Под прикрытием холода

       Яркое пламя бушевало повсюду. Оно безжалостно пожирало столбы колонн вокруг, сдающие позиции с печальным хрустом, плевалось огненными всполохами в стоящих людей, резким рывком или медленным, но прицельным приближением поглощая и их, оставляло на стенах темные следы сажи и рассеивало по воздуху плотный запах гари. Запах лез в ноздри, раздражал, забивал горло и будто вынуждал чихнуть, тряхнуть головой, склониться перед бесконечным морем огня. В ушах стояли крики окружающих, пытавшихся бороться, блестела, отражая языки пламени, сталь мечей, метались во всех направлениях силуэты в разных одеждах. Огонь приблизился опасно близко, Лань Сичень ощутил на лице его жар, почти оглох от громкого рева, захлопал глазами, силясь стряхнуть пепел с ресниц, и крепче сжал рукоять меча, без страха готовый встретить смерть. Пламя заглянуло в лицо полубезумным взглядом, Сичень буквально увидел свое отражение в двух более темных язычках, бросило горсть сажи в лицо, заставляя зажмуриться... — НЕТ! - он подскочил, тяжело дыша и хватаясь за горло, в котором еще саднило противным привкусом, обвел взглядом полутемную спальню с развевающейся на окне шторой, и упал обратно на кровать, чувствуя, как липнет к коже влажная ткань подушки. Дыхание никак не желало успокаиваться, со свистом втягиваясь в легкие и так же покидая их, сердце отчаянно колотилось где-то в горле, словно стремясь покинуть тело, а руки дрожали. Сичень сжал кулаки, глядя сухими глазами в потолок, и облизнул губы, справляясь с собой. Сон. Всего лишь сон... Он стер со лба капли пота, перевернул подушку на другую сторону и вздохнул, на несколько секунд задерживая воздух внутри и успокаивая сердце. Годами закаляемый самоконтроль вернулся со скрипом, растревоженный ночью, сном и уже привычной пустотой внутри. Сичень медленно сел, спуская с кровати ноги, понимая, что не уснет, поправил нижние одежды, туже стягивая пояс рубашки на талии, и босиком прошел к окну, неслышно ступая по деревянному полу цзинши. Штора прильнула к рукам доверчиво, как ласковый кот, глава ордена Лань отодвинул ткань в сторону и глубоко вдохнул прохладный, пахнущий ночью и свежестью, воздух, обжегший не хуже пожара во сне. Судя по неторопливо путешествующей по небу в компании адептов-звезд луне, время близилось к трем часам. Час Быка, самое время для крепких снов. Сичень усмехнулся, качая головой, и присел на подоконник, радуясь, что это окно выходит на горы. Вершины терялись во мраке, заставляя гадать, не притаилась ли там очередная нечисть, поросшие густым лесом склоны скрывали множество ручьев, ледяных и прозрачных, шумливым потоком врывающихся в источники, и тропинок, по которым приятно было прогуляться одному в прозрачной прохладе утра. Иногда он выбирался туда в сопровождении адептов в поисках нечисти или с младшим братом, все чаще погруженным в свои мысли и рассеянно улыбающимся. Ванцзи был теперь не частым гостем в Облачных Глубинах, и Сиченю иногда очень не хватало его, чтобы просто сесть молча рядом в медитации, или сыграть негромким дуэтом, или отправиться в библиотеку. Первый Нефрит покачал головой и вздохнул. У Ванцзи своя жизнь, свое счастье, свой путь, тесно связанный с темным путем его любимого человека. На тонкие губы вылезла горькая усмешка, искривившая идеальные линии лица, и Сичень досадливо стукнул кулаком по стене рядом, сбивая белые костяшки, ни на секунду не задумавшись, что останется след. Дерево глухо стукнуло, отзываясь на удар, пальцы окрасились розовым, пара капель упала на колено, расплываясь по белоснежной ткани нижних одежд. Мужчина рассеянно посмотрел на них, изучая неровные края, и ударил снова, еще и еще, вымещая разочарование на ни в чем не повинном дереве, кусая губы в попытке успокоиться. Сичень закрыл глаза, переводя