блестящая чёрная склера

я дома. я дома, и тут тепло. тут тепло, и тут есть он. он - большой, сильный и очень кудрявый. я его люблю. и я обещала ему не притрагиваться к сигаретам, но мне очень трудно. я его люблю, и поэтому я терплю, но иногда даю себе слабину, снова доставая зажигалку.

***

я дома, он рядом, и сигареты тоже рядом. почему-то мне тогда казалось, что сигареты были ко мне ближе, чем он, и это обратилось в страшную вещь. пачка выпала из рукава, он их увидел и пришёл в неописуемую ярость. я всегда боялась, когда он кричит и злится, ударяя стену раз за разом, стирая руки в кровь. я знала, что меня он не тронет, но разочарование в его глазах ранило сильнее и глубже, чем ранили бы удары. он не говорил мне гадостей, не унижал, не бил. но всё равно было ужасно страшно.

***

глубокая ночь, и мы на улице. рядом с нами моя подруга - очень верная. на улице тепло, та ситуация была замята очень глупо и нескладно, и я всё ещё боялась, вдруг он вспылит снова, и тогда даже я не знала, чем бы всё могло обернуться. мы гуляем. вокруг из тьмы вылезали тени - худощавые, на вид плотные и очень даже объёмные, как люди. наверное - я так думаю - это все мои невыполненные обещания. их длинные руки тянулись к нам, я до сих помню их шершавую кожу. похоже, что она была обсыпана стеклянной крошкой. по крайней мере, мне так казалось. первой они решили взяться за подругу. вцепились в её толстовку, держались за волосы, тянули к себе. одна из них что-то мерзко пробулькала, но мне не был понятен их язык. только на интуитивном уровне было ясно, что они меня презирают. я схватила подругу за руку, так крепко, как могла, я хотела её спасти. это же мои обещания, значит я должна нести ответственность, правда? похоже, когда я об этом подумала, это поняли и они, решив затащить к себе меня (я даже не знаю, куда, но, наверное, там было бы тревожно). но я хотела жить. очень сильно. и поэтому тоже вырывалась, и подруга вместе с ним держали меня за руки. я могла бы радоваться, ведь я выбралась из их цепких лап, но затем они убрали его. просто взяли, обвили своими наждачными лапами и утащили в неизвестность. я надрывала связки, долго, очень долго, рвалась, но тени не пускали.

***

я в отеле. на ресепшене - две девушки, щебечущие о чём-то своём. я их не интересую, значит, можно пройти дальше. впереди - огромный стол. массивные блюда со всевозможными кушаньями, подносы с виноградными гроздьями и дольками апельсинов, глубокие стеклянные миски с оливками и маринованными огурцами. и венчало это изобилие туша неестественно крупной печёной курицы. рядом с ней примостился огромный чёрный кот, абсолютно мной не интересовавшийся. я думала, учтивая речь его задобрит. он наверняка был тут важной персоной. но он молчал, что-то мурлыкая под нос.

***

его вернули. он рядом со мной, и я в слезах приткнулась стеснённым кульком к его руке. он молчит, не смотрит в мою сторону. я касаюсь его ладони, такой же тёплой, как и всегда. мой взгляд, наверное, был жалобным и жалким, но я так его люблю, я просто хотела его назад, к себе. я бы на коленях просила прощения у него. вокруг тени, они проходят мимо, они грозные, чужие, тревожные, дрожащие. я хватаюсь за его руку сильнее, но он не реагирует. он всё ещё не смотрит. я говорю ему: «почему?» он отвечает: «а что не так?» он говорит, что делает ради меня всё, что обходителен со мной. его слова — яд, пепел, засыпанный в глаза, осколки стекла, заполнившие горло. его голос — чужеродное бульканье.

***

мы в узком коридоре с тёмно-красными стенами. он передо мной. мои глаза устали от слёз, губы треснули от соли. он передо мной, и я бросаюсь, чтобы обнять, но он отталкивает меня с удивительной, неожиданной грубостью. я надрываюсь: «почему ты не соответствуешь своим словам? почему я прошу тебя всегда об одном и том же, а ты не меняешься?» он улыбается — жутко, враждебно, смотрит внезапно почерневшими глазами будто насквозь. он улыбается, и ответом мне был вопрос: «а ты?» он исчез, коридор сузился, меня зажало.