Identity

Знаете чувство, когда жизнь спиралью закручивается, винтом прямо в вену. Так, что кровь во все стороны брызжет и глаза закатываются. Вик бурой жижей блюёт на промозглый асфальт, из горла только бульканье и хрип умирающего. Всё замедляется. Генри может отследить форму каждой капли. Как Реджи бежит к Криссу, а снег поднимается от его кроссовок, как Патрик смотрит непроницаемо и в глазах отражается серо-красное. Бауэрс мало читал, но по классификации историй их была предсказуема.

***

Осень. Самое хуёвое время года, гнилые листья размазаны с грязью, под голой яблоней вмазанные соседи-наркоманы, лежат в кусках собственной рвоты. Генри идёт, пиная мелкие камни, в зубах сигарета тлеет, осыпаясь на рукав замызганной куртки. Это был обычный сентябрь 1988-го года, застревающий под ломкими ногтями. Собрание сегодня перенесли на вечер, ибо Стэн, еврейский пацан, у которого на голове оставалось парочка жиденьких кудряшек, умер вчера ночью. В такие моменты встречи всегда переносили на вечер, давая время остальным повариться в щах из горя и соплей, а потом выблевать этот суп на всеобщее обозрение. Это был обычный сентябрьский день.

***

Бауэрс сидел, считая трещинки на потолке, пока Эдди повторял текст, назубок всеми вызубренный. — Меня зовут Эдди, у меня опухоль мозга. Меня тошнит от еды, и вчера я забыл имя собственной матери. А ещё у него в сумке гора таблеток, в большинстве своём обезболивающие из разряда легальной наркоты. Личная аптека смертника. — Спасибо, Эдди. Ты хочешь сказать что-то ещё? — Нет. — Хорошо, кто следующий? Каспбрак сегодня медленный и тихий. Если б Генри верил в бога, то поблагодарил, что обошлось без истеричного лепета и визгливых рыданий в конце. — Генри, теперь твоя очередь. И все поворачивали головы китайскими болванчиками. Бауэрса это до икоты смешило, они ж и правда китайщина, дунь посильнее — развалятся. Щас бы послать всех на хуй или выплюноть Каспбраку в лицо «Еврей подох, и я готов поспорить, что ты следующий». Но из этого выйдет бессмысленный крик и очередная затянутая беседа с социальным работником. — Я Генри Бауэрс, и у меня опухоль мозга.

***

Единственное, что Генри здесь нравилось, — это растворимый кофе, от которого все паразиты в организме сворачивались, а опухоль скукоживалась. Ничего, зато сладко и концентрация три в одном. В коридорах первым, кого он видел, был Виктор — белобрысый пацан из группы раковых. У них встречи были в одно время и заканчивались одновременно — аксиома. Бауэрс познакомился с ним в первый день. Приходить Генри не хотел, но отец выпнул его. Он тогда опоздал, не зная, что рак делится по классам: отдельно желудочники, почечники, меланома и дальше по списку. Генри зашёл в первую же дверь и охренел от того, что опухоль в желудке на пике популярности. Среди скелетов, стадии так на четвёртой, утирающих соль и слюни, единственным, от кого тошнило не так сильно, был Вик. Щуплый, как модель-анорексичка, он говорил спокойно, о том, что не так давно узнал про скорую смерть, но шансы есть от 56% и ниже. Белобрысый держался почти оптимистично, слушая плавный поток историй, но взгляд у него тяжёлый был, с оттенками серости.

***

Генри диагноз поставили совсем недавно. Остальные бы в его случае на самое дно слегли, обивали пороги больниц, плакались мамочке. Но Бауэрс не из таких — он сразу смекнул, что скоро конечная остановка, платите за билет. Врачи сами-то не знали, как вылечить эту херь, что растёт в его голове, жрёт и без того прожжённые клетки, паразитируя и развиваясь за счёт другого. Начиналось всё с малого: головная боль, заставляющая скрючиться на полу, сжимая виски пальцами. Головокружения с несвязной частотой и рвота, даже с абсолютно пустым желудком. Когда даже Оскар заметил припадки, Генри понял, что надо бы наведаться в больницу. Отец с ним не пошёл, дела поважнее были. Бауэрс тогда в километровой очереди простоял, поцапался с каким-то мужиком, назвав его «педиковатым гандоном», и пожалел о своём решении прийти. Позже его пригласили на повторный приём. Генри бы на нём вообще не оказался, если бы не рухнул прямо посреди школьного двора, а вокруг не помутнело, как в испорченной линзе. Всё проходило быстрее, и врачи казались серьёзнее. Бауэрс лежал в аппарате, похожем на белый гроб, внутри машина стучала, будто тысячи молоточков по металлу, — пиздецки громко. Через пару дней зазвонит телефон, трубку возьмёт отец, и ровный женский голос скажет, что у его сына нашли опухоль. Глиома — одна из самых распространенных, мать его, опухолей головного мозга. А младший Бауэрс думал, что это сотрясение из-за того, что в одной из драк он приложился затылком к железному забору. Операция стоит денег, которые Генри в чужих кошельках не видел, не то что в своём старом доме. Поэтому он скуривал последние безнадёжные сигареты и перебивался государственными лекарствами, что заглушали тошноту с головокружением. Бесило только, что из его тела утекали все витамины и под черепной коробкой временами пульсировало, что хотелось уебаться об стену — глядишь, стихнет.

