Раздавить Катамаранова

      — Боже мой… Мне так жаль… — Жилин не хотел открывать глаза. Он вообще больше не видел смысла возвращаться в этот мир. Теперь он страшился его, в какой-то степени. После всей этой боли, после всех причиненных страданий, после жестоких пыток и издевательств.       Какая-то часть полковника знала: если прийти в себя, то придется пережить все это заново. И переживать тысячи и тысячи раз после. Каждую ночь. Каждый чертов день. Видеть лицо лидера в каждом прохожем и шарахаться от каждого мужчины, как от прокаженного. Прятать глаза, полные слез, от Игоря и лгать, что все хорошо. Жизнь, которая превратится в ад. Нет, уже превратившаяся в ебаную преисподнюю. Бесконечный круговорот лжи и боли. И милиционер не хочет так жить. Какой блять вообще смысл жить после всего, что произошло?       Какая-то часть полковника, а точнее того, что от него осталось, чувствовала ту невыразимую нежность, перемешанную со страхом, которая сквозила в голосе Игоря, когда тот звал своего возлюбленного по имени. Чувствовала его руки на своей шее, которые лихорадочно пытались нащупать пульс. Представляла его невероятные карие глаза, наполненные слезами, которые теперь падали на лицо едва дышавшего мужчины. Но в глубине души, в самых ее недрах, полковник уже знал ответы на все вопросы. Знал, что все кончено.       «Такие раны несовместимы с жизнью», — шептал внутренний голос, и Жилин соглашался с ним. Отчасти. Конечно, можно было открыть глаза, можно было сделать что-то, пока время безвозвратно не упущено… Но жизнь вытекала из Сергея Осиповича вместе со струйкой крови изо рта. Полковник просто не видел смысла продолжать.       — Пожалуйста…- голос Игоря стал громче, видимо, рабочий наклонился над телом милиционера, крепко обнимая его. — Прошу тебя, не уходи. Давай, С-серега, ты всегда таким сильным был. Сильнее всех, кого я знаю или когда-либо знал. Помнишь, как ты выиграл в отделении бутылку шампанского под новый год, когда все гирю тягали? Мы с тобой еще тогда напились и, когда все пошли елку воровать, мы в твоем кабинете целовались до потери пульса? Точнее, пока я со стола неудачно не грохнулся. Ты же помнишь, да? Если ты сейчас глаза откроешь — мы с тобой все переживем. Хотя, нет, нет…погоди, не открывай. Не надо. Просто дыши, ладно? Не сдавайся, полковник. Не смей умирать у меня на руках вот так. Мы с тобой на даче еще теплицу не доделали. Да и кто грядки с морковкой полоть будет? Я? Ты же знаешь прекрасно, я ненавижу в земле ковыряться. Максимум, помогу тебе с картошкой. Не более того, слышишь?       Руки Катамаранова вцепились в рубашку полковника так, словно это было последним, что удерживало строителя от безумной истерики. Слова полились сами собой. Вместе со слезами.       — Слушай… Я знаю, как я тебя подставил. Я сплоховал перед главарем, и он добрался до тебя. Я тебя о многом прошу, я знаю, но это последнее: останься со мной. Не уходи сейчас. Это не должно закончиться вот так. Ты меня защищал, хотя мог отказаться. Ты столько ради меня вытерпел, чтобы лидер все-таки добился своего? Нет, Жилин, ты не сдашься. Я тебя зубами, когтями…чем угодно, на носилках, на своей спине, но донесу сквозь эти заснеженные леса до больницы. И ты выживешь, не сдашься. Потому что ты прошел ад и с пробуждением ничего не изменится. Но когда ты откроешь глаза, я по-прежнему буду любить тебя. Я всегда буду любить тебя, Серега. И скорее, повешусь на ближайшем дереве, чем позволю тебе умереть на моих руках.       Жилин зажмурился, не открывая глаз, но из его рта вылетели, вместе с прерывистым дыханием, слова, которые Катамаранов больше не надеялся услышать.       — Я тоже люблю тебя, Игорь.       А среди полночной метели, укрывающей густой лес, сквозь мертвенную ночь уже летела спасительная машина с разноцветными мигалками.       Потом Жилина привезут в больницу, на каталке отправив прямиком в реанимацию, а Катамаранов будет сидеть на полу и скулить от страха и боли, не находя себе места. Потом уставший врач с потухшими глазами выйдет из операционной и сообщит, что они сделали все, что могли. Будет период, когда Сергей Осипович будет бороться за свою жизнь день и ночь, и все это время Игорь будет рядом. Будет и маленькая, личная победа строителя, когда его любовь откроет наконец глаза. Потом их будет ждать еще более долгий период реабилитации. Сначала собрать воедино тело, перенести еще несколько операций, потом — домой. Ночные кошмары, то у одного, то у другого. Периоды запоев и не проходящего чувства вины у Катамаранова. Жесткая и убийственная депрессия у милиционера. Периодические истерики и кошмары наяву. Потом тихое признание от Игоря, как он расправился в ту ночь с каждым из мучителей своего возлюбленного. Он мог бы этим упиваться, если бы потом на его руках не умирал полковник. Совместные сеансы психотерапии, попытки собрать разбитую на осколки жизнь заново, построить что-то новое, несмотря на то, что оба мужчины разбиты до самого основания. И, наконец, обретенный покой и бесконечная любовь, которая, в их случае, смогла преодолеть даже это.       Но это все будет потом. А сейчас Катамаранов едет со своим полковником в больницу и молится всем богам, чтобы они успели. А бледный и измученный Жилин борется с двумя вещами — со смертью и с самим собой.       Любовь не всегда спасает нас. Иногда просто мы делаем все, чтобы спасти нашу любовь.