Дурь и Романия

Всю неделю, находясь вместе с Сынгхе, Юнги ощущал, что она уедет так же быстро, как и приехала. Из-за этого в груди разрасталось странное чувство. Так или иначе, он был рад, что сестрёнка рядом, был рад, что она заботится о нём, и всё было хорошо — ровно до того момента, пока к ним в дверь не позвонили копы и не арестовали Юнги. Если честно, утром, когда это случилось, Мин не совсем сообразил, что произошло; хотя это скорее от неожиданности происходящего. В отличие от Сынгхе, которая была готова устроить скандал, пытаясь защитить брата, — но её просто отодвинули от него и надели на Юнги наручники. Больше всего в этой ситуации Сынгхе пугало то, что сам Юнги почти никак не отреагировал: лишь только смиренно опустил голову.

***

— Может быть, случались какие-то странные вещи в последнее время? Были какие-то предпосылки? — стуча короткими ногтями по столу, допрашивал детектив. У Намджуна было слегка припухшее лицо; он часто закусывал губу, пережимал пальцами переносицу. Ким пытался вспомнить — но в последние дни происходила такая неразбериха. Он корил себя за то, что не провёл Виен до дома и они разошлись у метро; нагнетало и то, как винили его родители девушки: «нашу девочку нужно было оберегать», «как ты мог!..» и тому подобное. Самое ужасное, что он узнал о её смерти чуть ли не самый последний: с утра он писал любимой одно сообщение за другим, но ответа не следовало. Только тогда, когда Чонгук написал Намджуну слова соболезнования, он всё понял. Хоть и не поверил — в ответ на это Чон скинул сайт новостей, где упоминалось это. Не менее сильно его удивило незнакомое имя, мелькающее в статье. — Где-то месяц назад, — Намджун остановился, продумывая следующие слова, — у меня пропал шарф. В кафе моего друга, Чонгука. Я не мог нигде найти этот шарф, потому что точно зашёл в помещение вместе с ним, а вышел без него… — на одном дыхании выпалил Ким. — Простите… это так глупо. — Шарф? Хм… Как он выглядел? — Серый и большой такой. Мне его подарили, — Намджун попытался улыбнуться, но вышло паршиво. — Хорошо. Попрошу вас завтра вновь прийти сюда — возможно, вы нам понадобитесь в расследовании. У нас есть предполагаемый убийца. Намджун обеспокоенно привстал из-за стола: — Убийца?! Как? Кто? — в его глазах читалось удивление. На самом деле, Джун и не надеялся на то, что убийцу смогут найти, но исход оказался другим. — Да, — вздохнул Шин, — он скоро тут будет. Я бы хотел его допросить, потому что всё-таки есть шанс, что это и не он. Однако все улики указывают на него.

***

Пока Юнги ехал в отделение (Сынгхе, кстати говоря, не позволили поехать с ними, из-за чего она опять начала кричать на полицейских), он даже чуть не заснул. Только он закрывал глаза — и через пару секунд появлялась улыбающаяся Виен. Улыбка её была неестественна, а волосы были растрёпаны; на её лице была сильная контрастность красных губ, окровавленных зубов и загорелой, чуть желтоватой кожи. Она хотела напугать Юнги — и у неё это получается. По приезде Мина грубо вытащили из машины. Казалось бы, только вчера его любимая сестрёнка нежно расчёсывала его волосы, а теперь его пихают из машины в отделение. — Да что ж ты такой тормознутый то! — крикнул на него коп. Юнги начал кусать губы, которые успели за время, проведённое с Сынгхе, подзажить. Наручники немного давили на запястье из-за металла, но это не помешало ему ковырять заусенцы. Мин Юнги знал. Он знал, почему он здесь. Он знал, что натворил. Пройдя в отделение, Юнги почувствовал знакомый запах. Он не мог его ни с чем спутать. — Он неуравновешенный какой-то, — сказал коп своему напарнику. — Глянь на него: что-то вынюхивает. Мин и вправду щедро вдыхал в свои лёгкие этот аромат — так пах шарф Намджуна.

