Аритмия

Он бежит, спотыкаясь, расталкивая прохожих и собирая плечом стены проулков. Бежит, но в груди по-прежнему лава — словно кто-то открыл форточку в гребаный Диюй*. «Какого хуя» — думает, перебегая дорогу на красный. Во рту противный вкус желчи — ещё немного, и его стошнит прямо здесь. «Надо добежать до дома» — и припускает быстрее: задыхаясь, глотая слипшимися лёгкими капли воздуха. Его все ещё трясет где-то в подреберье, тянет горячо в затылке и в мышцах живота. — Долбанный пидор, — шепчет Рыжий себе под нос и тут же прикрывается ладонью: ещё один рвотный позыв. Сердце уже не привычно быстрое, а ебашит куда-то о грудь. Больно. Больно где-то в губах — этот урод укусил его зубами за нижнюю. И больно чуть ниже — в горле, которое держали сильные холодные пальцы. Желчь обжигает пищевод, оседает кислым где-то на корне языка. Все мышцы разом сокращаются — словно ебучие судороги. «Сука-сука-сука» — думает он, сглатывая горький комок. Трясущимися руками открывает дверь, кидает матери: «Все нормально» и быстро движется к ванной. Его едва не выворачивает на туалетный коврик. «У тебя до сих пор не было опыта?» — звучит в голове этот насмешливый голос. Хэ Тянь мог кому угодно показывать маску Я-ахуенен-и-пиздат. Но не ему. «Я блять вижу тебя насквозь!» — хочется иногда кинуть в бледное — без единой кровинки — лицо и показать средний палец. Потому что Рыжий видит пластмассу в чужой улыбке и чётко выверенных действиях. Почти слышит, что несмотря на низкий бархатный смех — за грудиной у того бьётся всё также тихо и безразлично. «Урод» — шипит мысленно и прикладывается кулаком о стену. Горечь ползёт вверх по горлу. И его тут же рвёт. Будто наяву он снова и снова ощущает: как сильные пальцы давят на кожу — и слишком-слишком сука близко; как чужой язык врывается в рот — мокро, грязно обводя нёбо — оставляя привкус железа и табака. В клетке рёбер горит, взрывается ебучим вулканом. «Надо принять таблетки» — раздражённо думает он и роется в маленьких ящичках. На язык падает белая капсула, и тут же становится легче. Мигрень идёт на спад. В груди уже не режет ножом — только колет привычно иглой. Терпимо. Мать его о чём-то спрашивает, смотрит с теплом и лёгкой тревогой. Рыжий только кивает и скрывается в комнате. Живот противно подрагивает. Он со стоном валится на кровать — чтобы забыться, уснуть и больше никогда не вспоминать об этом ублюдке. Но нюх — всегда слишком чувствительный — семафорит в мозгу красной тряпкой. Медленно открывает глаза. — Ну да блять, — устало выдыхает горячий воздух: на стуле висит его олимпийка*. И воняет. Воняет дорогими сигаретами, мятной жвачкой и чем-то терпким, оседающим противно на языке. Судорожно сглатывает. Но вкус никуда не девается. Кожу вновь гладят-сжимают-мнут морозные — как у ебучего трупа — руки. А во рту жжёт предательски от чужого присутствия. Даже за сомкнутыми веками он видит: мутную придурь, чертей со своими кострами, которые пляшут танцы в этих тёмных блядских глазах. И Рыжий не знает как — это просто случилось. Просто в какой-то момент он начал замечать, когда в башке Хэ Тяня что-то щёлкает, механизм сбивается с ритма и шестеренки летят к хуям. Потому что чаще всего эта ведьминская хрень происходит, когда они рядом. Когда его хватают, жмут к бетонной стене и придавливают широким разворотом плеч, длинными ногами и твёрдым прессом. Каждый раз он кричит, дёргается, как птичка в силке. А этот мудак будто не слышит — смотрит остановившимся взглядом, кусает изнутри щёку и вдыхает быстро-быстро воздух между ними. За грудиной снова крутит, и Рыжий выбрасывает из головы идиотские мысли. «Верну ему эту дрянь» — думает, глядя на кусок чёрной — пропахшей чужим телом — ткани, — «И начищу ебало» Довольно скалится, уже представляя эту мажорскую харю в крови и синих следах. А затем вспоминает, на чьей стороне сила. «Где он блять научился так драться?!» — сжимает зубы до скрипа и вертится на кровати. Всего скорее драка закончится его похоронами. Или… чем-то похуже. По позвоночнику ползёт гадкий холод. Желудок