично плечом: — У тебя ко мне какие-то претензии? — почти заинтересованно спрашивает он. И в тот же момент сталкивается с острым рыжим взглядом. — Да насрать мне, — бросает злобная псина, глядя на него исподлобья. И Хэ Тянь понимает — ему действительно срать. — Тогда сам назначь время, — улыбается он пластмассовыми губами. И вдруг чувствует: как дышит парень напротив. Часто, горячо — и венка на виске пульсирует бешено, почти бьётся о гладкие кости. «Тахикардия?» — думает он, клоня голову вбок. — Я сам вас найду, — щурится рыжий-рыжий-Рыжий, — Бывай, ублюдок, — плюет ему под ноги и проходит мимо, толкая плечом. Кожа на секунду касается кожи. Его опаляет — жжёт от чужого жара — и тут же исчезает. Сердце на секунду сбивается с ритма. «Интересно» — думает он и принимает таблетки. *** Пятничное солнце беззаботно светит над головой, когда он видит его снова. — Чего уставился?! — бросает Рыжий, опасно щуря глазами. Обмотанный бинтами и пластырями — он почти белый, почти уязвимый сейчас. Но где-то под кожей — Хэ Тянь это знает — плещется горячая лава. — Ха, а я-то думал, ты нескоро из больницы вылезешь, — насмехается, — Живучий какой, — игриво добавляет в конце. И тут же его жгут рыжим взглядом. В груди странно жмёт. «Опять забыл принять таблетки» — раздражённо думает Хэ Тянь и подходит поближе к огню. — Значит, ты живёшь где-то в этом районе? — тянет рот в лукавой улыбке и говорит, — Эй, а ты умеешь готовить? «Такой жар с легкостью спалит всю кухню» — Не твое дело, — щерится злая псина: рычит, не давая схватить себя за загривок. Хэ Тянь улыбается — подходит ещё-ещё ближе. И снова слышит — быстрый стук сердца и заполошное дыхание. (А в груди всё так же мерно отбивается ритм.) — Разговариваешь, словно с врагом, — качает насмешливо головой, — Как-то это совсем по-детски, — дразнит, выманивая очередную порцию жара. И она не заставляет себя ждать. Чёткая борозда меж бровей, глаза потемневшие — будто железо, пораженное ржавчиной. Горячий выдох: — Вали куда шёл! — и тихо-опасное, — Пока я не стёр тебя в порошок. Что-то сильно бьётся о грудь. В нос вдруг ударяет терпкий запах кожи. Его кожи. Зрачки сжимаются в узкую точку, он тянется вперед, нависает: — Что ты только что сказал? — шепчет холодно в лицо (а сам дышит-дышит этим запахом), — Я тебя не расслышал. Чужие губы раздвигаются, демонстрируя крепкие зубы: шавка скалит на него клыки. Рукой накрывает плечо — горячее даже через плотный хлопок — и больно сжимает сустав. Они оба знают, на чьей стороне сила. (Внутри наконец отпускает.) — Пошли, — уже веселее говорит Хэ Тянь, щуря темные-пьяные от жара глаза, — Приготовишь мне поесть. Он уже не слушает криков и разъяренное: «Пошёл ты нахуй!», потому что руки хватают извивающееся тело и бесстыдно льнут к чужой коже. Впервые ему по-настоящему тепло. *** Рыжий вздрагивает — и вместе с ним дрожит впалый живот из-под майки. Хэ Тянь задумчиво клонит голову. И продолжает смотреть. «Наверняка, это больно — щипать за яйца» — насмешливо думает, нависая над ним — тонким, слишком худым в этой школьной ветровке. — Тебе руку подать? — спрашивает, кривя губы в улыбке. — Отвали, — шипит псина, закрываясь плечом: тявкает, поджав отдавленный хвост, — Ты, сраный лицемерный подонок!.. И вот снова. Этот долбаный запах — жгущий слизистую не хуже ядовитой хлорки. Хэ Тянь хмурится: — Не выделывайся, мать твою, — шипит предупреждающе, — Ты получил по заслугам. Говорит, но не слышит своих слов — в голове нет ничего, кроме