***

— Вы, Мин Юнги, подозреваетесь в убийстве студентки Виен Джунг. Думаю, вы и так это знаете, — строго констатировал детектив. Они сидели в небольшой комнате, где находился стол и два стула, стоявших друг напротив друга. — Что скажете в своё оправдание? — продолжил Шин. Юнги не совсем понимал, как вести себя в этой ситуации. Он даже не знал, с чего начать. Врать ему смысла не было: если он тут, то уже — с очень большой вероятностью — не отвертится. Он не понимал, как докатился до этого. Всё казалось таким шуточным и ненастоящим: это всё может происходить с кем угодно, но только не с тобой. Юнги пытался внушить себе, что это его очередной обеспокоенный сон. Но всё ощущалось более чем реально. Шин громко выдохнул, показывая своё недовольство молчанием Мина. — Всё сказанное и несказанное вами может обернуться против вас. Юнги и вправду было нечего сказать. — Основываясь на звуковой составляющей записей с камер видеонаблюдения, мы смогли выяснить, что никаких мужских криков не было — только женские. Следовательно, вы не могли оказаться на теле Виен по счастливой случайности. Юнги продолжал молчать. За всё время он даже не поднял глаза на детектива. Губы начали дрожать. От напряженной обстановки дыхание Юнги сбилось; он закусил щёку, и с каждой секундой давление зубов только усиливалось. Рот Мина постепенно наполнялся металлическим привкусом. Боль в пульсирующей щеке больше не имела значения, как и открытое мясо около ногтей. Вся эта атмосфера давила на него: белые стены, пристальный взгляд детектива. Сейчас хотелось просто уйти домой и поспать — но он сидит тут и не знает, что сказать в своё оправдание. В ногах всё так же покалывало, очень хотелось в туалет. — Что ж- Детектив не смог договорить, потому что Юнги внезапно поперхнулся собственной кровью вперемешку со слюнями. На белом столе появились красные капельки. Шин отшатнулся от подозреваемого. Первое, что пришло в голову, — это туберкулёз, но тогда капли крови были бы тёмно-бордового цвета. Юнги показался ему необычным — такого в его практике ещё не встречалось. Мужчина прекрасно понимал, что нужны весомые доказательства и само признание Юнги о содеянном. Но он абсолютно не знал, за какие ниточки тянуть. По Мину было видно, что тот не собирается идти на контакт. Шин не мог не заметить, что тот нервничает — и нервничает не так, как все остальные преступники, которые встречались в его практике. Было видно, что он буквально пытается себя сожрать — делает всё, чтобы не быть тут, — но увы. Шин вспомнил про Сынгхе — его сестру. Возможно, она сможет помочь, несмотря на то, что это его родственница. В таком случае нужно больше людей, которые знают о Мине…

***

На следующий день в квартире Юнги провели обыск, с учётом того, что им рассказал Намджун. И действительно: удалось найти тот самый серый шарф. Больше ничего особо значимого замечено не было. После этого у Шина не осталось сомнений в причастности Юнги к убийству, поэтому он решил провести допрос повторно. Мужчину несколько настораживало, что во всём этом был замешан Намджун, помимо его девушки. Сынгхе тоже находилась в отделении и ждала, пока выпустят брата; она наотрез не верила словам детектива. Ничего особо важного для дела Шин из её рассказов не почерпнул: она рассказывала о том, какой Юнги на самом деле хороший, и утверждала, что он мухи не обидит. Собственно, это детектив и ожидал услышать из её уст, на самом деле. — Шарф, который мы нашли у вас в квартире, — на этих словах Юнги переклинило. Детектив это заметил. — Этот шарф принадлежал Ким Намджуну, как выяснилось. Значит ли это, что вы собирались убить и его? — Ч-что?.. Н-нет, я бы… Джуни… никогда… я бы т-такого не сделал! — глаза Мина засверкали. Это вводило в замешательство: он не сказал ни слова с их последней встречи — и тут Юнги говорит о нём так воодушевлённо, называет его в уменьшительно-ласкательной форме. Это должно что-то значить. Слишком много улик указывает на него. И, возможно, Шин не раздумывая отправил бы его за решётку — но что-то ему подсказывало, что с этим молодым человеком что-то не так. — Сиди тут. Я сейчас приду, — бросил детектив и удалился из комнаты. Юнги мигом почувствовал, что ляпнул что-то не то. Безэмоциональный голос детектива нагнетал обстановку ещё сильнее в глазах Юнги. Через две минуты в допросную комнату зашел Шин — и следом Намджун. Сердце Мина сжалось, когда он увидел Кима. Он завороженно приоткрыл рот, разглядывая его: у него были слегка припухшие глаза — оно и понятно, Юнги тоже не смог нормально поспать; серебристые волосы стали на оттенок теплее. Намджун всё так же оставался для Юнги Богом. Только вот не было похоже, что Намджун был рад ему. Он бросил на него мимолётный взгляд, а дальше пытался избежать зрительного контакта с Юнги.

