Аритмия

Смотреть с интересом на ножик в прихожей, шататься по дворикам с каменной рожей, носиться по крышам и быть убежденным, что смерть заберет тебя. Непобежденным. И шепотом близкому, рыже-бесстыжему шептать: «Для тебя — обязательно выживу».

В нос забивается запах лекарств, хлорки и чистого постельного белья — всё ещё слишком острый — острее, чем он привык. Стараясь дышать медленней, заходит в палату и притворяет дверь. Хэ Тянь не хочет смотреть, но смотрит — бледная кожа с алой сеткой сосудов под ней, мягкая рыжина на подушке и игла капельницы где-то в предплечье. Хочется сказать: «Как это произошло», но он и так знает ответ. Сердце слишком сильно связано с эмоциональным центром, и потому любой «чих» отражается на сердечно-сосудистой, как удар под солнышко. «Мы слишком далеко зашли?» — думает лихорадочно-зло, не в силах как-то помочь, — «Но ведь у других с этим нет никаких проблем» И у него их когда-то не было: в своё время он попробовал нескольких девушек и даже с парочкой закрутил роман, длившийся дольше одной ночи. Конечно, он быстро понял — отношения не для него. Они не вызывали в нём «чувств», и даже желание было механическим, серым. Пока не появился этот долбаный Рыжий. (Молча скалится собственной тупости.) Хэ Тянь не сразу понял, что за хрень происходит у него в грудной клетке и почему сердце так непривычно быстрое. Думал, что опять обострение и пора посетить врача. Но теперь уже не кардиолога, а чёртового психиатра. Осторожно садится на краешек кровати, прижимаясь боком к горячему — даже через слои одежды и одеяла — бедру. Кончики пальцев покалывает от желания залезть под эту бледную веснушчатую кожу и остаться там. Навсегда. «Блядство» — качает головой и трёт воспаленные веки — результат суток без сна. В которые он сторожил эту дверь, как верная шавка. Слушал молча врача и бездумно оплачивал все счета за лечение. Бездумно — потому что в голове, кроме рыжины, ничего не было. Губы всё ещё слегка саднили от чужих зубов, отзываясь сладкой болью в подвздошных. И руки — помнящие жар худого тела и остроту его линий — словно горели от разъедающей плоть магмы. — Какого хрена? — шепнул себе под нос, глядя в закрытые глаза с глубокими синяками под ними. Предательский взгляд скользнул ниже, на открытую больничной рубашкой шею — и блять. Словно переклинило. Замкнуло сеть от вида сине-чёрных отметин. Быстро отводит глаза, сосредоточившись на мерном капанье эуфиллина — прозрачном мешочке с прикреплённой к нутру трубкой. В который раз отдёргивает себя — «Нельзя его будить, нельзя, ему нужно восстановиться». Но рука тянется вперёд и фалангами касается точёного бедра под хлопком одеяла: жмёт сильно, до алых следов под одеждой. Рыжий хрипло вдыхает и просыпается: — Какого… — едва слышно, — Ты тут делаешь? «Ещё не проснулся, а уже недовольно хмурится» — думает мягко и клонит голову любопытно к плечу. — Сторожу твой покой, не заметно? — язвит в ответ, скрывая беспокойство под ядовитой маской. Но Рыжий не слушает, морщится уже почти зло: — Я спросил — почему ты тут, — медленно выталкивает слова, — Идиот. И это почти привычно, почти приятно гложет слух — если бы не усталые, больные нотки в охрипшем голосе. Кулаки вдруг сжимаются до хруста, и мозг в очередной раз начинает его убеждать, что он не виноват в этом. — А что, нельзя? — тянет сладко, — Гуань Шань? Даже через сомкнутые веки видит, как Рыжий вздрагивает, смотрит теперь в упор и с неприкрытым вызовом. — Не называй меня так. — А то что? — и растягивает губы в опасной улыбке. Рыжий не поддаётся, только глядит внимательно исподлобья — пока вдруг не скалится по-собачьи широко. — Говнюк, — бурчит себе под нос. — Твой говнюк, — лыбится и тут же закрывает рот: будто признался, попавшись на горячем. Рыжий поворачивает голову и смотрит как-то странно: — Да, мой. И Хэ Тянь соврал бы, если бы сказал, что это — не инфаркт. Потому что в груди — тысячи золотистых вспышек от ручных гранат и сотни пушечных выстрелов. — О, чёрт, — шепчет тихо и подаётся вперёд. Чужие пальцы впиваются в затылок, пропуская между тёмные пряди. В лицо ударяет горячий вдох, а уши закладывает — рвёт перепонки от заполошного дыханья. Прибор рядом с кроватью начинает предупреждающе пикать. — Блять, — шипит Рыжий и кидает на монитор одеяло. И — крышу срывает. Как в первый раз, отрывая с мясом болты и гайки. Быстро целует раскрытые губы, кусает, оттягивает зубами нижнюю — и слышит в ответ слабый стон. Руки сами находят тонкую талию и ныряют под край больничной рубашки: чтобы коснуться разгорячённой кожи, сжать, оставив синие