Тоже красиво

      Два года спустя       За окном снова октябрь, но на улице совсем тепло. Столбик термометра на окне моей старой квартиры поднимается почти до 25-ти градусов, сквозь приоткрытые створки дует приятный ветерок, заставляя трепетать тюлевые занавески, а деревья только-только начинают желтеть по самому краю листвы. Я подставляю лицо уже начинающему клонится к закату солнцу и чувствую, как невесомые паутинки щекочут веки, а едва ощутимая прохлада оседает почти незаметно на коже, предвещая скорую зиму. Но пока до нее еще далеко, и я с наслаждением вдыхаю поглубже, словно стремясь запечатать этот миг внутри своих легких, будто дорогое вино. Октябрь — мой любимый месяц в году.       С Хонджуном мы не виделись почти год. Поначалу он был очень занят, конечно, своей восходящей карьерой, но все равно постоянно писал и звонил, пытался понять, что произошло. Я бесчисленное число раз повторял, что просто мне там было не место, что я скучал по Корее, хотя на самом деле правда заключалась в том, что скучал я лишь по нему. Ловя, словно стыдясь даже самого себя, украдкой его очередное выступление или интервью в интернете, я вглядывался в каждый миллиметр его родного, любимого лица, а тоска скручивала меня пополам не давая дышать. Мне было сложно, но, со временем, я перестал их смотреть. Я удалил все наши совместные фото и перестал отвечать на звонки и сообщения, ссылаясь на занятость. Он долго не сдавался, но у него не было выбора. Я делал это и для него тоже. Ведь разрушение — неотъемлемая часть созидания — так я себя успокаивал.       За все время он приезжал домой лишь однажды, но я, заблаговременно узнав об этом от родителей, сказал, что у меня ужасная ангина, абсцесс горла, и что я никак не могу присутствовать на семейном празднике, как и принимать гостей у себя, и наша встреча ограничилась лишь разговором в видеочате, где я по большей части молчал, якобы будучи не в состоянии говорить (на самом деле не в состоянии — скажи я ему хоть слово, я бы расплакался от того, как сильно был рад его слышать, а это не входило в мои планы).       Постепенно даже мой Хонджун, который всегда добивался своего, сколько я себя помню, оставил попытки поддерживать наше общение. Пара сообщений в месяц о состоянии здоровья — вот и все, к чему оно в итоге свелось. Я проживал каждую минуту в агонии ненависти и сожалений, однако, положительная сторона тоже была — нож боли, который я глубоко всадил себе в сердце в тот день, когда покинул Хонджуна навсегда, никуда не делся, но заржавел, сросся с плотью, края его притупились, и теперь он лишь тихо ныл в груди, иногда напоминая о себе. Я привык к консерватории, в которой и правда остался работать, к своим ученикам, коллегам, с которыми мы вместе ходили обедать. Я улыбался и смеялся с другими людьми, словно все со мной было в порядке, но дух мой был сломлен, поэтому я оставался одиноким, не смея никому открывать своей страшной тайны.       Родители, в недоумении, отчего наши с братом отношения разладились, так ничего и не добились и в конце концов махнули на меня рукой, предоставив жить так, как я хочу. А хотел я только одного — забыть Хонджуна. Но, как чаще всего и бывает, то, что мы хотим и то, что получаем — это совсем не одно и то же.

***

      Видимо, я задремал на скрипучем диванчике в гостиной (квартира была в совсем древнем доме, поэтому я мог позволить себе аренду двухкомнатной — роскошь, не доступная нам с Хонджуном в Сан-Франциско), потому что громкий стук в дверь выдергивает меня из полусна. Солнечные лучи уже гаснут на выцветших обоях, придавая выгоревшим бледно-желтым шторам давно забытую яркость и золотое свечение. Я резко сажусь и откидываю волосы со лба, силясь понять, не приснилось ли мне, но тут стук повторяется, и я, на ходу поправляя серый очень свободный вязаный свитшот и убирая за уши отросшие, лезущие в глаза пряди, иду открывать.       В тот момент сердце мое не вздрагивает от предчувствия, ничто не предупреждает меня, что ждет за дверью. У меня в избытке имеется бодрых соседок-старушек, которые частенько приходят за помощью, так что такой вот стук в выходной день — дело вполне привычное. Пряча сонный взгляд за доброжелательной улыбкой, я распахиваю дверь да так и замираю, позволив ей с грохотом удариться о стену — пошевелиться я не могу.       На пороге стоит Хонджун с чемоданом на колесиках в одной руке и пакетом с чем-то тяжелым и звенящим — в другой. Последний раз, когда я его видел, у него были ярко-голубые волосы. Теперь они снова стали природно-темно-каштановыми, лишь немного светлее моих, и падают на глаза длинной челкой. Одет он в клетчатые штаны и заправленную в них свободную кремовую шелковую рубашку, из-за чего похож одновременно на школьника и музыканта со стилизаций старых картин, которые висят у нас в консерватории. Молчание затягивается, дар речи не спешит ко мне возвращаться, поэтому Хонджун уверенно шагает в тесную прихожую, обдавая меня запахом осенней свежести и своим горьковато-цитрусовым парфюмом, по-хозяйски ставит чемодан к стене, звенящий пакет водружает на возмущенно скрипнувшую тумбочку и произносит, широко улыбаясь:       — Ну здравствуй, брат.       А потом заключает меня в объятия. Секунда — и я в открытом море, тону, захлебываясь в собственных ощущениях. Его ухо прижимается к моей щеке, его неистовый аромат проникает в каждую клеточку, его руки, сжимающие меня поперек талии, кажутся слишком сильными — я слабо вскрикиваю и отстраняюсь, глядя на него широко раскрытыми глазами, и маскирую свою сокрушительную слабость под интонацией оправданного негодования:       — Нельзя же так сваливаться как снег на голову! Мог бы сначала позвонить.       — А ты бы ответил? — парирует Хонджун, и тут крыть мне нечем.       Я отхожу назад, пропуская его в комнату, и сажусь на покинутый мной в спешке диван. Хонджун медленно идет по кругу, рассматривая пыльные книжные шкафы, которые я никогда не открываю, пару нотных тетрадей учеников, брошенных мной на столе, зеркало со сколотым краем в углу.       — А ты не изменился, — усмехается он. — Поэтому ты уехал? В Сан-Франциско было слишком мало пыли?       — Не говори ерунды, — я слегка хмурюсь.       — А что я должен говорить? — Хонджун возмущенно смотрит на меня. — Ты вот так исчез и с тех пор ни слова от тебя было не добиться. Мы были все время вместе, а потом ты вот так уезжаешь, не отвечаешь, видеть меня не хочешь и считаешь, что все в порядке? — Он подходит и садится рядом. — Я все думал, чем тебя обидел, что я сделал? Хотел дать тебе время, чтобы ты сам пришел и все рассказал. Но ты просто вычеркнул меня из своей жизни. Так нельзя, Сонхва. Это несправедливо.       Я смотрю в пол, потому что понимаю, он во всем до капельки прав. И могу выдавить из себя лишь хриплое:       — Я знаю. Прости.       — Так ты ответишь? Что я тебе сделал?       Я молча качаю головой. Он заслуживает всего самого лучшего, но это признание точно не входит в число чего-то хорошего, поэтому я глотаю его, оставляя глубоко внутри, и выговариваю.       — Та жизнь мне совсем не подходила. Я не знал, как объяснить. Ты так этого хотел, но я там… Просто, я там не был счастлив.       Почти правда, и я смотрю на Хонджуна виноватым взглядом.       — Я не хотел тянуть тебя назад, поэтому отстранился. Тебе столько всего нужно было сделать… Я не вписывался, вот и все.       Хонджун внимательно всматривается мне в глаза, и я честно смотрю в ответ, не скрывая той боли, которую испытывал все эти годы. Кажется, это его убеждает, и он спрашивает:       — Значит, точно? Никаких обид?       — Конечно, — я киваю.       — И это отлично, — жизнерадостно провозглашает Хонджун, вставая и выходя обратно в прихожую, чтобы занести свой пакет. — Потому что я приехал к тебе праздновать. Самое радостное событие в жизни я хотел бы разделить с тобой. — Он выставляет на письменный стол пару бутылок соджу (пакет при этом остается все еще тяжелым) и торжественно говорит: — Я женюсь.       Его слова падают, разбиваясь об пол, а мне словно ударяют в солнечное сплетение — дыхание на миг перехватывает, и я в страхе прижимаю ладонь к груди. Три секунды уходит на то, чтобы взять себя в руки, но глаза предают меня, и по щекам быстро скатываются слезы в то время, пока я говорю:       — Как чудесно. Я очень за тебя рад.       Голос мой, к чести, почти не дрожит, и я даже успеваю улыбнуться, когда Хонджун задает логичный вопрос:       — Почему тогда ты плачешь?       — Потому что я счастлив, — произношу я заготовленную ложь и быстро вытираю слезы рукавом свитшота. — Это так неожиданно.       — Надо подумать, — ворчит Хонджун. — Чаще надо было на сообщения отвечать.       Я ухожу в кухню, чтобы приготовить закуски. Бездумно накладываю в чашку переданное мамой кимчи, кипячу воду для рамена, убираю принесенные Хонджуном оставшиеся бутылки в маленький холодильник. Режу кубиками тофу и посыпаю их колечками зеленого лука, а в голове лишь одна мысль: не плакать, не плакать, держать себя в руках. Я на автомате отвечаю что-то брату, что-то мешаю, что-то несу, а в голове снова те картинки: счастливая семья Хонджуна, его дети, друзья, лужайка, залитая солнцем. Я давно не видел тех картинок, думал, что позабыл о них, но вот они настигли меня через полмира. Бежать бесполезно. Страданиям быть. Я мысленно беру за рукоятку заржавевший внутри меня нож и с силой прокручиваю. Мысленно из глаз льются слезы, но внешне я спокоен, как скала.       — Ее зовут Кристал, — сообщает Хонджун, когда мы уже усаживаемся в комнате (в кухне слишком тесно) и выпиваем первую стопку.       Кристал. Имя ощущается на языке хрупко и остро, словно тонкий осколок — чуть неверно повернешь — оставит глубокий порез. Стараясь как можно бережнее обращаться с этим осколком, я говорю:       — Красивое имя. Она тоже певица?       — Нет, — отвечает Хонджун. — Мы познакомились на вечеринке. Она очень веселая. У нее есть собака, золотистый ретривер. Она его обожает.       Каждая короткая фраза — словно пуля, поражающая цель. Я киваю и улыбаюсь, спрашиваю, в курсе ли уже родители.       — Нет. Тебе хотел сказать первому, — Хонджун опрокидывает очередную стопку. — Так ждал этого момента, ты не представляешь.       — Поздравляю, — я провозглашаю шуточный тост. — Счастья молодым.       — Это можно отложить до свадьбы, — смеется Хонджун. — С тебя большая речь, минут на десять, не меньше.       — О, нет, — я притворно (не совсем) хватаюсь за сердце.       — О, да, — добивает меня Хонджун в поединке, о котором даже не догадывается. — Ты ей понравишься, вот увидишь. Она от тебя будет в полном восторге.       