дыхание, провел по сбитым пальцам целой рукой и слез с окна, направляясь к гуциню в углу. Путь, тесно связанный с любимым человеком. Путь, которого у него никогда не будет. По вине того, кого он учил играть на этих струнах, раз за разом с мягкой улыбкой показывая порядок, пряча мысли за невинностью светлых глаз, тихим голосом указывая на ошибки и повторяя урок снова, скрепив пылающее сердце холодом горных ручьев, среди которых вырос. Тогда он знал, что ему есть, ради чего жить, что его время еще придет, он не все сделал... Как давно это было? Грустная мелодия полилась из-под пальцев сама собой, наполняя цзинши спокойствием и развеивая давящую пустоту, заиграла в воздухе свежестью весеннего ливня, прохладой ветра в жаркий летний день, уютом горящего камина в окне для замерзшего путника. Руки летали по струнам сами собой, прекрасно помня заученные движения, сбитые костяшки дергало болью на каждом из них, но Сичень едва ли обращал на это внимание, закрыв глаза и уйдя глубоко внутрь себя. Сейчас он был не здесь. Этого человека он помнил еще с детства, когда был жив и хотя бы изредка появлялся на людях Цинхэн-цзюнь. Редкие гости Облачных глубин, такие яркие на фоне белоснежных одежд их адептов, строгие, со странными вишневыми глазами. Взгляд юноши, почти мальчика, сразу же прикипел к лицу возглавлявшего колонну прибывших еще молодого, красивого мужчины с гордым лицом человека, знающего себе цену, глаза формы миндаля под бровями вразлет, темная шапка распущенных густых волос ниже пояса и украшение в форме ромба на лбу. Он говорил учтиво, а негромкий, властный голос, казалось, звучал в каждом уголке главного зала, достигая и ушей Сиченя, прятавшегося за колонной от глаз отца и дяди. Оба качали головами на все слова экзотичного красавца, несколькими словами разбивали в пух и прах его аргументы. Мужчина щурил вишни глаз и пытался снова, Сиченю это напомнило противостояние льда и пламени, когда пытаешься поджечь льдинку на пруде холодной зимой. Спор длился недолго, и яркий заклинатель в сопровождении свиты разочарованно удалился, уже у самого порога бросив быстрый взгляд на стоящего в тени юношу и подмигнув. Сичень едва не упал, цепляясь за дерево, и поспешил скрыться, покраснев, пока не увидели старшие. Но веселый, неожиданный жест от взрослого мужчины остался в памяти каким-то негаснущим огоньком. Его он пронесет в своем сердце через всю жизнь, согреваясь холодными ночами и находя в нем силы идти дальше. Как Сичень испугался, когда до Гу Су дошли слухи о сборе осколков печати, о набиравшей силу тьме в Безночном городе и о безумствах главы ордена Вэнь Жоханя. Перед глазами сразу встало волевое, гордое лицо с украшением между бровей и легкая улыбка при подмигивании мальчишке за колонной. Если бы он был в силах тогда броситься, остановить, сыграть хоть какую-то роль!.. Но отец, способный понять его в горячем желании спасти, сделать что-то, что угодно, к тому времени уже был мертв, а дядя даже не стал бы слушать. Сичень, уже глава ордена Лань, посещал советы кланов, наполненные тревожными мыслями и жестокими фразами об убийствах ради спасения, кусал губы, силясь соблюдать приличия под строгими взглядами Лань Циженя, и кричал ночами в подушку от преследующих кошмаров, в которых Вэнь Жохань был убит тысячей и одним способом, каждый раз непохожим на другие. Сердце рвалось осколками, но огонек исправно грел, собирая частички обратно, подталкивая вперед. Сичень цеплялся за него, как утопающий за соломинку, и делал новый шаг с гордо поднятой головой, переняв это выражение в тот день приема в Облачных глубинах. Он не спал несколько суток после получения письма с одиноким красным иероглифом на конверте, жадно вчитываясь в каждый символ, понимая смысл с первого раза, но все равно перечитывая, врезая в память с усердием