следы. Где-то на задворках сознания колышется мысль, что такого с ним никогда не было. Никогда ещё он не ощущал себя настолько живым. С неохотой отрывается от чужого рта, только лижет напоследок алые губы. — Тебе сейчас опять плохо станет, — замечает насмешливо и гладит большим пальцем острый уголок скул. — Я не слабак, — твердый голос и уверенный взгляд рыжих глаз. — Я знаю, — говорит неслышно и целует мягко в ухо. — Продолжим после твоей выписки, — ставит точку и отстраняется. Рыжий вдруг хмурится, словно вспоминает что-то: — Ты сам меня сюда привёз? — спрашивает неуверенно, разглядывая отдельную люксовую палату и новое оборудование. — Я звонил твоей матери, так что она будет тут через пару часов, — жмёт неопределённо плечом и резко щурится, осознавая подоплёку вопроса, — Всё оплачено. И даже не думай возражать. Рыжий поднимается, садится в кровати и смотрит упрямо в лицо: — Пошёл. Нахуй, — чётко выговаривает и режет, режет этой своей рыжиной прям по венам, — Я не твоя содержанка, — почти рычит уже, сжимая кулаки. — Содержанку я не стал бы сутки караулить под дверью, — говорит раздражённо и едва не прикусывает от досады язык: опять прокололся. Его разглядывают внимательно, тщательно проверяя каждое слово. «Ты серьёзно?» — беззвучно спрашивают у него. «Отстань» — хмурится в ответ и поджимает губы. Мгновение тишины разрезает уверенное: — Сочтёмся, — и Рыжий почти улыбается краешком рта. «Засранец» — думает весело Хэ Тянь и щурится довольно на эту улыбку. В груди как никогда хорошо. *** Ляонин* быстро сметается с тарелок, и Хэ Тянь почти счастливо потягивается на стуле, глядя на своего персонального шеф-повара. Рыжий степенно доедает лапшу, вопросительно глядя исподлобья. — Очень вкусно, Мастер Мо*, — довольно щерится, улыбаясь краями. В ответ ему только закатывают глаза и смотрят раздражённо-насмешливо: «Дебил» — говорит рыжий взгляд. «Знаю» — и лыбится так же бесшумно. — Посуду сам помоешь, — недовольно бросает Рыжий, поднимаясь из-за стола, — Я пошёл. Хэ Тянь хмурится, недовольно сдвигая брови. «И так каждый раз» — вздыхает мысленно. Стоит только коснуться его чуть глубже, залезть под тонкий эпидермис, как злобная псина тут же начинает лаять, пятясь задом к стене. И что более странно — то, как его сначала отталкивают с возмущённым криком, а затем тянут обратно за шиворот, впечатываясь зубами и ртом. Он медленно встает, убирая стул в сторону. — Так не пойдёт, малыш, — усмехается, обхватывая тонкую талию. Рыжий дёргается скорее инстинктивно, чем реально собираясь сбежать. Хэ Тянь чувствует это по нагретой коже и учащенному дыханию. — Не хочешь полюбоваться ночными видами, м? — спрашивает играючи, укладывая «драгоценную ношу» на пол возле панорамных окон. — Хочу нормально выспаться, — шипит раздражённо, но руку с плеча не сбрасывает. — Тогда спи со мной, — улыбается в ответ, глядя на алеющие скулы из-под ресниц. — Хрен тебе, — говорит громко и даёт ему подзатыльник — слишком мягкий, чтобы считаться отказом. Хэ Тянь только качает головой, но не настаивает — знает прекрасно, как Гуань Шань боится этой чертовщины меж ними. Ему и самому порой страшно. Страшно, что сердце колотится так сильно от одного рыжего взгляда, и мир становится резкий на цвет, острый на запах и яркий-яркий рядом с ним. «Просто магия какая-то» — думает с улыбкой, а в крови поёт эндорфин. — Чем хочешь заниматься в будущем? — вдруг спрашивает, глядя в ночной пейзаж. И так же неожиданно понимает: вопрос затрагивает что-то внутри них обоих. — Не знаю, не думал, — Рыжий ведёт неопределённо плечами, рассматривая что-то в ногах. — Смогу выжить — уже хорошо, — говорит безразлично, скрывая горькие нотки. — Говоришь, как старик, — шутит мягко, — В жизни стоит найти хоть какой-то смысл, — выдаёт задумчиво и клонит голову к плечу. — Вот начну зарабатывать больше, тогда и смысл найдётся, — кидает пластмассово и неожиданно лыбится — дразняще, почти насмешливо, — Когда стану богатым, буду швырять тебе деньги в лицо, пока не назовёшь меня «папочкой». Брови удивлённо ползут вверх. И вместе с ними рот тянется в хищном оскале: — Я ошибся, — шепчет, придвигаясь вперёд, — Ты никакой не помидор, а настоящий перец чили, — говорит и набрасывается — накрывает чужое тело собой. — ТВОЮ МАТЬ! — орёт так знакомо и упирается ладонями в грудь. — Совсем охуел?! — тычет кулаком под рёбра. — Да, — хрипло дышит в румяное ушко, — Совсем-совсем-совсем, — и кусает мочку, тянет её меж зубов. Внизу сворачивается от жара — пьяного желания залезть под белый хлопок и ощутить ладонью плоский живот с изогнутой линией