пряного жаркого дыхания. — Нечего тут лежать, смотреть противно… — морщится, пытаясь не дышать, не дышать блять этим запахом. — Хочу и лежу, какое твоё собачье дело?! — кричит Рыжий, показывая средний палец. Хэ Тянь довольно щурится: чужое дыхание стало чаще, сильнее — словно за ним гналась стая дворняг. А глаза ловят — жадно, словно путник воду — как тяжело вздымается узкая грудь и дрожит низ оголенного живота. За грудиной бьёт током. «Блядство» — думает зло и кидает в рот капсулу. — Захлопнись, — раздражённо шепчет он, — И слушай, что я говорю… — рыжие глаза вспыхивают где-то внутри: кромка радужки будто наливается кровью, — Иначе пожалеешь, — ещё тише добавляет, прижимаясь к горячему телу. — Угрожаешь? – дразнит в ответ Рыжий, бесстрашно глядя в глаза, — А если я не послушаюсь?.. И дрожит уже сам Хэ Тянь — от черепа и до самого копчика. Его слова сочатся насмешкой и яростью — но мозг слышит лишь тягучее «не послушаюсь». Пластинка заедает: чужие губы — мужские, тонкие, совершенно сухие — движутся, как в замедленной съёмке. (Боль стреляет куда-то под рёбра.) Хэ Тянь вдруг расплывается в широкой улыбке: — У тебя мозгов, как у курицы, — замечает весело и жмёт пальцами на пах. Рыжий выгибается, кричит, поливает его ругательствами. Но он не слышит ничего, кроме: «Если я не послушаюсь?». Внизу странно тянет — жжёт рыжим жаром. «Горячий» — думает ХэТянь и сильнее сдавливает чужое бедро. *** Встреча с братом отдаётся болью в подреберье, тянет ноюще где-то в подвздошных. «Какого чёрта он там забыл?» — зудит в мозгу мысль. Хэ Тянь помнит, как ударило страхом под дых, когда пришло то сообщение: «Скажи учителю, что Цзянь И приболел. С его матерью мы разберёмся сами». Он, конечно, не питает к этому бестолковому парню сильных чувств — ведь никогда и не был на них способен — но где-то в мозгу уже проросло зёрнышко чертовой привязанности. Было приятно услышать от кого-то «Нет» вместо страстно-восхищённого «Да-да!». Закинуть руку на плечо, пошутить что-то сальное и дурное, получив в ответ только: «Ну ты и дебил, конечно». Послушать нескончаемую болтовню и увидеть лёгкую — искреннюю — улыбку. Это многого стоило. И потому, только получив сообщение, Хэ Тянь выбежал из квартиры и ринулся стремглав через город: только бы успеть. Он раздражённо качает головой, вытряхивая бесполезные мысли — главное, что все закончилось хорошо и Цзянь И остался цел. Детали его не сильно волнуют. Ноги привычно сворачивают за угол, когда в проулке показывается знакомая рыжина — слишком яркая для этого серого города. — Эй, меня ищешь? — шепчет в аккуратное ушко и тут же получает в ответ крепкую ругань. — Если не хочешь, чтобы тебе вмазали, быстро отвечай, — клонит к чужому лицу, сгребая жёлтую майку в кулак, — Зачем следил за мной? Рыжий скалится, упрямо щурит глаза: — Мимо проходил, — и смотрит зло исподлобья. Хэ Тянь придвигается — знает, что просто хочет согреться — и опасно шипит: — Не прокатит, — дела брата не должны нигде всплыть, — Как много ты слышал? Псина вертится в крепком захвате: так просто его не сломить. Хэ Тянь только сильнее сжимает чужой воротник — ткань трещит где-то под пальцами. — А тебе есть что скрывать? — вдруг говорит Рыжий и дразнит этой собачьей улыбкой. Он смотрит — на белые зубы под дрожащей от рыка губой; на тонкую шею в захвате собственных рук с бешено бьющейся жилкой. И снова это. Тянет — остро пахнущим жаром, напрочь вышибая мозги. — Попробуешь открыть рот, — тянет угрожающе-хрипло, — И