сжимается, но внутри уже пусто — и спазм остаётся сухим и болезненным. «Ненавижу его» *** В груди всё ещё горит гнев — на Змея, который снова решил разыграть его в тёмную, на этих белобрысых придурков, спасших его от позорного исключения. Но окончательно крышу срывает, когда он видит этого мудака. — Кажется, речь Цзянь И подействовала на учителей, — насмешливо тянет голос из-за спины. Рыжий резко оборачивается. Чёрная майка в обтяжку, длинные ноги в спортивках и толстые подошвы белых «адиков». Хэ Тянь собственной ублюдочной персоной. Внутри всё стягивает — обжигает холодом, как при ебучей простуде. Кончики пальцев тут же вспоминают бледную кожу запястья и ровный — словно у робота — пульс. Он против воли сжимает губы в тонкую нитку — на них всё ещё заживают укусы. Хочется сказать: «Какого хуя?!», а лучше «Пошёл на хуй, говнарь!». Но в глаза врезается что-то красное. Щека, футболка, бледная жилка на шее — залиты горячим алым цветом. Рыжий смотрит с раздражением, злостью и толикой страха: что опять будет близко. Он не бежит — потому что только слабаки сбегают, поджав хвосты. А от слабости его давно отучили. Хэ Тянь что-то говорит про Шэ Ли, пытается шутить этим своим пластмассовым голосом. Но до его уха не долетает ни слова. Потому что перед глазами — истекающая кровью ладонь. — Протяни руку помощи, — игривая улыбка, и немой вопрос в глазах. Рыжий почти сразу понимает, что это — раскаяние. Хэ Тянь не привык извиняться: чтобы серьёзно, без этой его клоунады и фарфоровой маски послушного мальчика. И всё это — окровавленная рука и жёсткое: «Он тебя больше не тронет» — единственное, что тот мог предложить. В горле тут же першит, печёт солнцем в глазах и полости носа. «В жопу себе засунь эти извинения!» — должен был сказать, прокричать громко и влепить заслуженный удар по наглой роже. Но вместо этого его глаза смотрят — смотрят и видят кровь. Почти тёмную, венозную, что даже из крупного пореза течёт лишь едва-едва. «Потому что сердце почти не бьётся» — вдруг понимает, глядя в чужой застывший взгляд. Рыжий никогда особо не любил биологию, слышал только краем уха что-то о патологиях сердца. На лицо наползает кривая усмешка. «В этом мы похожи, мудак» — думает зло, а в груди стучит и стучит о грудину с каждой секундой сильнее. И рубашка как-то сама соскальзывает с плеч и прижимается краем к кровящей ладони. К горлу снова подступает тошнота — и словно чувствуя это, Хэ Тянь нагибается — клонит свою дурную башку к его лицу. Рыжий морщится: в нос ударяет густой запах сигарет, стекла и глянца, которым тащит от придурка. «Сука» — сжимает зубы и хватает сильную руку — обжигаясь об жидкий азот чужой кожи — предупреждающе жмёт пальцами: «Не трогай меня». Хэ Тянь смотрит своими блядскими безднами и незаметно кивает, часто вдыхая заряженный воздух. Ему не надо смотреть, чтобы знать — ублюдка снова ведёт. Ведёт так, словно он обожрался кокаина и теперь ширяется чем-то покрепче. Чужое дыхание близко — ближе, чем позволяет заполошное дыхание и рычание зверя где-то внутри. Его невесомо касаются носом, щекой, тёмными прядками волос, лезущими прямо в воспаленные белки глаз. — Спасибо, — неслышно выдыхают ему на ухо и тут же отстраняются. «Спасибо, что простил» — остаётся витать где-то в воздухе. «Дурак» — думает Рыжий и, поджав саднящие губы, провожает идиота в медпункт. *** Вода мерно стучит о кафель, смывая с него налипшие за день взгляды и лёгкие прикосновения. Рыжий морщится, но продолжает тереть кожу до красноты — чтобы ни одна молекула чужого запаха на нём не осталась. Он с детства привык никого к себе не подпускать: шипеть, скалить злую морду и махать кулаками — это было привычно. Правильно. Не доверять, решать всё самому и никогда — никогда блять не давать слабины. Пусть большинство детишек и витали в своих розовых мечтах — но Рыжий никогда таким не был. В отличие от Мо Гуань Шаня. Мальчишки, который только и умел хныкать от боли в сломанных костях и кровоточащих порезах. Жалкий. Слабый. Ненужный. Таковыми были все приютские дети — другие