Мы продолжаем пить, но почти ничего не едим. Быстро пьянеющий Хонджун чуть ли не падает со стула, мы хохочем, за окном сгущаются сумерки, переходящие в темноту. Алкоголь затмевает разум, и вот боль от ножа становиться прозрачной, эфемерной. Все мое существо будто разделяется на две половины, и та, трезвая, что корчится в агонии, пока заперта. Я разберусь с ней потом. Сейчас я рядом с Хонджуном, совсем близко. Наконец-то вижу его лицо вживую. И это последний раз, когда он принадлежит мне. Последний раз в моей гребаной жизни, и от этого хочется орать во всю глотку, но я держусь и слушаю его рассказы о работе в студии, записях, выступлениях. Я был трусом, и заслужил сполна то, что сейчас происходит. Чего я пытался избежать? Оно догнало меня неожиданно, и сейчас я в его власти, а вся моя защита — пьяный угар, что развеется завтра без следа. Хонджун особенно сильно откидывается назад, и я поспешно хватаю его за руку, предотвращая от падения. Он несколько секунд смотрит на мои пальцы, сжимающиеся на его запястье, а потом неожиданно твердым голосом говорит:       — Сейчас вернусь.       Его нет минут пять, и за это время я успеваю опорожнить еще пару стопок, надеясь обезопасить себя на подольше. В голове все мешается, и мне приходится сфокусироваться на одном предмете, чтобы голова перестала кружиться. Когда я, немного собравшись, вскидываю голову, Хонджун уже вернулся. Стоит у двери, оперевшись плечом о шкаф, и пристально смотрит на меня. Концы его волос слегка мокрые — видимо, умывался, чтобы немного протрезветь — ему всегда было легко перебрать. Я развязно улыбаюсь, но он остается серьезным. Атмосфера в комнате медленно меняется с беззаботной на более тяжелую и густую. Тени от тусклых светильников на стенах кажутся слишком темными. Я открываю рот, чтобы попросить брата включить верхний свет, но не могу заставить себя заговорить, пока он не возвращается на свое место за столом. Мой разум немного проясняется, и я, пытаясь восстановить прежнюю веселую обстановку, спрашиваю:       — Твоя будущая жена не будет тебя ругать, за то, что ты столько пьешь?       — Не будет, — как-то глухо и неестественно отвечает Хонджун.       Я обеспокоенно смотрю ему в лицо:       — Что с тобой? Что-то слу…       — Не будет, — повторяет Хонджун чуть громче. — Никакой свадьбы не будет.       На секунду меня захлестывает паника. Неужели мое нежелание отпускать Хонджуна оказалось так велико, что повлияло на ткань бытия? Неужели я навлек проклятие на его невесту, и сейчас он получил известие о ее гибели? Страх гладит меня по спине липкими щупальцами. «Пожалуйста», — мысленно молю я, — «такого я себе точно не прощу». К счастью, секунда пролетает ровно так быстро, как и должна.       — Свадьбы не будет. Я все это выдумал.       Я громко выдыхаю и опираюсь локтями на стол. Словно стержень внутри, держащий меня все это время, гнется под тяжестью испытанного мной облегчения. Все еще не вполне верю, что это правда, но взгляд Хонджуна не намекает на шутку.       — Зачем? — спрашиваю я.       — Ну, нужно же было чем-то тебя ошеломить, чтобы у тебя не хватило духу меня выгнать, — он наконец снова улыбается, но как-то печально и совсем мимолетно. — К тому же, надо было кое-что проверить.       — Проверить? — Я непонимающе хмурюсь.       — Ага, — Хонджун, словно совсем протрезвевший, наливает себе стопку соджу и выпивает ее, снова не закусывая, а потом совершенно невпопад говорит. — Я встречался с Юнхо. Какое-то время.       Это откровение сражает меня не хуже выпитого алкоголя, и я смотрю на Хонджуна широко распахнутыми глазами не в силах поверить услышанному.       — Ты встречаешься с мужчинами? — выдавливаю я. — В смысле, как…       — Да, мы спали, если ты об этом, — абсолютно будничным тоном перебивает меня Хонджун. — Ты удивлен?       Нереальность происходящего уже настолько превысила все нормы, что я больше не нахожу в себе сил отвечать что-то кроме того, что я думаю.       — Немного. Не замечал за тобой такой склонности. И как это было?       — Хорошо, — чуть заметно пожимает плечами Хонджун. — Но мы скоро поняли, что это не то, что нам нужно. К тому же не на пользу работе мешать ее с личными отношениями. Так что мы расстались. Но ты ведь хотел узнать не это?       — Я не понимаю…       — Брось, — Хонджун наклоняется вперед, ближе ко мне, и от его вторжения тарелки и бутылки на столе легонько звякают. — Давай так: я с радостью расскажу тебе про все наши интимные подробности, если ты расскажешь про свои фантазии обо мне.       Я в ужасе отшатываюсь. Как он мог узнать? Я был так осторожен… Внутри меня плещется страх, грозя затопить с головой, мозг затуманен алкоголем и близостью Хонджуна, я не знаю, стоит ли мне защищаться, до последнего настаивая на своей невиновности, или во всем признаться. Он ведь простит меня? Поверит, если я скажу, что это просто недоразумение? Но его лицо совсем рядом, его губы лишают меня остатков воли, и я расслабляюсь, наклоняясь обратно к нему.       — Как ты узнал? — проговариваю я хрипло.       — Проснулся однажды ночью и все слышал.       Я снова откидываюсь на спинку стула и зажмуриваюсь от стыда. Значит он все знал? Все это время знал…       — Почему сразу не сказал?       — Как ты себе это представляешь? — Хонджун невесело усмехается. — «Эй, Сонхва, мне случайно не показалось, что ты мастурбировал на меня сегодня ночью, а потом плакал в ванной? Кстати, что хочешь сегодня на ланч»? — Он заканчивает свою абсурдную тираду, несколько секунда молчит, а потом добавляет: — Может, тебе сложно в это поверить, но не ты один боишься говорить.       — Когда это было? — Вот теперь мой голос дрожит так, словно сейчас растрескается и сухим песком ссыплется мне обратно в горло. — То есть… Как ты мог… Тебе же приходилось спать со мной в одной постели. Не противно было?       — Не так часто мы вместе и спали, — отвечает Хонджун как-то уж слишком спокойно. — И нет, это было незадолго до того, как ты уехал. Я… Я не был уверен, что правильно во всем разобрался. В конце концов, ты мог просто снимать напряжение, а я мог быть вообще ни при чем. Хотя это, конечно, немного странно. И то, что ты касался моей спины… Просто спины, сквозь ткань, не голой даже. Ты как-то по-особенному меня не трогал, я не чувствовал отвращения. И я бы не стал заострять на этом внимание, но потом ты уехал, оставив ту странную записку, в которой было всего два слова. Я все еще не понимал…       Хонджун замолкает и крепко сжимает пальцами пустую стопку с каплей соджу на дне.       — И что же заставило тебя понять? — спрашиваю я пересохшими губами.       — Твоя песня. — Хонджун поднимает взгляд и от его глубины у меня замирает сердце. — Inception. Наша с Юнхо дебютная песня, та, что ты оставил мне. Там ты был честен, выдал всего себя без остатка, такого, как есть. Когда я прочел тот текст… — Хонджун закрывает глаза, и на секунду мне кажется, что он заплачет, но он продолжает. — Скажи, это ведь обо мне? То, что ты влюблен каждую ночь? Про сон во сне? О следах, что ты ищешь? Эту песню ты посвятил мне? Скажи правду, Сонхва.       Я прерывисто вдыхаю. Я все еще могу соврать. Могу высмеять Хонджуна, ведь у него нет никаких доказательств. Могу придумать гипотетическую девушку, о которой мечтал ночами, которой посвятил песню. Могу сочинить историю тайной неразделенной любви. Могу разозлиться и атаковать первым, сказав, что он слишком много о себе возомнил, и в чем он вообще здесь меня обвиняет. Все эти возможности существуют вокруг нас все те мгновения, пока Хонджун ждет ответа, а я его не даю, раздумывая, как поступить. И тогда я понимаю, что устал. Устал от тяжести этой невыносимой любви. Ведь если бы я был ему противен, не стал бы он напиваться у меня дома, чтобы подвести нас к этому разговору? Я не надеюсь на взаимность, но, если он просто будет знать, мне уже станет легче. По крайней мере, так я думаю. Поэтому я набираюсь смелости и решительно выговариваю, глядя ему прямо в глаза:       — Да.       — Я в этом уже убедился, когда ты заплакал после того, как я сказал, что женюсь.       Мы сидим друг напротив друга в абсолютной тишине, не отмеренной ни единым звуком. Сколько проходит времени? Я не имею понятия. Наконец я встаю и медленно подхожу к окну. Открываю створку до упора и глубоко вдыхаю ночной воздух с легким ароматом уже начавшей подсыхать травы. Чувствую, что Хонджун стоит прямо у меня за спиной и не верю, что этот разговор между нами только что произошел. Голова вроде ясная, но все равно тяжелая, мысли в ней сталкиваются и налетают друг на друга, а кровь все еще шумит в ушах (выпили мы все же немало). Я разворачиваюсь и спрашиваю:       — Зачем ты приехал, Хонджун?       — Я не был уверен… — Он пожимает плечами. — Пока тебя не было, я очень скучал. Я был в неведении. Я пробовал встречаться с девушками и парнями, но всегда будто чего-то не хватало. Я… Мне просто надо было тебя увидеть. Разобраться во всем. Услышать все от тебя.       Теперь мне нечего терять, и я великодушно даю ему то, чего он хочет:       — Я люблю тебя, Хонджун. Всегда любил. Всю свою жизнь.       Он смотрит на меня долго и немного удивленно, как будто не ожидал услышать такого неприкрытого признания, а в его темных зрачках отражаются огоньки светильников, дрожа и переливаясь, когда он чуть поворачивает голову. Потом он подходит ко мне почти вплотную и наклоняется, чтобы захлопнуть окно — в комнате действительно уже очень прохладно. Тепло его кожи сводит с ума, и я хочу отойти, но он не дает, прижимая меня спиной к стеклу.        — Что ты делаешь? — шепчу я, чувствуя, как голова снова начинает кружиться, а сознание мутнеть. — Ты только что узнал, что твой брат в тебя влюблен. Почему ты стоишь так близко?       — Сводный брат, — так же шепотом отвечает он. — У нас даже фамилии разные. И имена.       — Все равно. Мы вместе выросли. Так нельзя…       — Я даю согласие, — Хонджун вскидывает взгляд, и теперь, когда наши лица разделяют лишь миллиметры, я вижу, что он тоже протрезвел не настолько хорошо, как мне казалось. — Все твои желания, Сонхва… Я разрешаю.       — Ты несешь какой-то бред, — я отталкиваю его и отхожу, прислоняясь к стене подальше между столом и шкафом. — Мы не можем… То есть… Что скажут родители?       — Тебе почти тридцать, — Хонджун берет со стола бутылку и выпивает несколько глотков прямо из горлышка. — Необязательно думать о мнении родителей. Мы взрослые.       Он протягивает почти пустую бутылку мне, но я отрицательно качаю головой, отвергая как его предложение, так и его слова.       — Так не положено.       — А дрочить на меня пока я сплю, положено? — тянет он, подходя ближе. — А позволять всему миру узнать о своей любви в песне положено?       Я чувствую, как начинают пылать щеки.       — Я уехал. Я пытался все исправить. Ты не должен был узнать…       — Но я узнал, — Хонджун снова становится вплотную ко мне. — И что, хочешь сказать, я зря к тебе пришел?       Он тянется ко мне, но я упираюсь ему ладонями в плечи.       — Ты пьян и не знаешь, что делаешь, — шепчу я ему практически в губы. — Придвинешься еще хоть немного, и я не смогу сопротивляться.       — И не надо, — отвечает он и прижимается губами к моим губам.       Я мечтал о нашем поцелуе с тех пор, как Хонджуну исполнилось четырнадцать. Всегда представлял его себе, как что-то нежное и тягучее с привкусом ванили или карамели, которая тает на языке, оставляя приятную сладость. Но на деле поцелуй с Хонджуном оказался таким же неистовым, как и вся его маленькая, но страстная натура, с привкусом соджу и жаром костра, стремительно вспыхнувшего между нами. Не поцелуй, а поединок, начисто сносящий все вокруг, только язык к языку, зубы к зубам, быстро, сильно, до боли великолепно. В этом поцелуе я чувствую: я получаю его всего, полностью, вместе со всеми его страхами, желаниями и надеждами. Он здесь, чтобы целовать меня вот так: до изнеможения, до исступления, не отрываясь, пока не закончится воздух, и не придется отстраниться, чтобы сделать вдох.       — Ты пожалеешь, — умоляю я его, когда он ведет по моей груди ладонями и начинает выцеловывать шею и подбородок. — Пожалуйста, Хонджун, еще не поздно остановиться. Я не смогу жить, если ты…       »…оставишь меня после такого», — не успеваю договорить я, потому что Хонджун, прижимаясь ко мне всем телом, шепотом повторяет мне прямо в ухо:       — И не надо.       Его шепот пробирает меня до мурашек, заставляет колени подкоситься, а кровь, шальную от алкоголя, обжигать виски. Я чувствую его губы везде — на щеках, на подбородке, на закрытых веках, и в тот момент мне кажется, словно я незаконно получил чью-то самую большую ценность, самый дорогой подарок, который не заслуживал. Не должен был Хонджун после такого целовать меня. Он должен был уйти, брезгливо кривясь, должен был сказать, что не хочет меня видеть. Но вместо этого он здесь, со мной, и я в его объятиях, упираюсь спиной в стену, чтобы не упасть от головокружения его настойчивых губ. Где-то на периферии бьется мысль, что это неправильно, что нужно остановиться, и, в последней попытке защитить Хонджуна, пока еще есть возможность, я почти заставляю себя сказать это вслух, но тут он произносит, заглядывая мне в глаза:       — Ты так долго этого ждал, позволь братику сделать тебе приятно.       И от этих слов, прекрасных и отвратительных в своей порочности, мне окончательно сносит крышу. Я запрокидываю голову и позволяю ему делать все, что он захочет, не сдерживая еле слышный стон. Я хотел только его, своего Хонджуна, всю свою жизнь. Я никогда ни с кем не был, мое тело не было ни в чьих руках, и теперь, от мысли, что он станет первым, я растекаюсь, словно горячий воск от пламени свечи. Почти не осознаю, как он тянет меня за руку к дивану, вынуждая сесть, и сам садится сверху, седлая мои колени. Мы целуемся горячо, жадно и безостановочно, но внутри меня бьется ликующая мысль: он тоже этого жаждет. Он любит меня, все не напрасно. Пара секунд, и Хонджун стаскивает с меня свитшот, потом мы вместе боремся с его рубашкой, но перламутровые пуговицы выскальзывают из трясущихся пальцев, и, расстегнув лишь половину, он стягивает рубашку через голову и льнет ко мне обнаженной грудью. Сквозь горячую кожу я чувствую его сердцебиение, веду носом по ключицам, которые так любил представлять во время своего ночного сладострастия. Хонджун стонет, запрокидывая голову, а я, стараясь сохранить хоть каплю здравого рассудка, цепляю зубами горошины его сосков.       — Ты так меня представлял? — выдыхает он полушепотом, упираясь ладошками мне в плечи и принуждая лечь. — Представлял нас с тобой?       Я не нахожу в себе сил ответить, что моя самая смелая фантазия не сравнилась бы с тем, что сейчас происходит. Я всегда представлял лишь его, его одного, ни одно мое ночное видение не было осквернено присутствием в нем меня самого. Оттого так невероятно и жгуче-нереально ощущаются его поцелуи на моем животе и на ребрах, которые он неосознанно пересчитывает, ведя по ним пальцами.       Будь я домом, от меня бы уже камня на камне не осталось, будь кораблем — разбился бы в штормовых волнах любви и желания. Но я только человек, поддавшийся своей самой сильной слабости, и могу лишь раствориться в ощущениях на своей коже, глотая хриплые полустоны-полувздохи, когда, зацеловав меня всего, Хонджун добирается до моих свободных домашних джинсов и произносит:       — Бедный, милый Сонхва. Ты так сильно этого хотел, а нужно было только попросить. Я готов дать тебе то, в чем ты так нуждаешься.       От этих слов на ресницах выступают слезы наслаждения и стыда, и я пропускаю тот момент, когда он снимает с меня джинсы, оставляя в одном белье, уже мокром от предэякулята. Я почти задыхаюсь, когда он ставит колено мне между ног, чуть задевая возбуждение, и снова припадает к мои губам и шее, убирает со лба прилипшие пряди, ведет прохладными пальцами за ухом. Я уже ничего не соображаю, потому что он снова двигает коленом, и я непроизвольно подаюсь бедрами ему навстречу, лишь бы не разрывать контакт. Жар внизу становится просто нестерпимым, и я прошу:       — Хонджун, пожалуйста…       — Конечно, братик.       Меня снова будто пробивает током от этого его обращения. Однако, вместо того, чтобы отрезвить, оно затягивает в пучину неконтролируемого желания, и я не успеваю толком об этом подумать, потому что Хонджун стягивает с меня белье и ведет ладонью по члену, размазывая выступившую жидкость. Я не сдерживаюсь, стону во весь голос, когда он повторяет это еще несколько раз. Я почти на грани, и мне много не нужно, хватило бы еще пары этих простых движений, но Хонджун останавливается, словно желая меня помучить, а потом склоняется и ведет по члену языком.       В тот момент он весь — соблазн и порок, на грани сознания я вижу, как падают на глаза его волосы, когда он осторожно обхватывает губами головку, оставляя на ней свою слюну, и снова размазывает ее по всей длине пальцами. Я распадаюсь на атомы, и в голове проносятся картины пустыни, раскаленного ветра и дрожащего воздуха из моих прежних фантазий. Я мечусь по постели, не в силах больше выносить это нестерпимое чувство удовольствия, ниже живота настолько сладко и горячо, что кажется, еще немного, и это начнет приносить боль. Если разрушение действительно красиво, то сейчас Хонджун — самое прекрасное его проявление из всех возможных.       — Давай, мой хороший, — шепчет он. — Я здесь только для тебя. — Он чуть крепче сжимает мой член, и я, задыхаясь от наслаждения, кончаю, пачкая его руку, но он убирает ее не сразу, еще пару раз проведя вверх-вниз вместе с моей спермой.       Силы покидают меня так же стремительно, как и воздух мои легкие. Веки становятся будто свинцовыми, тусклый свет светильников — слишком ярким. Я изо всех сил стараюсь удержать сознание на плаву, я не хочу, чтобы то, что происходит между нами, заканчивалось вот так стремительно, но воли не хватает. В полудреме я не вижу, но чувствую, как Хонджун рядом сам доводит себя до оргазма с тихим выдохом. Буйство вечера словно сходит на нет в этом почти умиротворенном звуке. Реальность окончательно чернеет и схлопывается, мозг отключается, и я проваливаюсь в милосердный сон.

***

      Утро осторожно гладит по лицу белесыми ладонями наступающего рассвета. В неясном, рассеянном воздухе я слышу тихие шаги и шуршание, истеричный звук закрывающейся молнии — и снова тишина. Я приоткрываю глаза. Хонджун сидит на корточках перед своим немаленьким чемоданом и смотрит в его разворошенные, словно в спешке, недра. Волосы его влажные после утреннего душа. Он выглядит очень усталым, под глазами синева, тени от длинных ресниц трепещут на бледных щеках. Я тянусь к столу, чтобы взять телефон и посмотреть, который час. Заметив мое движение, Хонджун вздрагивает и вскидывает на меня взгляд в утреннем полумраке кажущимися черных глаз. Он будто напуган. Я сажусь на диване, но не успеваю ничего сказать, потому что брат вскакивает и начинает толкать чемодан вон из комнаты.       — Хонджун? — зову я его, потому что он успевает скрыться в коридоре, пока я в спешке натягиваю вчерашнюю одежду. — Хонджун? Что происходит?       Он как призрак возникает в дверном проеме — на фоне ворота темно-бордового свитера кожа кажется еще бледнее — и говорит:       — Это было ошибкой.       Я опускаюсь обратно на диван и закрываю глаза. Так я и знал.       — Мой рейс в Сан-Франциско сегодня вечером. Я побуду у родителей.       Он снова скрывается в коридоре больше ничего не добавив.       — Хонджун! — Я выхожу вслед за ним. — Мы должны поговорить! Ты не можешь вот так уехать. Только не сейчас. Не после того, что…       — Не надо было этого делать, — Хонджун приваливается спиной к стене, и теперь я отчетливо вижу: он не просто напуган, он в ужасе. — Прости, это… Это все моя вина.       Неожиданная догадка ударяет мне в голову, и я закрываю руками лицо.       — О боже, Хонджун, только не говори, что свадьба все-таки настоящая. Ты что, изменил со мной своей невесте?       Пару секунд он смотрит на меня нечитаемым взглядом, а потом кричит:       — Что? Нет, конечно! За кого ты меня принимаешь? Я ни с кем не встреча… Господи, это сейчас вообще не важно!       — В чем тогда дело? Почему ты уходишь?       Ответом мне служит полное и безапелляционное молчание.       — Я люблю, тебя, Хонджун, — я подхожу к нему, но он отталкивает меня почти грубо.       — Прошу, хватит, — он прячется за чемоданом, избегая смотреть мне в глаза. — Это было какое-то помешательство. Я… Я не хотел тебя ранить.       — Ранить меня? — я не могу сдержать смешок. — Судя по всему, это я тебя ранил. Что, я тебе настолько отвратителен, что даже смотреть на меня не хочешь?       Хонджун молчит, крепко сжимая ручку чемодана, словно это может помочь нашему разговору.       — Ты сам приехал, — почти кричу я. — Ты обещал дать мне то, чего я хочу! Я пытался сказать, но ты не слушал! Ты не можешь вот так сбежать! Не после этой ночи!       Бледные щеки Хонджуна окрашивает лихорадочный румянец, и он сильно закусывает губу.       — Я не знаю, что на меня нашло, — шепчет он.       — Себе не ври хотя бы, — я складываю руки на груди. — Ты хотел этого не меньше, чем я, я видел. Ты сам все это начал.       — Мы не можем… — еле слышно выговаривает Хонджун. — Я должен идти.       — Нет! — я делаю шаг и хватаю ручку его чемодана сбоку. — Я тебя не отпускаю. Ты не оставишь меня сейчас, только не снова! В прошлый раз, Хонджун… — мой голос срывается, и я чувствую, как в глазах закипают слезы. — Ты не представляешь, что со мной было. Ты хочешь заставить меня еще раз через это пройти?       — Прости, Сонхва, — Хонджун хлопает мокрыми ресницами и нервно выдергивает чемодан из моей хватки. — Мне правда очень жаль.       Он выскакивает в дверь и, гремя колесами по ступенькам, тащит чемодан вниз по лестнице.       — Пожалуйста, Хонджун, — умоляю я, стоя в дверном проеме, — ты не можешь меня так оставить! Не уходи, прошу!       Но он уже скрывается за поворотом.       — Ну и ладно! Вали! — ору я, не заботясь о том, что мы уже наверняка перебудили весь дом. — Предатель! Ненавижу тебя!       Я захлопываю дверь так, что с потолка начинает сыпаться штукатурка, и сползаю по ней вниз, содрогаясь всем телом. Я рыдаю долго и безнадежно, уткнувшись лбом в согнутые колени, то и дело повторяя имя брата. Неужели он залечил все мои раны только для того, чтобы нанести еще более страшные? Я чувствую, что не переживу такого удара, не еще один раз. Как только шасси самолета, уносящего Хонджуна в Сан-Франицско, оторвется от земли, я умру. Не могу я дать ему снова быть так неимоверно далеко от меня. И я принимаю решение. Однажды я уже попытался бороться за свое счастье, значит, попытаюсь снова. Одним размашистым движением я вытираю слезы и иду бронировать билет на самолет.