рёбер. С трудом отстраняется — чтобы вынуть из кармана спортивок коробочку красного бархата. — Это серёжки. Открой, — почти приказывает, нависая над слишком худым и всё ещё бледным от болезни телом. Рыжий удивлённо таращится на два аккуратных гвоздика из чернёного золота. Переводит растерянный взгляд на него. — Выйдешь за меня? — спрашивает с улыбкой и сам не знает: смеётся или говорит правду. Напротив же хватают ртом воздух и кажется теряются от злости, веселья и ещё чего-то горячего. Хэ Тянь щурится, буквально хватая за хвост последнюю эмоцию — расширенный зрачок в оранжевом море. — Ебнулся, — выдыхает Рыжий и быстро отводит глаза. — Из-за тебя, — говорит тихо и ловит чужой взгляд, — Так «да» или «нет»? — А ты как будто принимаешь отказы, — щурится остро, пряча уязвимый голос. Хэ Тянь смотрит удивлённо и не верит: ему только что дали шанс? Хочется надавить немного, обнажить кровящее сердце, чтобы знать точный ответ. Но смущённо сжатые плечи и бегающие от страха и злости глаза отрезвляют, заставляя унять клокочущий в глотке вопрос. — Не приму, — шепчет в чужое лицо, — Но буду ждать столько, сколько потребуется. Рыжий замирает, таращится на него широко — щеки тут же окатывает красным. — Ты… ты… — путается, пытаясь подобрать слова, — Долбоеб, вот ты кто! — качает головой и едва заметно лыбится. — Только для тебя, малыш, — повторяет давно забытую фразу и придвигается ближе: почти касается чужого рта, но останавливается — ждёт разрешения. — Какой же ты долгий, — бурчит Рыжий и нападает сам. Жмётся губами, кончиком острого языка — и в груди уже не огонь, а долбанный лесной пожар. — Нарываешься, — хрипит в изгиб шеи и кусает — с силой смыкает челюсти. Кожа лопается под острием клыков, и во рту оседает железный привкус. Его глушит — как рыбу в пруду — заливает горячим и терпким желанием, жаждой взять ещё-ещё. И что сводит с ума — ему позволяют. Рыжий вздрагивает в его руках и стонет глухо, прикрываясь ладонью. Но Хэ Тянь чувствует, как дрожат мышцы впалого живота и сводит судорогой бёдра. «Ему тоже нравится» — осознаёт внезапно, ощущая волны мурашек вдоль позвонков. Рыжий выгибается, запускает руку в его волосы, тянет лицом на себя. И Хэ Тянь поддаётся. Вдыхает заряженный воздух, ведя языком по горячим губам. Не удержавшись, прикусывает солёную кожицу, оставляя мелкие трещинки. Лезет вглубь распахнутого рта, и внутри всё сводит. Ведёт, как в наркотическом трансе. — Блять, — выдыхает Рыжий меж ними и быстро целует в висок. Хэ Тянь чувствует его твёрдость бедром и трётся, глухо рыча, об обнажённый живот. В ответ — хриплый стон и сжавшийся на загривке кулак. — Хочу тебя, — дышит в острую скулу и задирает майку рукой. Рыжий открывает рот, сводя к переносице брови — хочет сказать что-то нелестное. И вдруг изумлённо ахает, когда чужие зубы смыкаются на алом соске. Пальцы забираются под резинку спортивок и трут мягко кожу бедра. «Как же сильно его хочется» — эти мысли зудят, наслаиваясь друг на друга: перед глазами уже скачут тёмные точки — давление всё ползёт и ползёт неумолимо вверх. На секунду затихает, прижимаясь пальцами к чужой сонной артерии — об тонкую кожу уже не просто бьётся, а вопит истошно кровь. — Не смей останавливаться, — рычит по-звериному Рыжий и толкает в плечо, переворачивается, седлая его бедра. В животе горячо поджимается, когда по паху ёрзает поджарая задница — ткань трётся о ткань, и в глазах мутнеет от притока дурнины. Хэ Тянь через силу хмыкает, обнажая ряды белых крепких зубов: — Нравится ездить верхом? — спрашивает с острой улыбкой. — Дебил, — закатывает рыжие радужки и издевательски жмётся к его узкому тазу. Из горла вырывается стон, и это — точно пиздец. Рывком они вновь меняются местами: Хэ Тянь нависает, вжимает тонкое тело в себя, заламывая руки наверх. Рыжий скалится и почти обиженно бьёт коленом ему по ноге. — Альфа хренов, — ворчит себе под нос, но ему прекрасно слышно. Он только улыбается и целует обнаженное плечо. — Не удержался, — говорит быстро и кусает нежно подвздошную ость. Рыжий задыхается, глотая в спешке горячий воздух — и уже не замечает, как чужие пальцы оттягивают резинку белья, смыкаются кольцом на основании. — Ах, ты ж!.. — вскрикивает и мгновенно закусывает губу. Какая-то его часть думает, что это — слишком. Слишком быстро, жарко, остро и слишком-слишком хорошо. Но другая говорит ей заткнуться и заставляет довериться, упасть к чужим губам и рукам с повинной. Они быстро целуются, трутся друг о друга и надсадно дышат. Ещё немного — и сердце просто лопнет от напряжения. В тот же момент внизу что-то