просто ломались, сдыхали, кончали жизнь в одной из городских канав. Постепенно и он смог привыкнуть, отрастить хитиновый панцирь и длинное жало. Ему посчастливилось лишь несколько месяцев вариться в этом дерьме — пока мать пропадала в судах и полицейских спецподразделениях*. Но урок был получен. И мальчик — переломанный, сжавшийся от бессильной злости в чужих ногах с непривычно учащённо бьющимся сердцем — этот урок запомнил. И сейчас бы уже никто не назвал Рыжего слабаком. Он отстранённо надевает домашние штаны и идёт к себе в комнату, доставая спортивный журнал. Отстранённо — потому что мысли опять об этом обмудке. Единственном человеке, который мог снова заставить его чувствовать слабость. Не ту липкую, бессильную злобу, нет. Что-то совершенно иное: быстрое, яркое, бьющее горячим куда-то под рёбра. Потому что, когда Хэ Тянь делает это — съезжает крышей, глядя на него застывшим обдолбанным взглядом, вжимает телом в стену и нависает-нависает над ним, подавляя — его просто рвёт изнутри: словно в груди сразу сотня сердечных мышц, и в каждой из них — обширный инфаркт. «Блядство» — думает, поджимая губы: по позвоночнику против воли ползёт гадкая дрожь. — «Нужно уже забыть об этом ублюдке» — решает раздражённо и вытаскивает из-под завалов вещей самую нудную книжку из имеющихся — какой-то тупой гороскоп. Он знает, что парни обычно часто дрочат — растущий организм, гормоны и прочая лажа — но для Рыжего это никогда не было чем-то особенным или крутым. Простой механический процесс. Несколько лет назад ему что-то такое заливал врач из детской больницы: «…нарушение гормонального фона… психическая неустойчивость… гаптофобия*…». Так докторишка оправдывал его отвращение к людям и всей этой романтической лизне. Вот только срал он на эти мудреные фразы. — Нежно заботится о своём партнере, внимательный?.. — шепчет себе под нос недовольно, вчитываясь в свой гороскоп: это всегда помогало отвлечься от мыслей во время мастурбации, — Что за чёрт? Он уже оттянул резинку белья, когда в нос ударил знакомый терпкий запах. — Ты это обо мне? — ухмыляется Хэ Тянь с порога его комнаты. — КАКОГО ХУЯ?! — орёт, тут же натягивая спортивки повыше, и бежит на кухню, — Мам, что тут делает этот тип?! Вот только мать лишь отмахивается, заливаясь соловьём: «Это же Тот-Самый-Отличник!» или «Он хотел с тобой позаниматься», и что ещё хуже «Если чего-то не понимаешь, вежливо попроси помощи!». Но Рыжий не слушает, гневно возвращаясь к себе. — Проваливай, — говорит, захлопывая за собой дверь, — Ненавижу, когда посторонние находятся в моей комнате. «И воняют на весь дом» — мысленно морщится, ощущая, как лёгкие забиваются запахом табака и мускуса. — И часто ты при посторонних дрочишь? — широкая сальная улыбочка, — Я не возражаю, можешь продолжить, — и смотрит-смотрит внимательно чёрными безднами. Даже на расстоянии нескольких метров от него разит съезжающей крышей и тёмной дурниной. Не надо быть провидцем, чтобы понять — в придурка опять вселился Мара*. И в Рыжего словно кидают подожжённую спичку — в груди тут же взрывается, жарит от лавы и быстро толкающей в висок крови. — Съё-бы-вай, — цедит по слогам и угрожающе клонится к чужому лицу. Хэ Тянь тянет губы в улыбке — не той пластмассовой — а настоящей. Опасной, кривой, жгущей абсолютным нулём. Инстинкты вопят убираться прочь, прогнуться и быстро сбежать в безопасное место. Вот только Рыжий не привык убегать. — Ну, чего застыл, мажорчик? — рот искажается злобным оскалом, — Ждёшь ускоряющего пинк… Он не успевает уклониться — и его быстро валят на хлопок кровати. Тяжёлое тело давит, прижимает к матрацу. — Какого… — злость уже плещется где-то в гортани, когда чужая рука накрывает его рот и заводит руки за голову. Рыжий шипит рассерженно, рвётся из крепкого хвата: он ни за что не сдастся. — Тише, — шепчет хриплый, простуженный голос, — Хочешь, чтобы твоя мать нас услышала? И это почти отрезвляет. «Какого хуя ты творишь?» — спрашивает гневным взглядом. Хэ Тянь только щурится, будто довольный кот. Вот только не бывает