***

      Рейс до Сан-Франциско в 20:07, и весь день я мечусь по квартире, не в силах себя занять. На работе я сказался больным, попросив один день отлежаться, но, возможно, в консерваторию я больше не вернусь. Хонджун испугался. Испугался силы своих (а, может, и моих) чувств. Это нормально. Я прощаю ему это наперед, но не позволю разрушить наше счастливое будущее. Я встречу его в аэропорту и не отпущу, пока он не признает, что любит меня. А после этого мы улетим вместе, чтобы больше никогда не расставаться.       К вечеру погода портится. Поднимается ветер, окно такси расчерчивают случайные, пока редкие капли дождя. С маленькой дорожной сумкой я быстро прохожу регистрацию и остальные формальности, все время высматривая Хонджуна, но по пути он мне не попадается. Наконец выхожу в зону отлета. Бездумно смотрю на витрины магазинов, раздумывая, как буду объясняться с братом, если мы встретимся только в очереди на посадку и вокруг будет полно людей. Обычно он не приезжает в последнюю минуту, но этот случай особенный. Может, он раздумал лететь? Вдруг решил точно так же, как я, все изменить и теперь стоит у двери моей пустой квартиры? Но эта иллюзия развеивается, когда я вижу его в одном из безликих аэропортских кафе.       Он все в том же свитере, в котором уходил от меня. Волосы слегка растрепаны, усталый взгляд устремлен в картонный стаканчик с кофе. Он выглядит таким маленьким и одиноким, что мне становится его жаль. Зря я накричал на него сегодня. Пользуясь тем, что в кафе кроме нас больше никого нет, я захожу и сажусь напротив.       От скрипа отодвигаемого стула он вздрагивает и смотрит так, будто увидел призрака. Я стараюсь улыбнуться, чтобы его подбодрить.       — Что ты здесь делаешь? — спрашивает он хриплым, бесцветным голосом. — Как ты сюда прошел?       Вместо ответа я кладу на стол между нами билет. Он кидает на него мимолетный взгляд, но быстро отворачивается.       — Мы не успели поговорить, — начинаю я, разгоряченный собственными мыслями. — Но я говорю тебе здесь и сейчас: я принимаю тебя. Я люблю тебя Хонджун. Я хочу быть только с тобой. Ради тебя я брошу все, теперь, когда я знаю, что ты тоже меня любишь…       Я замолкаю. Не стоило этого говорить, я хотел услышать это от него, не хотел давить, но теперь уже поздно. Преодолев эту заминку, я заканчиваю:       — В общем, просто хочу, чтоб ты знал: ты был прав. Плевать на мнение людей. Мы с тобой…       — Пожалуйста, остановись, — прерывает меня Хонджун.       Его глаза блестят от слез, губы кривятся, и не похоже, что это слезы радости. Я обеспокоенно беру его за руку, сжимаю холодные пальцы.       — Я не понимаю. Что с тобой?       Он отнимает у меня ладонь, вытирает лицо и произносит.       — Ты хотел поговорить. Что ж, давай поговорим.       Я жду, что он скажет, как ему тяжело принять свою любовь, все еще надеюсь, что это просто временная трудность, что я обниму его, и все пройдет, мы возьмемся за руки и вместе шагнем в самолет, но Хонджун не говорит вообще. Вместо этого он открывает галерею в телефоне и молча кладет его экраном ко мне. Я не двигаюсь, не решаясь посмотреть, поэтому Хонджун все же поясняет:       — Это было во всех моих соцсетях. Но ты, очевидно, не следил ни за одной из них, поэтому и правда не знал.       Я, наконец, опускаю глаза. На экране фото. Хонджун с миловидной блондинкой, немного похожей на Кирстен Данст. Они смеются, улыбаются. Целуются. На фоне Большого Каньона, бассейна с пальмами, горного пейзажа. Вместе обнимают большую рыжую собаку (золотистого ретривера, я полагаю). Я смотрю и чувствую, как сердце превращается в кусок льда.       — То есть свадьба все-таки будет? — пересохшими губами шепчу я.       Вчера Хонджун не предложил показать фотографии, а я, разумеется, не просил — ведь сколько боли я мог выдержать за раз? Эта его поблажка была мне только на руку. Почему всегда, избежав одного страдания, мы сполна получаем другое? Эти снимки — яркие, немного смазанные, немного не в фокусе, режут меня изнутри, словно проглоченное битое стекло. Я нахожу в себе силы выдохнуть одно-единственное слово:       — Почему?       Хонджун забирает телефон и без лишних просьб рассказывает всю историю.       — Когда я обо всем узнал, то не был уверен, что мне делать. Я много раз собирался признаться, обсудить все с тобой. Не представлял, насколько тяжело тебе было, но не мог набраться смелости. Потом решил, что лучше оставить это в прошлом. Ты наладил свою жизнь, я свою. На первый взгляд все было хорошо… — Он нервно вертит в руках стаканчик с кофе и после небольшой паузы продолжает: — Я правда встречался с Юнхо, была и еще пара мимолетных романов. Потом я встретил Кристал. Все произошло так быстро, но я знал, что она — та самая. Мы какое-то время скрывали наши отношения, но потом… В общем, я сделал ей предложение. Сказал родителям, попросил не говорить тебе, хотя точно не знал, знаешь ли ты. Я честно собирался рассказать тебе все лично, только для этого и приехал. Хотел все прояснить, извиниться, как-то помочь тебе справиться. Но ты, — Хонджун смотрит мне в глаза и неожиданно тепло улыбается. — Ты так искренне заплакал, стоило только мне сказать… Ты никогда не умел прятать эмоции.       