рвётся, разрывая брюшину острым краем. Хэ Тянь кончает, хрипло дыша, и валится на вздрогнувшего от оргазма Гуань Шаня. Перед глазами всё ещё пляшут цветные искры, когда его грубо толкают в бок. — Отпусти, ты тяжелый, — простуженно шепчет куда-то в шею. — Ни за что, — улыбается вдруг — разморено и счастливо, обнимая рукой горячие плечи. — Не отпущу. *** — Как вы с Шэ Ли познакомились? — спрашивает этот придурок, поджигая одним щелчком сигарету. Рыжий не слушает — морщится, смотрит куда-то в землю и жмёт кулаками до хруста. Потому что это — его дело. Его, а не слащавого мажорчика, который одним своим появлением перевернул его жизнь с ног на голову и обратно. Как в ебучей карусели. — Давай поболтаем о вашем прошлом, — тянет сладкий голос, пряча острый металл под слоями бархата. И до Рыжего вдруг ясно доходит: Хэ Тянь злится. Психует с того момента, как увидел бегущего за ним Змея. «Это блять не твое дело!» — должен крикнуть в лицо, а затем ударить костяшками по руке, мягко ласкающей его жесткие волосы. Он просто обязан это сделать. Пока не стало поздно. «Вот только уже стало» — думает, кусая изнутри щёку. Потому что перед ним не просто какой-то левый пацан с красивой мордашкой и бездонным кошельком. Теперь это — Хэ Тянь — с прохладными сильными пальцами, острыми зубами и горячим ртом. С этими своими нежными жестами и сопливо-розовыми фразочками. С голодными духами* за чернотой глаз и лёгким мускусным запахом, пропитавшим все его вещи. Это долбанная дыра, и Рыжий сам туда прыгнул. Добровольно спустился в объятья Тяньши* — мол, «На, бери меня тёпленьким». В голове тут же вспыхивает заполошное дыхание, быстрый стук сердца и чужая ладонь на его груди. «Хочу тебя» — низкий шёпот в темноте, и жар, лижущий стенки внутри живота. Он скалится зло: «Идиот» — снова и снова наступающий на умело расставленные сети. Доверчивый, жмущийся к теплу, ожидая защиты. Смотреть жалко. Бесится молча, бьёт по ласкающей руке — «Уходи-уходи-пожалуйста». И тут же льнёт сам, прижимая ладони к лицу — клонится вперёд, упираясь головой в твёрдый пресс. — Не хочу я, блять, обсуждать это, — шепчет на грани слышимости: мечтая и одновременно страшась, что его оттолкнут — кинут обратно в выгребную яму, из которой он выбрался. — Зачем спрашивать о том… — из горла вырывается предательский всхлип, — Что я давно мечтаю забыть? На пальцах — солёная влага, и она же попадает на белую майку из какого-нибудь дорогого бутика. Отчаянно думает: «Сейчас, вот сейчас он меня оттолкнёт. Кто я такой, чтобы быть рядом с ним?» — и это тупо. Охренеть как тупо — плакаться о своей судьбе богатому мальчику и отдаваться ему каждый день: руками, губами и непослушным сердцем. Блядство. — Гуань Шань, — зовёт сверху нежно, сгибается, чтобы поцеловать его в лоб — скользнуть тёплым ртом по виску и вдохнуть рыжину волос. Рыжий сопротивляется, упираясь раскрытой ладонью в чужую грудь — широкую, надёжную — с мерно стучащим ритмом за ней. Медленно закрывает глаза, вслушивается в эту тихую песнь — звучащую где-то глубоко в средостении. И понимает неожиданно ярко — он уже сдался. Сдался с потрохами этим сильным рукам. — Ты должен мне рассказать, — не приказывает, но мягко подталкивает: «Откройся-откройся же мне, умоляю». Хочется покачать головой: «Это мои проблемы, не лезь, отвали, отвали, ОТВАЛИ НАХРЕН». Но сердце бьётся быстро о рёбра и сдаёт его на милость победителя — толкая по крови молекулы хрупкого доверия. Потому что сейчас — уже не страшно, уже не тошнит от одного только взгляда. Уже не злость, но что-то иное — пьяное, сладкое и безумно желанное — то, что ни один из них не скажет даже под страхом расстрела. — Мы же договорились, — шепчет уверенно, опаляя жаром краешек уха, — Ты больше не будешь справляться со всем в одиночку. Этот голос ведёт его, словно агнца на ебаное заклание. Ведёт — и не веревкой даже, а лишь теплом своих рук и стальной решимостью взгляда. Гуань Шань поднимает лицо — с мокрыми дорожками слёз и воспалёнными белками в глазах. Смотрит в чёрные бездны и находит там все ответы. — Хорошо, — хрипло вдыхает, — Я расскажу тебе. Слова льются из него, как из рога блять изобилия. Слова, которые он хотел бы забыть. Страх, сочащийся из памяти, на секунду охватывает его дрожащее тело — и тут же отступает, обжёгшись об острые пальцы, сомкнувшиеся за его спиной. Он думает: «Какого хрена» и «Почему всё зашло так далеко». Думает — это просто игра, развлеченье для заскучавшего мажора. Но сердце под его ладонью — честное, всегда откровенное — ебашит о грудину быстрее, чем должно. Ебашит так, что становится