Дом в Кожевенном

Исидора с Симоном провожали шумно и весело. На вечерней станции толпились и рабочие с консервки, и бабы с детьми, и степняки. Край платформы облепили беспризорники Ноткина, галдя и тыкая пальцами вслед уходящему поезду, и даже кладовщики Грифа, пожевывая самокрутки, лениво вышли со складов поглядеть. Была среди прочих и чета Каиных во главе с Григорием. Виктор все посматривал на часы, а Мария куталась в шаль от мерзлого осеннего ветра. Рубин, стоя рядом с ними и глядя поверх голов на железнодорожные пути, чувствовал небывалую решимость. Зачем Симону Каину в столицу, он не знал, да и не его ума дело, какие заботы у важных людей. А Исидор уезжал повидать сына да, как пророчествовал Симон, приобщиться к культурной столичной жизни. В Городе-на-Горхоне всех развлечений — театр в три актера, а в столице и выставки, и лекции, всякого навалом, только хватай. Про них Рубин только слышал, но Исидору, человеку в полном смысле прогрессивному, такое должно непременно понравиться. Одна беда — врачей, кроме него, в городе не осталось. Кроме Рубина. Никакого медицинского образования, как угремевший в столицу Артемий, он не имел, но у Исидора впитывал что мог и от природного упрямства обещал стать недурным доктором. К тому же заверения Исидора, бодро скидывавшего вещи в саквояж, не давали сомневаться: «Чего мы с тобой, Славка, — по-отечески ласково тянул он, — только не видели. Раны штопали, суставы вправляли, зубы лечили. Чего ты у меня один не сможешь?». Умение воодушевлять — не единственный Исидоров талант, и Рубин держался, не давая своей едкой мнительности слова. Вплоть до отбытия поезда он гордо стоял и повторял про себя: «Все смогу. Врач я или нет? Не подведу. Смогу!». И на душе было радостно. В квартирку на Жильниках он возвратился бодрым шагом. Повесил пальто, стянул сапоги и включил плиту, поставив на огонь чайник с облупленным боком. Даже открыл окно, из которого потянуло холодом и цветущей степью — не надышишься. И вдруг как иглой укололо, тоненькой болью, от которой вмиг замираешь и бросаешь все, что бы ни делал. Рубин поджал губы, глянул в подоконник и сказал громко и ясно: — Кого ж ты, мастер Рубин, пытаешься обмануть? Видевший войну, он не считал себя ни слабовольным, ни пугливым, и гнетущие мысли о себе старался крепко держать в узде. Но отчего-то сейчас сделалось так боязно, словно он вновь стал мальчишкой, которому строгий папаша наказал перебрать рыболовные снасти в сарае. Вроде знаешь, как нужно, а ошибешься, порвешь леску — уши надерут. В голове, минуту назад чистой и ясной, клубком покатились мысли: вот остался он один, и совета у дядьки Исидора не спросить. А принесут ему завтра — нет! — прямо сейчас кого при смерти, и что? А неправильный диагноз поставит? А помрет у него кто под рукой? Чайник закипал, по коже от холода бежали мурашки. А что если резать придется? Резать в городе мог только Исидор, менху; у Рубина такого права не то что по заслугам — по рождению нет. Он тяжело вздохнул, сел на колченогую табуретку и таращился в стену, пока за окном совсем не потемнело, не загорелись желтыми глазами фонари да не выкипел чайник. Спал Рубин плохо. Из ночной черноты к нему настырно выплывали люди с белыми лицами и бранили на чем свет стоит. «Ты чего ради мужа моего угробил, я тебя спрашиваю?!» — визжала баба в заляпанном переднике. «Да я тебе за сына моего шею сверну!» — рычал мужик в засаленном свитере. «Да как же матушку мою?..» — причитал совсем молодой парнишка. Рубин вскакивал, крутил головой впотьмах, чтоб убедиться — еще не идут убивать, еще ничего он не сотворил. И падал головой на подушку, воображая себе во сне новые кары за еще не совершенные ошибки. Поднялся Рубин мятый, точно скомканный лист бумаги, вперед будильника на целых полчаса. Холодная вода из умывальника не освежила, а