я возьму стальную проволоку… Касается этих тонких — красных от прилива крови — губ. Давит фалангой на нижнюю: — И зашью его, — уже рычит, как животное: чужое тепло даёт ему в голову похлеще байцзю*. Парень в его руках вдруг теряет всякую храбрость: зрачки сжимаются в узкую щель, а тело начинает дрожать. «Да что с ним?» — раздражённо думает он, ощущая, как вибрация сотрясает плечи, живот и колени. Хэ Тянь хмурится и сильнее давит на сжатый в полоску рот: — Понял? — добавляет, глядя в рыжие щели. Ему говорят что-то в ответ: сбивчиво, опаляя пальцы горячим дыханием. Алый язык на секунду касается фаланги — лишь мгновение лижет влагой. Но тормоза уже спущены. «Странно» — он задумчиво морщит лоб: в животе словно что-то шевелится, кислотой поднимаясь к гортани. Хэ Тянь наклоняется — сокращая дистанцию — чтобы ощутить задушенный хрип и быстрое-быстрое сердце. Скользит ладонями по плечам: покатым и слишком худым, покрытым сейчас алой сеткой сосудов. И дальше — к узкой груди с выступающей плотью сосками. Сильными пальцами жмёт на верхние ребра, чувствует рваный ритм под основанием ладони. «Точно, аритмия» — падает далёкая мысль и скрывается под горячей волной возбуждения. Позвоночник простреливает чем-то болезненно-сладким, оседает медной коркой на прокушенной губе. — БЛЯДЬ! — орут ему прямо в ухо, и он быстро, словно обжёгшись, отнимает согретые руки, — Сдохни, говнарь! — кричит уже знакомый, дикий — а не тот уязвимый — голос. — Прости, — улыбается на чистом рефлексе: а в груди всё стучит и стучит так забыто, — Отвлёкся немного… Отшучивается он мельком и забрасывает в рот две белых таблетки. *** Ему не нужно оборачиваться, чтобы увидеть пристально следящего за ним парня. Даже спиной он чувствует этот рыжий взгляд. Рыжие волосы довольно редки в Китае, однако и таких найдётся с парочку в школе. Вот только ни мальчишка из класса помладше, ни милая девчонка, что таскается за ним уже несколько дней — ни один из них не был именно рыжим. Блёклым, похожим на цвет переспевшей тыквы — да. Но не острой, обжигающей где-то в груди киноварью. Хэ Тянь пасует напарнику мяч и уходит в сторону: чтобы получше рассмотреть своего «наблюдателя». «Снова недовольный» — думает с усмешкой, глядя на глубокую борозду меж бровей и будто раскалённый на солнце взгляд. Даже отсюда он чувствует, как от него веет жаром. Грёбаной придурью, бессмысленной злостью и острым на слова языком. Языком, который лишь на секунду облизал его палец. «А если я не послушаюсь?» — звучит в голове, словно заевший проигрыватель. (Сердце чуть сбивается с ритма.) «Надо заканчивать» — раздражённо мотает головой и одним точным броском выигрывает их маленький матч. Хэ Тянь с улыбкой отказывает «приглашениям на чай» от нескольких особо уверенных дам. Разворачивается и идёт к укромному месту в тени деревьев. Горло нещадно дерёт от жажды. — Снова пялишься на меня? — насмехается, стоя от него в одном шаге. — И что с того? — Рыжий скалит зубы в ответ. — Даже не отрицаешь? — улыбается сально, словно наступая злой собаке на хвост. — Похвально. И осторожным, но быстрым движением забирает из чужих пальцев так желанную сейчас бутылку воды. Он уже подносит её к губам, когда рядом вдруг взрывается лавой Бай-шань*: — СТОЯТЬ! — орёт он и хватает его за запястье. Хэ Тянь вздрагивает — и чувствует, как вместе с ним дрожит Рыжий. Мозг вдруг прошибает пониманием: «Его колотит от того, что он касается меня». Хэ Тянь заинтересованно щурится. — Не вздумай пить мою