у животных адского огня и тысячи грешников за глазами. — Хочу кое-что подарить, — ледяные пальцы мягко гладят скулу: Рыжий в ответ гнётся всем телом, желая столкнуть зарвавшегося ублюдка. Холодный металл касается уха — на секунду мышцы сводит противной судорогой: Шэ Ли, какая-то ржавая кнопка и сырая стена подворотни. Но ощущение тут же пропадает, когда виска касаются чужие губы. Глаза широко распахиваются. (За грудиной стучит-кричит уже яростно куда-то в глотку.) — Носи её, — шепчет демон куда-то в ухо, и вес тела исчезает. В носу и горле начинает знакомо жечь, и Рыжий сглатывает рвотный позыв. — Какая же ты сука, Хэ Тянь, — бросает он и смотрит беспомощно — зло — в потолок. — Как и ты, — тот тянет губы в жадной улыбке, — Моя сука. *** Рыжий уже не пытается выиграть: только скачет по баскетбольной площадке и старается ударить мячом посильнее в эту наглую рожу. — Мне нравится твоё дерзкое выражение лица, — щерится довольно Хэ Тянь и легко уходит с линии атаки, — Знаешь, когда я его представляю? — и лыбится рядами белых зубов. — Да пошёл ты! — орёт раздражённо и уже сам уклоняется от мощного броска. В ответ ему только хрипло смеются. Он не знает, какого чёрта разрешает играть с собой. Какого чёрта не сказал: «Пошёл на хуй со своей готовкой» или просто не прошёл мимо, когда этот идиот махал перед его лицом окровавленной ладонью. Нужно было шипеть, изворачиваться, бить — в полную силу. Чтобы зажравшийся мажор наверняка отстал. Вот только даже синяки на груди и кромке рёберных хрящей — не отпугнули его. Скорее наоборот. Меж бровей ползёт знакомая морщинка. «Я не намерен это терпеть» — думает он и соглашается сыграть на площадке. «Если я выиграю, ты отъебёшься от меня» — говорит и тут же чувствует вкус лжи на кончике языка. Но пока ему эта «победа» даже не снится. (За грудиной бьётся слишком сильно — кислорода в крови становится всё меньше и меньше, а давление неумолимо ползёт вверх.) Они уже давно потеряли счёт и просто пытались задеть побольнее — вышибить дурь из чужой башки и увидеть полоску алого на рассечённом лице. — Слишком медленно, малыш, — насмешливо замечает елейный голос и уводит мяч за спину. — Захлопнись! — кричит и кидается вперёд — прямиком в ловчую сеть. Ледяные пальцы касаются плеча, обхватывают поперёк и валят на зелень травы. Они катятся по склону — удар о землю вышибает воздух из лёгких. — Ты что, специально?! — шипит рассерженно и пытается вырваться. Но чужое тело давит чем-то тяжёлым, горячим, с мокрой солью на коже и со сбитым дыханием — давит так, что всё внутри жмёт от жара. — Слезь, — злобно бросает в чужое лицо и толкает раскрытой ладонью. Но Хэ Тянь словно не слышит — лишь дышит часто-часто. В неверии Рыжий смещает руку ниже — к голой груди, за которой сердце отбивает рваный ритм. Впервые, на его памяти, там так сильно стучит. — Какого… — шепчет сипло куда-то в тёмные волосы. — Лежи, — тихо приказывает Хэ Тянь — и его влажное дыхание оседает на открытой ключице. Знакомые мурашки скользят вдоль позвонков: словно гладят сильной ладонью против шерсти. В тот же момент чужие губы — сухие и тонкие — скользят вдоль линии шеи. — ТЫ ЧЁ ДЕЛАЕШЬ?! — он не успевает скинуть с себя тяжелое тело, когда в загривок вонзаются крепкие зубы. Рыжий замирает в полном ахере. Не двигается, потому что нервы прижгли калёным железом. Не дышит, потому что лёгкие слиплись и не хотят раскрываться обратно. (А в клетке рёбер стучит и стучит так болезненно — уже на пределе.) — Ты… ты блять… — не находит слов, пока в голове бьётся лихорадочное: «Он только что укусил меня». Укусил, блять. Словно пометил его полукружием глубоких следов. «Моя сука» — всплывает в башке и остаётся медным крошевом на прокушенной от злости губе. Из горла вырывается какой-то звук: и Хэ Тянь, словно очнувшись, поднимает на него глаза. Обдолбанные зрачки и чёрная радужка с космическим вакуумом где-то за ними. Ебаный наркоман. Рыжий не думает, ни секунды не сомневается — только рычит и выбрасывает руку вперёд. Бьёт наотмашь: лишь краем задевает ухо. Хэ Тянь