только неприятно свела лицо, чай с первого глотка встал поперек горла, на рубашке пуговицы никак не желали лезть в прорези. Беспокойно до смеха; фронт видел, смерть видел, а не оправдать Исидоровы надежды страшно все равно. У дома Бурахов в Кожевенном не ждало, к счастью, ни души, и времени привести мысли в порядок осталось навалом. В кабинете Исидора Рубин уселся за медицинские пособия, хватаясь за то, что всплывало в мозгу и казалось важным: от простуды до воспаления легких, от ларингита до тифа. Потом, громко захлопнув книжку и отодвинув остальные, велел себе подняться и пройтись по комнатам. По тесной кухоньке, разделенной ширмой с больничными койками, до холодной ванной, а потом — на первый этаж. Стало спокойнее. Так и пролетел день — за книжками и вахтой на первом да на втором этаже. За ним — другой, а на третий забежала прачка с соседней улицы. — Неможется мне, мастер Рубин, — устала сказала она. Он, вопреки мнительности своей весьма уверенно, выдал ей градусник, осмотрел воспалившиеся гланды и, прощупав под челюстью, заключил — ангина. И антибиотики с полосканием прописал, ничуть не сомневаясь. Так работа и закрутилась, разгоняя бурю в душе и голове. В свободное время Рубин освежал память по книгам, а в остальное занимался теми, кто забегал с больным горлом или сорванной спиной. Через неделю и вовсе осмелел так, что выписал в аптеке морфия и таблеток про запас и решил перебраться в Исидоров дом. Жизнь, кажется, налаживалась. Пока однажды к нему не наведалась Оспина. Пожалуй, из всего города Рубин меньше всего хотел бы видеть здесь эту маленькую злобную женщину. Похожая на репейник и всклокоченными короткими патлами, и скверным характером, она любила Исидора, а с Рубиным их отношения потухли, не затлев; такой едкой, как Оспина, не были даже щелочные антисептики. Сама она, степнячка по крови, ходила где вздумается, будто матерая дворовая кошка, зыркала черными глазищами и могла цапнуть, поднеси руку ближе. Не зубами, конечно, но и насмешек хватало. А могла, как с Исидором, довольно щуриться и мурчать; но чтобы этот зверь снизошел до кого-то еще, сам Бос Турох должен выйти из степи, не иначе. Впервые Оспина забежала в дом на Кожевенном через неделю после отъезда Исидора и с тех пор повторяла свои визиты раз в два дня — словно по часам. С Рубиным она не говорила, а проверяла, все ли в порядке с домом и как растет в подвальчике твирь. Как-то, когда Рубин уже собрался гасить в кабинете свет, ему в окно прилетел увесистый камень от горластой пьяной компании. Окно брызнуло осколками, камень стукнулся о стену, пьянь, загоготав, побрела в дворы, где снова зазвенели осколки, а утром Оспина приволокла из своей ночлежки двух крепких мужиков, легко поменявших в раме стекло. Пользы от нее, если посмотреть, было куда больше, чем вреда, но Рубин, кажется, начинал понимать, почему ее в городе звали шабнаком с бабьей личиной. В ее молчании, в каждом равнодушном, деловитом движении сквозила насмешка, а он ощущал себя псом, которого оставили на попечение соседки. Она, конечно, приходила исправно, но разве собака без хозяев — глава дома? Вот и Рубин каждый раз рядом с Оспиной чувствовал себя не врачом, достойным однажды занять место Исидора, а притворщиком и дилетантом, зря занимающим жилплощадь. Но и это становилось привычным. Рубин смотрел на аллергические пятна у сына аптекарши, вымывал стерильным раствором из глаза станочника кусочек металлической стружки, вправлял степняку с дальних пастбищ колено, а рядом мелькала маленькая фигурка в темном балахоне. Руки Рубина щупали, жали и давили с каждым разом все увереннее. В голове если и теснились переживания, то мелкие, не страшнее пыли на сквозняке. Но однажды спозаранку в дом влетела старуха. Она ввалилась к Рубину вся в слезах, с порога жалобно запричитав: — Мастер