камнетеса летящий, отрывистый почерк, чтобы потом выводить свои, силясь передать за привычными рукам и разуму вежливыми фразами свое отношение, тепло. Чувства. Эти несколько суток помогли разыграть перед Лань Циженем панику при вестях о нападении на Облачные глубины, когда в памяти всплывали строчки летящего почерка и слышался глубокий голос, обещающий не трогать его родных и близких. Как Сичень был рад, когда все же покинул Гу Су с бесценными свитками, и недалеко наткнулся на полевой лагерь всего с парой шатров под развевающимся солнечным стягом. В память о той ночи, подпитавшей огонек свечи в сердце до размеров костра, у него осталось украшение в форме ромба с маленьким кровавым рубином в центре и преследующие даже сейчас ощущения горячих, жадных рук на теле, теплых алых губ, пьющих дыхание, и заботливых, тревожных глаз цвета вишни. Единственный кусочек истинного счастья и тепла в его холодной жизни. Тогда Сичень еще надеялся на повторение, как и было обещано, надеялся на открытие чувств, ответ которым читал в каждом взгляде, надеялся на принятие миром и решение конфликта. Надежды разбились в пух и прах, разлетелись мириадами осколков драгоценной вазы в черный день Аннигиляции Солнца. Для всех этот день был радостным, как же, победа над самым жестоким врагом! Больше нет угрозы кланам, больше нет тьмы! Сичень глотал слезы, глядя на ликующих, празднующих адептов из окна небольшой таверны в Буетяне, перечитывал последнее, прощальное письмо и искренне радовался, что одежды ордена Лань - белые. Не надеть траур ему бы не позволила совесть. Надеть - дядя. О, как велик был соблазн своими руками убить предателя, Мэн Яо, сжать в пальцах тонкую шею и смотреть, как жизнь покидает тело, исчезает из лживых темных глаз. Но приходилось качать головой и защищать от гнева Не Минцзюэ, убеждая, что Мэн Яо был очень, очень полезен. Ярость, клокочущую в душе на протяжении всего ритуала принятия братства с Минцзюэ и уже Цзинь Гуанъяо (героя Аннигиляции сразу после победы признал родной отец), наверное не смог бы понять никто, поэтому он вежливо улыбался, кланяясь и вознося дары небу и предкам, пряча ненависть на дне серых глаз, и шептал, что его час придет. Он найдет способ. Сичень сам себе не сразу рискнул признаться, что просто убить Гуанъяо ему будет мало. Хотелось доставить ненавистному юноше такую же боль, какую он принес ему. И Первый Нефрит снова притворялся, великолепно играя свою роль, как играл ее с того самого дня в главном зале Облачных глубин, показывал себя заботливым братом, гася вспышки Минцзюэ, успокаивая грозный нрав, утешая Гуанъяо после ссор, обучая его игре на гуцине. Регулярные уроки позволяли изучать бастарда так же, как натуралисты изучают насекомых прежде, чем проколоть брюшко острой иглой и повесить на стенку в коллекцию. Жуткая смерть главы ордена Не от искажения Ци и оставшийся один его младший брат, на хрупкие плечи которого разом свалилось слишком много обязанностей, поставили точку в череде раздумий Сиченя. Не достойной ли местью будет воспитание сильного главы взамен убитого руками Гуанъяо, главы, который в пик своего могущества узнает, кто же стал убийцей брата? Снова злая усмешка скользила по губам, снова крутились в голове мысли. Понять, что именно Гуанъяо во многом виновник смерти Минцзюэ было не сложно, Сичень собирал доказательства одно за другим, надевая их как бусины на нитку, копил и прятал. Обрывок листа с нотами, свидетель с музыкальным слухом, пожилые адепты ордена, сумевшие обуздать сабли и уверяющие, что делились всеми этими способами с Не Минцзюэ... Они сыпались одно за другим, собираясь в логическую цепочку петли, которую Сичень готовился затянуть на горле Цзинь Гуанъяо. Немного планы мести омрачило исчезновение тела названого брата, но верные люди неторопливо начали