сразу понятно — ему не насрать. Им всегда руководили страхи — отец в тюремной робе, заплаканная мать и ядовитая улыбка Змея. Рыжий послушно плясал под дудку собственных кошмаров и не позволял ни единому лучику света пробраться к нему. Но чудовище, сотканное из тьмы, никогда и не нуждалось в солнечном свете. Густая темнота была ему домом — и потому эта тварь так легко проникла к нему под кожу, свернулась кольцами и осталась там. Впервые Гуань Шань понял, что значит чувствовать — не слепнуть от неяркого света, глохнуть под чужой галдеж и задыхаться в облаке острых запахов. Понял, что значит, когда сердце бешено бьётся, моля и сгорая от жара. Когда можно довериться крепкому плечу, разделить свои страхи и ощутить тепло за спиной — где его точно поймают. — Ты не виноват, — выдыхает Хэ Тянь и жмётся к его виску, — Все в порядке. Ты в безопасности. Тебя больше никто не тронет, — шепчет ему куда-то в губы. Гуань Шань кивает, соглашаясь на всё что угодно. И затем подаётся вперёд на носочках, касаясь чужого рта. — Спасибо. *** Рыжий заходит в знакомую студию и будто не видит: ни высоких стен, ни панорамных окон в пол — только чужие плечи, обтянутые чёрной майкой. Зло, почти отчаянно сжимает зубы: ощущение холодной земли под ногтями, комок в горле с этим горьким, страшным: «Хэ Тянь, мать твою, ответь!» и боль где-то в грудине — никак не отпускают. Сковывают холодными щупами и едва касаются сердца. Сердца, которое чуть не умерло. Тогда, под стеной из дождя, по колено в грязи — он думал, что сдохнет. Натурально, как любая псина в сырой подворотне. Что если они раскопают… а там… там… Рыжий сжимает зубы от бьющейся в глубине истерики. А там — было бы уже некого спасать. Именно тогда бы этот тупой комок мышц в клетке рёбер — свело бы к хуям, содрогнуло от дрожи и выплюнуло через глотку с остро пахнущей желчью. Он блять знал, что так будет. Что вот сейчас — его просто не станет. Не было плаксивых мыслей о самоубийстве, воспоминаний о матери, которая ждёт его дома: всё перекрыло это глухое «ХЭ ТЯНЬ!». По горлу поднимается плач, и Рыжий с трудом его сглатывает. Глаза все ещё печет, щиплет от боли, но он терпит. Терпит, сжав кулаки до побелевших костяшек. «Что ты со мной сделал» — хочется спросить у этой широкой спины, опустив голову в пол. Потому что это — не норма. Не норма, когда один пацан вылизывает рот другого и получает такой кайф, какой ни одному наркоману не снился. Не норма, когда один зовёт, и не услышав ответа — ловит инфаркт. Не норма, потому что лёгкие сводит приятно от запаха табака и мускуса. Потому что сердце, сука, его предало. — Гуань Шань? — говорит хрипло и мягко тянет его за руку. — Что, блять? — рычит, выдирая из захвата ладонь — потому что кожа горит, горит от одного лишь касанья. На языке вертится яростное: «Зачем-зачем ты нахуй все это делаешь?! ЗАЧЕМ?!». Но он молчит, уставившись в пол. «Нахрена я вообще сюда припёрся» — думает раздражённо: и ведь не вернёшься уже — успел сказать матери: «Переночую у друга». И всё из-за тихого: «Останься со мной» — прозвучавшее теплом у виска. — У тебя аптечка есть? — вдруг спрашивает не своим голосом. Хэ Тянь смотрит удивлённо, но быстро кивает в сторону ванной. Рыжий не думает, просто идёт, роется в мажорских шкафчиках и достаёт небольшой чемоданчик. Где лишь один антисептик и много-много таблеток для сердца. С внутренним трепетом замечает белые капсулы, что прописывал ему когда-то врач от приступов тахикардии. Здесь же находится пара шприцов и нифедипин* в плотной упаковке. Его прошибает мысль — для него. Это всё блять для его бешено стучащего сердца. Сцепив челюсти — в глазах уже краснеет от воспаления и нахлынувших слёз — он бредёт в гостиную, к пантовому кожаному дивану, на котором разлёгся хозяин студии. «Устал» — мысленно отмечает, глядя на ссутуленные плечи и мелкие ссадины в разрезе футболки. И ведь держит улыбку, засранец. Смотрит тепло, шутит, тянется своими руками-щупальцами к нему, обвиваясь Спрутом вокруг. — Так зачем тебе? — спрашивает, цепляя пальцами белый чемоданчик. — Майку снимай, долбоёб, — шипит рассерженно, — Я видел вчера, во что превратился твой бок. Надо обработать. Знает, что тупо. Что на слух — пустая отговорка, лишь бы залезть под чужую одежду и увидеть всё своими глазами. Увидеть доказательство того, что мажорчик в очередной раз спас его задницу. Хэ Тянь вскидывает бровь, но согласно качает головой, поддевая фалангами края ткани. Рыжий соврал бы, если б сказал, что это не восхищает, не завораживает, цепляя жадный взгляд. Белая кожа, туго обтянувшая грудь и кубики