Рубин, не оставь в горе! — он поднялся, и она вцепилась в рубашку на его груди. — Дочка моя разродиться второй день не может. Мучается, бледная вся, сил уже не осталось. Помоги, кровный, матерью Бодхо прошу! Рубин, конечно, согласился, но сердце его тут же упало. С родами к Исидору бегали редко: обычно с ними управлялись городские или термитские бабы. И вот пожалуйста! Старуха, утирая слезы, промямлила, что дочку сейчас принесут, и никуда ему, кровному, ходить не надо, тут всего два дома. А потом с молодецкой прытью выскочила за порог. В голове все разом смешалось. Не зная, куда сперва бросаться, Рубин и не заметил, как в доме появилась Оспина — маленькая злобная шабначка. Но беду она почуяла мигом, первым же делом сунув нос на второй этаж. — Никак торопишься куда? — протянула она, глядя на Рубина. Он сдвинул крайние койки вместе и выволок вперед покрытый белой простыней стол, слишком уж резко бросив через плечо: — Не до тебя сейчас. Едва договорил, как с улицы послышался гомон и топот — сначала по нижнему этажу, затем по лестнице и, наконец, у самого порога. В дверь протиснулись четверо степняков, таща на руках, как на носилках, молоденькую бабенку. За их спинами маячила старуха. Увидев Оспину, она подскочила к ней, что-то благолепно затараторила, поклонившись. Смотреть за ними Рубину было недосуг. Бабенку уложили на стол, и даже без осмотра стало ясно, в чем дело; сама она, точно ангелок, маленькая, тощенькая и белая, а вот живот — слишком уж огромный. В голове решительно щелкнуло, и Рубин сказал прямо, отчего у самого внутри все сжалось: — Не разродится, резать надо. Степняки злобно уставились на него, старуха вытаращила совиные глаза. — Как это резать? Нельзя резать! У него отлегло от сердца. Конечно, нельзя резать! Он сделал все, что мог. Пусть забирают свою бабенку. Лучше она помрет у них на руках, а не здесь. Но вслух сказал иное, хоть стоило бы промолчать: — Тазовые кости у нее, видишь, узкие какие? Не пройдет ребенок. Нужно на животе сделать разрез. Ей самой так лучше будет. Операцию такую он видел лишь однажды, помогая Исидору, но то Исидор, а то он — собака на привязи в хозяйском доме. — Ты что же, — горе старухи придавало ей силы спорить, — не знаешь, что тело раскрывать могут только менху? Ты не Бурах, и линии не знаешь, и раскрыть правильно не умеешь! — и простонала уже степнякам: — Пойдемте скорее отсюда. Будь прокляты эти линии! Степняки навыдумывали правил, по которым вскрывать тело нужно правильным образом и правильным людям. А на тех, кто из-за правил этих умереть может, что же, наплевать? Мужики двинулись к столу. Рубину бы самое время отступить и послушать свою мнительность, которой он так стращал себя. Но упрямство пересилило, а ноги сами понесли вперед. Он встал между степняками и по-звериному подвывающей бабенкой и рявкнул: — Ты дочери своей смерти желаешь?! Старуха прошептала: — Даст Бодхо, жива будет... Неизвестно, чем бы закончилось дело, но между спорщиками вдруг скользнула Оспина. Ростиком мужикам — и Рубину — по грудь, она, сверкнув черными глазищами, глянула сначала на них, потом — на Рубина: "Эх ты, бедолага". Затем подошла к старухе, ласково взяв ее за руки. — Не бойся, эжэ, — хрипло пропела она, гладя сухие старушечьи ладони, — мастер Рубин эмшэн. Он знает, что в беде нужно делать. Мастер Рубин вздрогнул. Это Оспина-то назвала его эмшэном — врачевателем?! — Он ведь не менху, — жалобно заупрямилась старуха. — Он линий не знает. А как раскрывать без линий? От матери Бодхо не будет благословения... — Я его знаю, — откровенно соврала Оспина, — он учится линиям. Я погляжу, чтобы он в них не ошибся. Степняки переглянулись, и один вдруг неуверенно, но решился: — Уклад верит тебе, Саба Успинэ. Должны... и мы поверить. Старуха отчаянно глянула на Рубина, потом — на Оспину. Та