***

За всё это время Сынгхе смогла поспать всего пару часов. Она должна была быть в Сеуле ещё вчера — её молодой человек начал переживать за неё. Та не смогла и слова связать, когда он ей позвонил: — Сону, нет, пожалуйста… я справлюсь, — мямлила девушка от недостатка сна. — На кого ты оставишь собаку?.. На маму, м… — она понимала, что не сможет его остановить, и скорее всего он приедет сюда в ближайшее время. — Да, знаю, ты юрист, но Юнги ни в чём не виновен… зачем нужен адвокат невиновному человеку?.. — голова совсем не соображала, хотя было очевидно, что наличие адвоката смогло бы быстрее всё уладить; Сынгхе не рассказывали, что происходит на допросах, поэтому она не могла быть в курсе дела. После звонка Сону девушка провалилась в очередной короткий сон прямо на диване в отделении полиции. Проспала она недолго, но, к её великому удивлению, сонливости больше не ощущалось. И идея того, чтобы Сону приехал и помог с Юнги, не казалось такой бредовой. Возможно, это решение показалось бы слишком спонтанным в любой другой день — но раз так сложилось, что она задержалась в Тэгу и ей не разрешали не то что поговорить, но даже увидеть Юнги… В этом городе её ничего не держало, помимо брата: старая квартира была давно продана после смерти матери, и всё, что от неё осталось, — это могила. Кладбище находилось недалеко — за городом, но учитывая, что они находились почти на окраине, дорога не заняла много времени: несколько остановок на автобусе и десять минут пешком. Прогулка всегда помогала ей отвлечься, представить, что всё по-другому. Даже если это прогулка на кладбище. Взору открылась поляна с выставленными в ряд монументами. Погода не радовала солнцем: было весьма пасмурно, капал моросящий дождик. Сынгхе задумалась: хотел бы Юнги тоже навестить мать? Он всё-таки был к ней привязан. Она могла гладить его волосы и курить сигареты, смотря телевизор, пока Юнги сопел у неё на коленях, — а в другой день она могла ему треснуть и наорать за то, что он заикается и грызёт ногти. Как и ожидалось, он очень тяжело переживал её смерть; возможно, ему запомнились только хорошие моменты с матерью, коих было немного. После её смерти Юнги не мог даже нормально поесть — и, если быть честной, Сынгхе очень боялась того, что будет всю жизнь вот так за ним приглядывать. Ей всегда было тошно от этой мысли, но она бы никогда не сказала об этом Юнги. Она хотела дать ему всю ту любовь, которой не давала мать, — хотела показать ему, что он не обуза. На поляне было много могил. Сынгхе смутно помнила, где была похоронена женщина, поэтому бродила из ряда в ряд, пытаясь найти её портрет, — и наконец увидела знакомый монумент. На нём было видно, как разросся мох, а имя и фотография немного подстёрлись. Мин Йерин Сказать честно, Сынгхе не могла разделить горе Юнги. Она толком не понимала, почему он так любил мать, — но, так или иначе, её смерть сыграла на руку. Никто не мог запретить ей поехать в Сеул, и она больше не была ни под чьей опекой; разве что за самим Юнги она присматривала пару месяцев, пока не нашла ему квартиру. И ведь перед отъездом она обещала приезжать к нему раз в месяц, а действительно приехала за три года всего четыре раза на пару дней. По щекам девушки потекли слёзы, губы задрожали; она продолжала смотреть на выведенный портрет матери. Она знала, почему так, но не хотела признаваться себе в этом: ей не хотелось прожить свою жизнь, возясь с братом, как тогда — все те два месяца, пока он не мог даже взять ложку в рот. — Нет… — Сынгхе упала на колени, пачкая джинсы травой. Дождь усилился, подул холодный ветер. Она тёрла глаза, которые горели от слёз и этих мыслей. — Нет-нет-нет, — шептала сквозь слёзы девушка, словно это была единственная верная молитва, которая могла ей помочь. — Я не хочу как ты… я не хочу. Сынгхе было мерзко от себя — от того, что она так относится к родному брату. Первое, о чём она подумала, когда Юнги забрали в отделение — «а что если я потеряю работу из-за его судимости?». Она не подумала о том, как её брат будет гнить в тюрьме. Она не видит, не хочет замечать его проблем. И Сынгхе это прекрасно знает. Мать не видела, что Юнги нужна помощь, — Сынгхе не видит, что Юнги нужна помощь. Единственное, что их различает, — это то, что девушка пытается проявить любовь к нему. Юнги даже не знает, что это такое. Сынгхе была на грани истерики — эмоции было невозможно сдерживать. Даже сейчас она думает о себе, и ей тошно от этого. Она устала от того, что пять лет подряд Юнги был для неё не более чем лишним грузом. Как она может улыбаться в глаза Юнги, гладить его по волосам — как она может это вообще делать, если ей это всё не нужно? Она это делает просто потому, что так можно проявить любовь. Так же люди показывают, что любят кого-то, верно? Это же не работа…