пресса, лижущая скаты рёбер и выступающую ость таза. Долбанный греческий бог. Прикусывает губу — потому что в глаза тут же бросается почти чёрный синяк на ключице, длинная алая борозда, буравящая острием бочину. Хочется взвыть, но он держится. Механически открывает антисептик, смачивает ватку и прижимает осторожно к воспалённой ранке. Хэ Тянь сидит, даже не дёргается — лишь глаза чуть темнеют от боли. Горло все ещё жжёт глупый вопрос: «Зачем ты это сделал?». Зачем спас, оттолкнул с пути оползня. И что важнее — рискнул собственной шкурой. От одной мысли, что сейчас его могло бы не быть, сводит где-то в подреберье. — Больше не делай так, — вдруг шепчет себе под нос, — Никогда, сука, усёк? — и буравит злобным взглядом крупный синяк. Прохладные пальцы ложатся на его подбородок, тянут вверх — чтобы открыть лицо с дрожащими на ресницах слезами. Как же он заебался плакать. Заебался быть слабым, ничтожным — бескостной массой, не могущей связать двух слов. — Гуань Шань, — вновь зовёт тихо, читает, словно ебучую мантру, — Я не могу обещать этого. Дрожь сотрясает позвоночник. Не помня себя от гнева, Рыжий поднимает колючий взгляд и жжёт им чужое лицо — с отпечатком усталости, радости и живого тепла. — Почему? — рычит, скаля зубы. В ответ ему только хмыкают. И эта усмешка из разряда «ты не поймешь» окончательно срывает его хрупкую башню. Рыжий сдвигает яростно брови и бьёт наотмашь — просто потому что привык. Если больно — бей. Никогда не ошибешься. Но именно с этим придурком он ошибается. Раз за разом. Как и сейчас, позволяя перехватить запястье, скрутить и усадить к себе на колени. Крепкие руки с яркими синими венами держат его за плечи — не больно, лишь фиксируют на одном месте. Чёрные блюдца смотрят на него особенно странно: будто что-то ищут в море из ржавчины. И блять находят. — Я не могу тебя потерять, — шепчет тонкими губами, — Не могу. И это рвёт — ебашит током под кожу. «Он снова это делает» — думает, ощущая сладкий вкус на корне языка. Снова говорит розово-сопливую хрень, как в дешёвых дорамах. Заливает в его доверчиво расставленные уши, как какой-нибудь бабе. И самое хреновое — что это всё правда. Каждое слово, высеченное огнём и искренностью: Рыжий чувствует это по быстро стучащему сердцу за чужой грудиной. — Идиот, — хрипит простуженно, утыкаясь макушкой в сильную шею, — Ебанутый придурок. Дебил. Рехнувшийся на всю голову. Хэ Тянь лишь улыбается едва заметно, гладит жёсткие волосы на загривке и согласно кивает: «Да-да-да». И как-то неожиданно из него вырывается — запрятанное глубоко в подкорку — отчаянное, с предательским всхлипом: — Не оставляй. Хэ Тянь вздрагивает и глядит на него почти неверяще. Смотрит жадно, цепляя каждую эмоцию. Рыжий и сам не верит — что этот тонкий просящий зов — его. Кожу лица жжёт от прилитой крови: идиот-идиот, зачем признался, зачем сказал эту дрянь вслух. Он пытается вырваться, встать с нагретых коленей и сбежать из одинокой студии с окнами в пол и запахом глянца на стенах. Но ему не дают — держат теперь действительно крепко, обнимая руками поперёк тела. — Отпусти, ублюдок! — орёт и упирается ладонями в обнаженную грудь. — Ни-за-что, — повторяет тихо Хэ Тянь и смотрит дурными чёрными безднами. Рыжий поджимает губы, но слёзы уже текут — катятся по щекам, раскрывая всю подноготную. Пальцы гладят его по лицу нежно-нежно, как ещё никогда не бывало. Это тепло незнакомо. Опасно. Дикого зверя слишком просто приучить к ласке. Но он почему-то не слушает разум, а тянется-тянется вперёд, пока чужие губы не находят его, впечатываясь горячим вдохом. Хэ Тянь первый раз так осторожен — будто держит в руках вазу ебаной династии Цинь. Не касается напористо языком, лишь мягко ведёт по нижней, едва продевая клыками. Они будто пробуют друг друга впервые — вкус, запах, цвет — ощупывая чужое-родное каждой клеточкой тела. Руки ложатся на его поясницу, прижимают ближе к себе — и Рыжий поддаётся, ерзает на узких бёдрах, вжимаясь в твёрдый живот. Расставляет ноги по обе стороны, давит коленями на обивку дивана. Внутри сворачивается знакомый жар, лижет язычками пламени стенки брюшины. Крышу ведёт от дающей в бошку дурнины — ползущей ядом по крупным артериям. Хочется сильнее-ближе и как можно больше. Хэ Тянь обнимает — уже не держит кольцом крепких рук — гладит вдоль позвоночника, задирая футболку. В башке нет ни одной связной мысли, все страхи забыты и посланы нахуй. Потому что сейчас — сейчас — ему не нужно ничего, кроме демона под собственной кожей. В его рот просятся, обводя языком гладкий контур — и он послушно пускает