поиск виновных. Воспитывать Хуайсана тоже оказалось не так уж сложно. Юный заклинатель искал поддержки, с радостью пользуясь подставленным главой ордена Лань плечом, перенимал опыт управления, делился мыслями и горестями, проникался уважением и доверием. Сичень видел в нем младшего брата до знакомства с Вэй Усянем, еще беззаботного и умеющего улыбаться хотя бы изредка. Хуайсан напоминал ребенка, становившегося с каждым днем взрослее и умнее, совершенствующегося, но все так же прячущегося под маской незнайки по выработанной годами привычке. Глава ордена Лань добродушно ругал его за это, качал головой и тихо радовался, что здесь все идет без перебоев, как по часам. Открыть Хуайсану правду пришлось все же несколько раньше, чем планировалось. Неожиданно с помощью Мо Сюаньюя воскрес Вэй Усянь, Ванцзи кинулся оберегать и поддерживать друга и возлюбленного, потянулась цепочка событий, которую можно было удачно вплести в задуманный план. Сичень с улыбкой вспоминал те моменты, когда они с Хуайсаном продумывали следующий шаг, чтобы не подвергнуть излишней опасности Ванцзи, чтобы дать следующую подсказку, ведущую к цели, подтолкнуть, ненавязчиво и незаметно. Огонек в сердце уверенно горел, подгоняя и грея, уверяя, что все будет хорошо, а он обязательно справится. Так оно и вышло. Стоя на руинах храма Гуаньинь, рассматривая окропленные кровью руки и блестящие алые капли на лезвие Шуоюэ, Сичень чувствовал разрывающую изнутри гордость пополам с иссушающей тоской, а из разведенного адептами, чтобы согреться и заняться утром поиском тел, костра на него с одобрением и благодарностью смотрели большие серьезные глаза цвета вишни. Струна рванулась слишком резко, сорвав ровный строй нот, гуцинь жалобно взвизгнул ночной птицей в полутьме покоев и затих. Сичень распахнул глаза, невидяще глядя на стену напротив. Из разбитых костяшек шла кровь, порезанный струной палец начал зудеть. Глава ордена Лань отодвинул инструмент, распрямляя ноги, и поднялся, подходя к тайнику возле изголовья кровати, не обращая внимания на мелкие ссадины, но и не залечивая их. Вырезанный в дереве потайной ящичек послушно отдал свои сокровища: два письма с красным иероглифов подписи, кинжал с бурыми, уже сухими пятнами, напоминающими ржавчину, и золотое украшение с рубином, внутри которого словно горел, весело подмигивая, огонек. Сичень улыбнулся, перебирая в пальцах тонкую цепочку, коснулся конвертов с тихим вздохом, провел рукой по рукояти кинжала. То немногое, что осталось материального от самого дорогого его сердцу человека. То немногое, что наряду с воспоминаниями позволяло существовать, а не кричать от душевной боли каждую минуту, то, что позволяло жить бессмертную жизнь, а не шагнуть со склона горы в ущелье. Маленькие символы реальности его любви, доказательства того, что и пламя может полюбить холод, и холод найти свое место рядом с пламенем, хотя бы ненадолго. Конверт тихо зашуршал, словно стремясь прочитать содержимое вслух, когда он его раскрыл, вчитываясь в поблекшие за столько лет ровные строчки летящим почерком. Сразу бросающиеся в глаза, выученные наизусть, строчки о своевольной печати, впитавшей по ошибке слишком много силы, ее влиянии, которое только усиливается с каждым ритуалом против, и об опасениях, что его контроль над ней гаснет. Взгляд на три последних символа неизменно вызывал боль в сердце, иероглифы словно жались один к другому, пытаясь сложить одно слово из трех. Прости. Прощай. Люблю. Сичень на мгновение прикрыл глаза, борясь с собой, бережно убрал все предметы на место, ненадолго прижав к губам украшение, кажется, еще хранившее тепло предыдущего владельца, и отправился спать, оставив на столе зажженную свечу, его многолетнюю безмолвную молитву за любимого человека. Показалось, или огонек и вправду подмигнул в ответ?