Под прикрытием холода

       Бледно-сизый дымок от благовоний поднимался верх, под высокий потолок библиотеки, играл, то свиваясь колечками, то гоняясь друг за другом легкими облачками, и пропадал, развеиваясь без следа. Проводив очередное колечко, безжалостно растрепанное тонкой шторой окна, взглядом, Лань Цижень опустил голову в книгу, силясь сосредоточиться на трактате и понять, о чем в нем говорится. Иероглифы прыгали перед глазами, строчки расплывались, а знакомый запах лаванды от благовоний трепал душу, будя воспоминания, толкая на них, словно корабль на рифы. Цижень закрыл глаза, еле слышно нашептывая древнюю молитву, помогающую привести разум в чувство и сделать его подобным острому клинку, повторил пару раз и сдался, с силой ударяя кулаком по столику. Брызнула разведенная тушь из полетевшей на пол тушницы, жалобно звякнула о каменные плиты и покатилась под шкафчик с книгами кисть, потухла свеча. Цижень распахнул глаза, приходя в себя от шума и тяжело дыша, и настороженно оглядел полумрак библиотеки, проверяя, не привлек ли чье-то внимание. Тишина, только бессменный страж-ветер заглянул в приоткрытое окно, отодвигая штору, словно интересуясь, все ли в порядке. Облачные Глубины спали, время давно перевалило за полночь, добропорядочные адепты видели десятый сон... Даже Сичень уже погасил свечу после медитации в своем цзинши, тщательно вспомнив старые обряды, слова которых давно не звучали в Гу Су. Спали - или хотя бы сидели в отведенных покоях - и гости, приехавшие еще утром и наполнившие Глубины слишком громким смехом, слишком яркими нарядами, слишком большим шумом. Будь его воля - он бы выкинул всех за ворота и повесил бы еще пару талисманов для верности. — О чем ты только думаешь, - сам себе сказал Цижень, неловко поднимаясь на ноги и на ощупь поднимая с пола тушницу, склонился к шкафу, доставая кисть и слепо прокручивая в пальцах, бездумно трогая мягкий ворс: — Мало в молодости в источниках купался? Он грустно улыбнулся, прислоняясь плечом к стеллажу и стараясь не помять свитки, прикрыл глаза, на мгновение вспоминая беззаботную молодость, когда был младшим сыном, более свободным, чем старший, наследник ордена, когда лазал по горам и изучал источники и ручьи, ловил в лесах птиц, а потом прибегал к сидевшему днями за книгами и уроками брату и рассказывал, рассказывал, видя улыбку на родном лице, и обещал сам себе, что завтра заберется еще дальше, найдет еще больше интересного и обязательно расскажет. Куда только все и делось... — Учитель Лань. — Будь проклят день, когда я им стал, - слова вырвались сами собой, раньше, чем разум захлопнул рот. Цижень вздрогнул, мгновенно узнав этот тихий голос со знакомыми нотками, опустил голову, до боли, до белизны стискивая пальцы на кисти, и обернулся с привычно-спокойным лицом, поднимая брови: — Цзинъи, тебе стоило давно лечь спать. Завтра тяжелый день. Цзинъи, тихо шурша явно наспех завязанным ханьфу, осторожно, без скрипа, прикрыл за собой дверь и сделал несколько шагов, подходя ближе, чтобы видеть лицо в полумраке: — Я не могу, учитель Лань. Не могу. Цижень бросил быстрый взгляд на окно, проверяя пустоту за ним. Сообщник-ветер, словно поняв, что свидетели сейчас ни к чему, послушно прикрыл окно шторой и затаился снаружи, тихим пересвистом глуша шепот и шорох одежд. Цижень вздохнул, сжимая кулаки, и перевел взгляд на худую фигуру адепта, неловко стягивающего на плечах ханьфу, привычно потянулся поправить ворот и замер с поднятой рукой, плотно увязнув взглядом в широко распахнутых серых глазах. Воспоминания навалились резко, разом, душа в своих объятиях и заставляя едва ли не покачнуться. Цижень замер, слепо смотря вперед и видя картинки прошлого, медленно, как на большом гобелене, который можно рассматривать часами в поисках деталей. Испуганный мальчишка в белом, с собранными в неровный хвост волосами, бежит по тропинке из леса, спотыкается, падает и снова бежит, не обращая внимания на порванное ханьфу и кровь на коленях. Цижень был первым, на кого он наткнулся в Облачных Глубинах, едва не свалившись прямо на руки, с трудом сдерживая слезы, вот-вот готовые горным потоком хлынуть из серых глаз. Разбушевавшаяся нечисть решила, что отряд адептов-недоучек - легкая добыча, и остаться бы пятерым юношам в лесу навсегда, если бы не тайком увязавшийся за ними Цзинъи, вовремя позвавший на помощь. Ребята отделались несколькими днями в источниках и переписыванием трактата о видах нечисти, а Цзинъи поселился в библиотеке, перебирая и раскладывая свитки в шкафах. Цижень мудро решил, что наказывать ребенка за побег с учетом того, что он спас пять жизней, не стоит, а вот под присмотром держать не помешает. Следующий виток гобелена, следующая картинка. Тренировочный плац, на котором не менее двадцати адептов разного возраста отрабатывают удары, звучат негромкие вскрики, когда деревянные, но вполне тяжелые мечи попадают по незащищенным местам, мелькают белые подолы и рукава, темные