не теряется — скалится в животном оскале и заламывает тонкую кисть. Но Рыжий устал терпеть. И вот это — точно предел. — Подонок! Извращенец! Сдохни, блять! — орёт между ударами: они всё катаются и катаются по свежей траве. — Только для тебя, малыш, — улыбается застывшим ртом: и это ещё хуже, чем кулак прямо под солнышко. — Завались! — бьёт ногой, лишь немного не доставая до паха. Этого хватает, чтобы отвлечь Хэ Тяня и перевернуться — придавить своим телом и оседлать бёдра. Ему скалятся снизу кривой сладкой улыбкой: — Ты победил, — шепчут тонкие губы, а шею жжёт огнём от чужой метки. Хочется ударить. Сильно, до зубного крошева и алых разводов на костяшках. Но этому придурку нипочём кулаки. Бешенство течёт по крови, вселяется в каждую клетку, словно долбанный вирус. — Ещё нет, — низко рычит и бросается вниз с головой. Он кусает — до крови — так сильно, будто хочет оторвать кусок дымящейся плоти. Глаза напротив расширяются: удивление, жадность, желание — мелькает за чёрными радужками. А потом всё накрывает плотным облаком тьмы. Рука сжимает его бедро — не чтобы причинить боль, а притянуть ещё ближе. Рыжий не сдаётся, играя на чужом поле: но Хэ Тянь уже взял инициативу, скинул его на траву — а затем навалился сам. Язык проникает внутрь, и снова — снова этот ебучий вкус табака. — Бросай блять курить, — кидает раздражённо, лишь на секунду оторвавшись от чужого рта. Хэ Тянь в ответ лишь мычит что-то неопределённое и хватает его за затылок. Тащит к себе, горячо дыша в губы. Крышу конкретно срывает. И когда что-то мокрое касается его ушной раковины — сердце уже ебашит о барабанные перепонки. — С-стой, — хрипло выдыхает, пытаясь отстраниться, отдышаться немного: в голове мутнее с каждой секундой. А его будто не слышат: лижут жадно где-то за ухом, кусают, оттягивают основание серёжки. (Сердце сжимается, не успевая качать кровь в артерии — число ударов уже перевалило за двести.) И где-то на задворках сознания Рыжего вдруг прошибает: у них обоих стоит. «Блять» — невнятно думает, пытаясь очнуться от пьяной жажды — нужды в уже горячих руках, сильных пальцах на шее и острых зубах где-то на кромке ушного хряща. — Да… с-стой же! — глухо выкрикивает и упирается ладонью в чужие губы. Хэ Тянь целует быстро и наконец приходит в себя. — Ты?.. — спрашивает хрипло, цепко отмечая алую от прилившей крови кожу и яркие вишнёвые губы. Рыжий качает головой и хлопает рукой себе по груди: «Больно». — Дай, о-отдышаться, — откидывает голову на газон и прикрывает глаза. «Таблетки дома оставил» — морщится мысленно. Пока не чувствует, как что-то гладкое упирается между губ. — Должно помочь, — шепчет Хэ Тянь — почти нормальный, лишь с лёгким похмельем на самом дне глаз. Рыжий не знает, какого хера. Какого хера он бездумно — почти инстинктивно — открывает рот и позволяет втолкнуть внутрь белую капсулу с кончиками чужих пальцев. Бездны напротив снова наливаются чернотой — в которой уже горят жертвенные костры и пляшут в хороводе черти. Хэ Тянь быстро отнимает фаланги: словно не доверяет самому себе. Рыжий сглатывает на сухую и чувствует: в груди попускает. — Ты меня в могилу сведёшь, — коротко смеется тот — искренне, пробирая где-то под рёбрами. — Не раньше, чем ты меня, ушлёпок, — бросает в ответ и невольно тянет уголок губ вверх. — Мы не доиграли, — напоминает Хэ Тянь и встаёт, возвышаясь над ним двумя метрами роста. — Дылда, — насмешливо щурится с земли, но всё-таки принимает чужую ладонь и встаёт. — Малыш, — скалится сладко в ответ и закидывает руку на плечи. — Заглохни, — шипит, но уже не рассержено. Хэ Тянь что-то шутит, улыбаясь краями — но он почему-то не слышит. — Эй? — раздаётся мутно откуда-то сбоку: насмешливый и лишь чуть встревоженный взгляд тёмных глаз. Рыжий трясет головой, но шум в ушах никуда не девается. «Какого хрена» — думает отрывисто: мысли будто вязнут в густом киселе. И тут его ударяет: болью в груди, заполошным вздохом и судорогами в стянутых канатами мышцах. Он успевает услышать чей-то крик, прежде чем начинает падать: — Гуань Шань!