воду, — хрипло рычит злая псина, но пальцы не сжимает — лишь едва-едва касается кожи запястья. — Я не возражаю, — замечает на всякий случай, пристально глядя в бешено-рыжие радужки. — Да кто тебя спрашивал, придурок! — едко выплёвывают ему прямо в лицо. Пазл в голове со скрипом занимает своё почётное место: «Отвращение к прикосновениям?» — мелькает мысль, — «Поэтому он так дрожал тогда, в переулке?» — Не смей прикасаться к горлышку, — шипит Рыжий и тянет на себя его руку вместе с бутылкой. — Из-за того, что это непрямой поцелуй? — дразнит язвительной улыбкой и неожиданно — попадает прямо в цель. Рыжий почти становится алым, верхняя губа чуть подрагивает от злости, а уши и шею заливает горячим. Хэ Тянь неосознанно придвигается ближе — ближе к огню. — Ха-ха, это так по-детски, — насмешливо растягивает рот, — У тебя до сих пор не было опыта? — любопытно спрашивает он с коварной улыбкой. Костёр тут же взрывается яркими искрами: теперь горят и острые скулы. — Пасть закрой! — кричит Рыжий и выхватывает из цепких пальцев бутылку. «Он никогда не целовался» — думает, чувствуя странное томление в груди, — «Я мог бы украсть его первый раз» — и эта мысль отдаётся зноем в губах и ладонях. Хэ Тянь не привык останавливаться: захотел — взял. Муки совести и вины для него так же далеки, как звёзды. Рука обвивает тонкое горло, большим пальцем жмёт на кадык. Зрачки в рыжем море сужаются в узкую щель. — Ты чё де… — рычит ему жарко в лицо. «Блять» — а жар нагоняет, укутывает его во влажной солёной пелене. Чужое сердце бешено стучит под ладонью — отбивает рваный испуганный ритм. И точно там всё сжимается, тянет горячо в животе. Языком трогает эти тонкие губы — с мелкими трещинами и корками крови. Слизывает заполошное дыхание. Тело в его руках каменеет: от страха, отвращения или может от боли – Хэ Тянь уже не знает, не отдаёт себе отчёта, потому что крышу рвёт вместе с болтами. Рот распахнут в немом крике — и он с лёгкостью пользуется чужой уязвимостью. Зажимает зубами нижнюю — кусает, бередя старые ранки: и тут же чувствует в горле терпкие нотки железа. Новый, неизвестный ранее вкус вызывает толпу тонких иголок вдоль позвонков: хочется больше. Фаланги больно давят на рыжий загривок — не просят, но заставляют: «Ближе, ближе, дай мне испробовать всё». Внутри его рта ещё жарче, чем он мог себе представлять: словно попал в нутро доменной печи. Холод отступает куда-то вглубь, оставляя лишь капли магмы на кончиках пальцев. «Как же блять горячо» — думает он и дышит рваными вздохами. Вдруг что-то толкает, заставляя оторваться от сладкого вкуса чужого тепла. Рыжий бьёт наотмашь — Хэ Тянь быстро блокирует каждый удар — и тут же валится на жёсткий бетон. — Эй, — тянет почти виновато, — Ты же не по-настоящему злишься? — и будто оправдываясь, добавляет, — Никто ведь не умер. Он держит запястья — слишком хрупкие для такого драчуна — и глядит, не отрываясь, в солёное-влажное лицо. Хочется наклониться, вытереть слёзы, слизать их — наверняка, горячие — из уголков воспалённых глаз. Но Хэ Тянь не из тех, кто обычно проявляет нежность. — НЕ ТРОНЬ! — орёт на него Рыжий и вырывается из сильных рук, — Сдохни, извращенец! — кривит в отчаянии-ненависти красные от укусов губы. Хэ Тянь хмурится, клонит голову в бок. — Тебе настолько противно? — невольно шепчет, чувствуя, как сердце заходится — захлёбывается в собственном ритме. За грудиной болит, жмёт уже нестерпимо. И кажется, колет сильнее, когда в ответ ему кидают злое: — Да!