продолжала улещивать, говоря о милости Бодхо, которая, как всякая мудрая мать, простит, если отступление от правил спасет две жизни и не накормит зазря Суок. Степняки слушали, менялись в лицах, кусали губы, кивали и наконец дали увести себя за дверь. Через пару минут Оспина вернулась обратно и встала, привалившись к ней спиной. — Чего вылупился? — подстегнула она Рубина. — Они не уйдут, но мешать не станут. Делай, но девку спаси. Иначе муженек ее да братья тебе жизни не дадут. И мне — с тобой вместе. Рубин кивнул и как во сне повернулся к роженице. Теперь уж точно выбора нет. У порога — стража. — Оспина, — сказал он, удивляясь сам себе, — помоги мне? Пока я все подготовлю, ее нужно... — Наркоз ей нужен, без тебя знаю, — резко сказала она, подходя к Рубину и решительно закатывая рукава. — Не говори со мной как со степной дурочкой, со страшных городских слов не развалюсь. Пожалуй, из всего города он меньше всего хотел бы видеть здесь эту маленькую злобную женщину, но сейчас решимость Оспины придавала сил. — Командуй, мастер Рубин, — сказала она. — Сделаем что можем. — Хлороформ — в шкафу у стены. А я за водой и инструментами. Закончили они только под вечер. Роженица с жестковатым именем Сугар — умытая, безмятежная и укутанная в одеяло — лежала на койке. Рядом, обложенная подушками, словно стенами, тихо сопела здоровенькая новорожденная девочка. Оспина шуршала пшеном у плиты. Рубин сидел за столом в кухоньке, уткнувшись лицом в сложенные руки. Даже сейчас, отмытые и перемытые, они пахли кровью. Перед глазами так и стоял красный глубокий разрез, развороченный зажимами, торчавшими словно иголки у стального ежа. Но они справились! Оспина тот еще репейник, но, по команде Рубина, вытирала кровь и подавала инструменты молча и точно. Да и ощетинилась снова, только когда они уложили Сугар с дочкой на койку, а все ее родственники — неугомонная мамаша, муж и трое братьев — удостоверились, что обе живы. Выгнать степняков удалось не сразу: мужики кланялись в ноги, а старуха благодарно причитала, утирая слезы, а напоследок притащила корзинку с хлебом, яйцами и бутылкой тана. Рубину ужасно хотелось поговорить, отпустив неприятные мысли, но рядом, кроме Оспины, никого не было. Что ж, они сработались — могут и перетереть за жизнь, хотя бы в этот вечер. — Я все думаю, — пробормотал он в рукав, — что было, если бы она умерла прямо там? — И, помолчав, добавил: — Столько на войне видел и крови, и ран, но когда вот так, по своей воле тело резать... За дверью мерно тикали часы. Тихо кипела вода. — И умри она... убей я ее вот так, что бы сделал? Только в степь и бежать, да куда от себя убежишь. — Скажи мне лучше, — беззлобно хмыкнула Оспина, — зачем ты убиваешься о том, чего не случилось? Рубин поднял голову. Оспина оглянулась: — Ты спас девочку, спас ребенка, а казнишься так, словно половину города вырезал. — Да я просто... — Все у тебя просто, — проворчала она. — А у самого руки дрожат, как до дела доходит. Будешь думать о том, чего в мире нет, оно обязательно наружу вылезет. — Это тоже из ваших степных сказок? — спросил Рубин невпопад, хоть и понимал — Оспина права. — Это из нашей степной жизни. А жизнь у нас с городом одна. Каша получилась вкусной — как и всякая, в которой есть немного соли, сахара и масла. Или оголодавшему Рубину с усталости так показалось. Оспина собралась уходить. — Не поешь со мной? — спросил он. Приглашать за стол в доме может лишь хозяин, да и Рубин не помер бы без ее компании, но — что греха таить — после такого дня хотелось получить немного признания от злобной степной кошки. Оспина снова хмыкнула, пододвинула табурет к столу и села напротив. Из жалости, не иначе, а может, и правда хоть немного видела в нем того, кто однажды сможет занять Исидорово место? Во всяком случае, Рубину очень хотелось в это верить.