внутрь, глубже-глубже, до самого сердца. Доверяется, открываясь навстречу горячему рту и тёмному взгляду. — Гуань Шань, — шепчет хрипло меж ними. — Хэ Тянь, — зовёт его, как по обратной связи в нервной цепочке. Они сталкиваются, жрут друг друга глазами — обжигают губы тем чувством, которое никогда не выскажут вслух. Из груди вырывается рваный вздох: и с ним словно уходит это что-то колючее, жёсткое, забывшее, что значит жить. И остаётся только тот самый мальчишка из детства — с непослушной улыбкой и горящим от радости взором. Футболка с символичным «сопротивлением» исчезает где-то в персидском ковре. А руки — уже согретые их общим безумием — льнут к голой коже, считают выступающие тела позвонков и резные лопатки. Гладят шею, где виднеется свежая метка. И тут же его пронзают клыки — впиваются в перекат плеча, оставляя кровоточащий след. И блять. Из горла вырывается звук — жалобный стон, просящий сделать так снова. Он не видит, но чувствует — шестерёнки Хэ Тяня сыплются на пол с остатками всякого разума. Зубы впиваются вновь — чуть повыше соска, прихватывают кожу груди. И ещё, и ещё, расцвечивая торс сеткой чернеющих меток. — Что ты со мной делаешь, — шепчет хрипло ему под рёбра, прежде чем лизнуть широко вдоль живота. Пальцы тянут шорты вниз, вместе с бельём. Гуань Шань не стесняется, не заливается алым — но сердце стучит бешено-быстро, ударяясь о грудную клетку. Вдруг его подхватывают под колени, поднимают с дивана и несут куда-то в сторону спальни. — Ты что бля… — хрипит возмущённо: «Я тебе не баба, чтобы на руках таскать!». Хэ Тянь в ответ лишь лыбится довольно, гладит ненавязчиво внутреннюю сторону бедра: — Чёрта с два мы будем делать это на диване, — замечает насмешливо, опуская его на мягкий матрас. — Кровать же изгваздаем, — бурчит недовольно, но ведётся, когда сверху нависают и ведут рукой по плечу. — Забудь о ней, — смеется коротко, — Просто… будь со мной, — звучит почти уязвимо, почти отчаянно, на грани слышимости. Гуань Шань только цокает языком: — Я и так уже здесь, болван, — и тянется к чужому рту, раскрытому в странно-нежной улыбке. Хэ Тянь выдыхает, клонится теперь к нему, накрывая его губы своими. И это так сука правильно. Целовать, отдаваться ему и доверять-доверять безоговорочно, подставляя плечо. В крови уже поёт гормонами счастье, когда чужие пальцы смыкаются на основании. Резкий вдох. — Блядство, — шепчет в заряженный воздух, хватаясь руками за широкие плечи. Хэ Тянь усмехается куда-то в бедро, а затем лижет широкую полосу по линии таза. И водит быстро по его возбужденному члену. — С-стой, — перед глазами мутнеет, но он все же цепляет чужое запястье. Чёрные обдолбанные глаза смотрят с вопросом: «Что не так?». — Не это, — шипит смущённо, надеясь, что до затуманенного мозга дойдёт. Но не доходит. — Ты можешь… — горло сводит ебаной судорогой, — Сделать… — и замолкает, растеряв всю решимость. Нет, блять, он этого не скажет. Иначе умрет к хренам от смущения. Раздражённо отворачивает голову, даже не надеясь скрыть полыхающее кровью лицо. — Сделать что? — и это не насмешка, а настоящий вопрос — Хэ Тянь хмурится, пытаясь понять, что его опять не устраивает. «Надо было промолчать» — думает зло, всё также глядя в стену. Когда между ними… началась вся эта… чертовщина, Гуань Шань не удержался и решил поискать инфу по их «теме». И уже спустя час он морщился недовольно, глядя в плоский экран. Люди — обнажённые куски тел на мониторе компьютера — вызывали у него лишь стойкое желание проблеваться. Различные видео и гайды по тому, как «это» делают парни — скорее смешили его или заставляли морщить в раздумьях лоб: позы требовали от партнёров такую гибкость, какая ни одному олимпийскому чемпиону не снилась. Но главное он всё же смог уловить — отношения между мужчинами не заканчивались на обычной дрочке или минете. А анальный секс имел несколько тех странных условностей, что вгоняли его в долбанную краску. Потому что… блядь. В его башке случился локальный взрыв, когда он понял, что хочет. Реально хочет залезть на Хэ Тяня и почувствовать его… сука. Гуань Шань вертит головой, вытряхивая ненужные мысли. — Забудь, — кидает быстро и подается вперёд — к раскрытым губам. Но Хэ Тянь уже что-то понял: остановил его мягко ладонью и заглянул прямо в глаза. — Ты… ты хочешь? — и это несмелое желание во всегда уверенном голосе выбивает почву из-под чёртовых ног. — Я… — грызёт нервно губы. А блядские глаза смотрят чуть удивлённо и жадно-жадно чернеют по кромке. В животе сворачивается горячий узел. Он на ощупь чувствует желание Хэ Тяня — сильное, острое, отдающее