Он вздыхает и его лицо искажается и расстраивается, голос становится ломким, как первый ледок на лужах в заморозки, потому что он подходит к самой сложной части.       — Все шло по плану, но мне было невыносимо смотреть, как ты страдаешь. Каждая последующая минута словно убивала в тебе очередную крошечную частичку. Это было так страшно, — чувства берут верх, и по щекам Хонджуна бегут слезы. — Я просто хотел сделать тебя хоть немного счастливее. Хотел дать то, о чем ты так мечтал, пока еще был шанс. Знаю, тебе сложно сейчас в это поверить, но ты мой брат, и я люблю тебя. И мне так безмерно жаль, что я…       Он окончательно сдается, закрывает руками лицо и беззвучно плачет. Я смотрю на это, но в моих глазах нет слез. Я будто заморожен, совсем ничего не чувствую. Я жду окончания истории. В конце концов, что еще мне остается? Во мне больше ничего нет, ни единой даже самой маленькой крошки надежды. Что ж, у Хонджуна получилось — на один вечер он и правда сделал меня самым счастливым человеком на свете. Жаль только, он не знал, каким несчастным после этого я останусь на всю оставшуюся жизнь.       — Я принял это решение не подумав, — Хонджун берет себя в руки, но дыхание его, все еще сбивчивое и неровное, не дает говорить связно. — Я был пьян… Ты во всем был прав, а я так ужасно ошибся. Прости меня, пожалуйста… Я не спал всю ночь, думал, что признаюсь утром, но в последний момент струсил и собрался сбежать. Я хотел просто оставить тебя там одного до тех пор, пока… Пока… Но ты сразу понял. Ты сказал это вслух, и это было так мерзко… Я был отвратителен сам себе. Я не мог…       Он снова рыдает, уронив голову на руки, плечи его сотрясаются, но я продолжаю сидеть очень прямо. Ледяная глыба внутри меня милосердно сохраняет меня от всего, что я должен чувствовать. По всем фронтам перебор, и на секунду я надеюсь, что Хонджуну сейчас так же больно, как скоро будет мне. Жалость во мне замерзла вместе со всем остальным. Я встаю и беру в руки сумку.       — Мы больше не увидимся, — говорю я без всякой интонации. — Не хочу больше никогда тебя видеть, маме с папой сам это объясняй. И на свадьбу твою я тоже не приду.       Он поднимает ко мне бледное заплаканное лицо и еле слышно произносит:       — И не надо.       И это последнее, что я от него слышу.       Дождь совсем разошелся и теперь нещадно лупит по крыше машины, везущей меня домой. Выйдя у своего подъезда, я мокну под его струями какое-то время глядя на черный прямоугольник своего окна. Онемение внутри все еще не прошло, и я, не смотря под ноги, поднимаюсь по ступенькам. Кидаю в угол мокрую сумку, стягиваю куртку и ботинки. Мысль о еще хоть одной минуте существования мне ненавистна, я иду на кухню, беру в верхнем ящике стола лезвия и прохожу в ванную. Через голову стягиваю свитер и подношу острый край к коже. Представляю слезы родителей над моей могилой, его слезы. Отменит ли он свадьбу, узнав о моей смерти? Будет ли винить себя? Проживет ли он с этим грузом всю свою жизнь до последнего вздоха? Я зажмуриваюсь и отвожу руку. Я не могу этого сделать. Пусть он поступил ужасно, но, в конечном итоге я верю — он это не со зла. Я не желаю ему плохого. Я люблю его. Осторожно присаживаюсь на край ванны и веду поперечную линию по внутренней стороне предплечья. Беззвучно ахаю от боли, смотрю, как темно-красная капля течет вниз к запястью. Под ее действием тает лед у меня в груди, и я наконец-то плачу, захлебываясь слезами. Скулю, словно побитая собака, кричу в голос, бьюсь затылком о кафель. И в конце, совсем обессилев, шепчу: «Я прощаю тебя, Хонджун. За все прощаю».

***

      Я не знаю, сколько времени проходит, прежде чем я успокаиваюсь. Рука вся исполосована неглубокими порезами и саднит, белая поверхность ванны расчерчена кровавыми подтеками. Я подношу к глазам лезвие, зажатое в израненных пальцах, и любуюсь красными каплями на его стальных краях. Улыбаюсь опухшими, искусанными губами и бросаю его в мусорное ведро.       Все вышло совсем не так, как я себе представлял. Страдать благородно и тихо оказалось для меня непосильной задачей. Как бы мы ни старались, нельзя быть готовыми к худшему событию в жизни. Иначе разве оно было бы худшим? Я прижимаю пострадавшую руку к груди, а потом подставляю ее под воду, чтобы смыть засохшую кровь. Наблюдаю, как розовые потоки воды утекают в сточное отверстие и усмехаюсь. Разрушение — тоже красиво.