волосы танцуют вместе с владельцами. Мальчишка лет десяти стоит на самом краю плаца, ему явно не хватило пары по возрасту, а его соперник забыл, что старше и сильнее. Цзинъи старается отбивать удары, но они сыплются так, словно у противника десяток мечей, и в глазах уже стоят слезы от боли, губа закушена до крови, а он все напрыгивает, отчаянно пытаясь достать хотя бы один раз. — Руку выше. И используй вторую, ты же не зря читал трактаты, - Цижень не выдерживает, кивает на вежливое приветствие, коротким движением показывая, как стоит сделать правильно, и идет дальше своей дорогой, заложив руки за спину. Когда он возвращается назад, через несколько часов, в сгущающихся сумерках, плац уже почти пуст, только нападает на манекен в углу одинокая невысокая фигура, старательно отрабатывающая правильную постановку руки. Цижень зажевывает улыбку, одобрительно кивает не видящему его мальчишке, и отступает в тень. Достойный будет адепт... Гобелен неумолимо разматывается, подкидывая все новые воспоминания, листая их в безумном темпе, кружа, словно листья осенью, позволяя увидеть только мелькание белых ханьфу, блеск стали, темные волосы, уже двух юношей, неожиданно ставших друг другу ближе, чем топор с топорищем, и останавливается, выкидывая на одном, как раз том, которое Цижень предпочел бы не помнить, но и боялся забыть. Темная, густая, почти как сейчас, словно раскрашенная плотными мазками черной туши, ночь, небольшой спор с Сиченем, после которого Цижень отправился выпить чаю и прочитать пару страниц в знакомом, умиротворяющем месте - в библиотеке. Затянувший с уроком Цзинъи, читающий в углу при свете свечи, в надежде осилить трактат к утру, виноватый взгляд, приоткрывшиеся губы, уже готовые оправдываться перед вошедшим, и мгновенное узнавание на лице. Он не испугался, когда гасил свечу пальцами, когда скользил по темноте к опешившему мужчине, мягко, почти кошачьи, ступая по каменным плитам, когда положил тонкие руки на плечи белого ханьфу, заставляя Циженя вскинуть голову, разглядывая наглеца. Вряд ли он боялся и тогда, когда шептал недостойные адепта клана Лань слова, в отчаянном полусумасшедшем порыве прижимаясь губами к чужим губам. Цижень опешил, не сразу понявший, с трудом оторвал от себя юношу и заглянул в глаза, скрывавшие в себе бурю, дикую смесь надежды, азарта, теплоты, благодарности... Мужчина замер, считывая мельчайшие эмоции недолгие несколько секунд, и прижался уже сам, жадно и совсем не сдержанно целуя мягкие, податливые губы. Неверящий, но счастливый писк Цзинъи до сих пор стоял у него в ушах, так же, как и тихие стоны чуть позже в темноте его цзинши, бархатистая кожа под ладонями и затуманенный взгляд над алыми от стыда щеками. Небожители... После этого они встречались еще и каждый раз становился все более требовательным, жарким, не дающим расслабиться ни на мгновение. Ни один раз уже были сказаны слова, которым никогда не суждено прозвучать за пределами цзинши Лань Циженя. Мужчина вынырнул из воспоминаний тяжело дыша, как ныряльщик из воды, глотнул воздуха приоткрытым ртом и посмотрел на все время стоявшего рядом Цзинъи, по глазам понимая, что юноша тоже вспоминал, пролистывая книгу своей памяти. — Тебе пора спать, - с усилием качнув головой, Цижень отступил на шаг, отпуская плечо, за которое неосознанно схватился. — Учитель Лань! - юноша сорвался с места, падая на колени на серые плиты, поднял голову, не обращая внимания на упавшие на лицо темные волосы: — Вы же знаете, что я этого не хотел! Насчет Сычжуя высказался резко против Второй Нефрит... А вас не было!.. Так скажите что-то сейчас, пока еще не стало поздно. Цижень закрыл глаза, склоняясь и за руки поднимая Цзинъи с колен, мучительно пытаясь подыскать аргументы и едва ли не впервые в жизни не находя слов. Такое же отчаяние он испытывал, пытаясь отговорить брата жениться на той женщине, много лет назад. — Я очень тебя люблю, Цзинъи, - прошептал Цижень, с трудом заставляя губы двигаться, и прижался в нежном поцелуе ко лбу под темной челкой: — Иди спать. Цзинь Лин будет ждать тебя утром. Он по пальцу разжал свои руки на чужих предплечьях и вышел, не оглядываясь на грустную одинокую фигуру в тишине библиотеки, ненавидя сам себя еще сильнее, чем все прошлые годы. *** При гаснущем свете дня, когда уже отгремела пышная свадебная церемония, были сняты красные строгие одежды, а судьбы Лань Цзинъи и Цзинь Лина были навеки связаны клятвами так же, как руки алой лентой, орден Ланьлин Цзинь покидал Облачные Глубины, пожелав продолжить неделю празднеств в башне Кои. Лань Цижень провожал отъезжающих у ворот Гу Су вместе с Сиченем и не мог заставить себя оторвать взгляд от стройной фигуры на коне, печально глядящей на вершины гор, с которых уже кралась вниз темнота. — Прощай, мой мальчик, - шепнул он, когда последние всадники скрылись за поворотом, а Сичень с адептами удалился прочь. Показалось - или ветер действительно принес тихое "прощай" в ответ?