жаркой придурью. — Хочу, — выдыхает спешно, поднимая яростный взгляд. — Ты уверен? — глядит внимательно, лаская кожу бедра. — Да, блять, уверен! — шипит раздраженно. Хэ Тянь в ответ лыбится — чем-то тёмным, горячим — и целует в лоб. — Все хорошо, — шепчет и спускается вниз. Пальцы собирают смазку с головки и тянутся дальше по линии паха — гладят промежность, останавливаясь рядом с кольцом сжатых мышц. — Все хорошо, — повторяет мягко ему, говоря без слов: «Я не причиню боли. Расслабься. Доверься мне. Доверься-доверься, прошу». И он доверяется, закидывает руки на чужие плечи, упирается лбом в изгиб шеи. Осторожное давление сменяется странным чувством заполненности. Его словно становится больше. Ровно на одного человека. Гуань Шань закусывает губу, когда ощущает лёгкий дискомфорт где-то внутри. Пальцев становится больше, и они быстро находят нужную точку. В паху сладко сжимается: совершенно новое чувство — оно тянет в мышцах живота, отзываясь дрожью в возбуждённом члене. — Б-бля, — судорожно выдыхает и сам опускается ниже — почти насаживается на толкающиеся вглубь фаланги. Хэ Тянь уже не лыбится довольно: жмёт теперь губы, по виску ползут капли пота, а член ощутимо натягивает ширинку джинсов. Хэ Тянь хочет его. До ебаного зубовного скрежета, мелко дрожащих рук и горящих адским пламенем глаз. Но он не спешит. Методично, внимательно растягивает его изнутри — чтобы не было больно. И это — стреляет вдоль позвонков электричеством. — Дава-ай… уже, — часто и рвано дышит, с трудом выталкивая слова. Хэ Тянь лишь качает головой и добавляет третий палец. Становится не просто хорошо — а на чертовом пике. — Бля-ять, — стонет, перемежая вздохи со сбивчивой речью, — Если ты сейчас не… А этот придурок улыбается, глядя на него из-под ресниц: — Не терпится? — и трёт сильнее простату. — Ты совсем а-ахуел! — выдыхает быстро и скребёт мстительно чужую спину. — Совсем, — говорит тихо и целует в губы, — Расслабься. Гуань Шань оглядывается и только сейчас замечает, что серые джинсы валяются где-то в изножье кровати. И… сука. Он уже ощущал этот член в руке — когда водил грубо по стволу, доводя Хэ Тяня до пика. Но никогда раньше не приглядывался, не пытался представить… Блядский боже. — Ты там заснул? — хрипит недовольно и закидывает ноги на чужие бёдра, скрещивая их за спиной. — Такой нетерпеливый малыш, — улыбается рядами крепких зубов. Гуань Шань уже открывает рот, чтобы сказать, что он думает по поводу «малышей» — когда внизу вдруг становится жарко. Медленно входит головка, движется дальше, пока не упирается в комок раздразненных нервов — и из горла вырывается стон, почти вскрик. Потому что блять. Его так много внутри. Хэ Тянь клонится к его лицу, жмётся горячим ртом — и сам стонет ему в раскрытые губы. Чужие ладони мнут бёдра, сжимают сильно — до синих отметин — его задницу и давят немного на копчик. Гуань Шань послушно гнётся вперёд — выгибает до хруста спину. И тут же прижимается животом к горячему телу. — Твою ж… — шепчет меж ними, глотая удушливый воздух. Сердце скачет, бьётся как заведенное о стенки грудины. Но сейчас оно не болит — только ноет сладко и отдаётся пьяной дурью в мозгу. Он кладёт ладонь на чужую грудь: и слышит мгновенно быстрый стук где-то за ней. Внизу уже горит лесным пожарищем, когда его прошибает — ещё немного… Хэ Тянь в последний момент наклоняется, кусает его за шею — оставляя красный след поверх сонной артерии. И это — уносит его окончательно. Они кончают почти одновременно: Гуань Шань сжимает его внутри себя, и Хэ Тяня рвёт вслед за ним. Приятная тяжесть наливается в мышцах, даже задница ноет почти незаметно. Хэ Тянь опускается рядом, обнимает поперёк тела. — Ты в порядке? — трётся носом о бритый висок и щупает пальцами быструю жилку. Гуань Шань только закатывает глаза, всё ещё часто дыша: — Да, — выдыхает и смотрит в ответ на внимательный взгляд. — Ладно, — говорит просто, улыбаясь разморено-нежно. Они глядят друг на друга, будто не веря — всё это на самом деле. — Ты будильник поставил? — вдруг спрашивает Гуань Шань, — Школа, — напоминает недовольно. Ему в ответ только лыбятся проказливо: — Никакой школы, — качает насмешливо головой, — На завтра есть планы поинтереснее, — и уже серьёзней добавляет, — Если ты останешься. И он чувствует — ему дают шанс — право решать за них обоих. Поворачивает голову, смотрит неотрывно в чёрные бездны — куда провалился уже по самые гланды. — Останусь, — шепчет быстро, ощущая, как кровь устремляется к коже лица. Хэ Тянь тут же цветет — улыбается широко и ясно, целует быстро в уголок рта: — Хорошо.