***

Сегодняшний день ничем не отличался от предыдущего: Крис поздоровался с ним в коридоре, Генри ответил коротким кивком не глядя. Перемена затянулась, и Бауэрс аккуратно стёк к чёрному ходу — местная курилка, куда кураторы и врачи заглядывали редко. Небо было под цвет сырого асфальта, Генри пнул сапогом жестяную банку, и она с характерным звуком ударилась о бордюр. Он мельком поднял взгляд на парня, сидевшего под корешком крыши, на спинке скамейки, поставив ноги в тяжёлых ботинках на сиденье. Он щёлкал зажигалкой, пока сигарета тлела между его губ. Бауэрс встряхнул пачку и вытянул палочку никотина за оранжевый фильтр, ощупав ладонями карманы, он раздражённо зашипел. — Это ищешь? Незнакомец повёл огоньком зажигалки на вытянутой руке, сверкая тёмными глазами. Генри недоверчиво взглянул на него, но поднёс кончик сигареты к оранжеватому пламени. — Не за что. Бауэрс опёрся на кирпичную стену, выпуская дым, и улыбнулся машинально, самыми кончиками губ. — Я тебя здесь раньше не видел. Он тушит окурок о скамейку и с любопытством смотрит на Генри. Тёмные волосы падают на лицо, парень чем-то напоминает взъерошенного воронёнка. — А меня здесь раньше и не было. Бауэрс хмурится. Его навыки общения всегда были сомнительными, а в последнее время Генри вообще мало поддерживал с людьми диалог. — Значит, новенький в отряде. Незнакомец улыбнулся нервирующе странно и щёлкнул зажигалкой. — Нет, блядь, старенький. Генри зло зыркнул на парня, тот выглядел вполне довольным и блядски расслабленным. — Ты забавный. Бауэрс позже узнает, что упыря с зажигалкой зовут Патрик Хокстеттер, что у него тараканы по кромке черепной коробки ползают. И что его разговоры сводятся к двум переменным: напугать и разозлить. Генри всё это даже понравится, но сейчас Патрик вроде как бесит. — А тебе жить надоело? Голос звучит серьёзно и жёстко, мокрощёлки, которых Генри зажимал периодически, уже бы расплакались. Но этот смеялся. — Почему ты смеёшься? Бауэрс не злился — он просто смотрел на парня, как на ебучего единорога. На Генри реагировали по-разному, но смехом. Это интересно. Незнакомец смахнул театральные слезинки и весело глянул на нового знакомого из-под чёлки. — Ну-у, сам подумай. Раз ты здесь, значит, умираешь. Повисла секундная тишина. Генри проследил, как уголки тонких губ ползут вверх, и хрипло рассмеялся следом сквозь дым догорающей сигареты. — Патрик. Он протянул руку, чуть придвинувшись к краю скамейки. Бауэрс помедлил, но пожал, отметив, что пальцы у Патрика похожи на паучьи лапы, а кожа ладони грубая. — Генри. Патрик посмотрел на носки своих ботинок, затем резко вернул взгляд к собеседнику, будто вспомнил нечто безумно важное. — Слушай, ты же уже был в здании больницы? Место, где они находились, вроде смертельного комбо. Главная городская больница, куда прибывали все, от кашля до деменции. И отдельный «корпус» на территории, где собирались группы помощи тем, кому не помочь. За выдачей лекарств и другой бесполезной хуйнёй нужно было обращаться в отделение больницы. — Да, хожу туда за легальной наркотой. Бауэрс затушил сигарету и потянулся за новой. Патрик вновь протянул зажигалку, усмехнувшись. — Во-от, ты видел блондинистую медсестричку? Смазливую такую, у неё ещё грудь похожа на арбузы. Генри аж поперхнулся и, улыбнувшись, уставился на Патрика. — Бля, что ты несёшь? Он потёр переносицу и отклонился к стене, вновь затягиваясь. — Да серьёзно. Хокстеттер развёл руками, будто его слова были истинной, как то, что солнце встаёт по утрам. Между ними повисла пауза, Генри стряхнул серый пепел и растянулся в ухмылке. — Скорее уж на дыни. Бауэрс издал тихий смешок, глядя на то, как Патрик нахмурился и покачал головой. — Не пизди, на арбузы. Генри медсестричку эту помнил смутно, и формы её тоже, но Патрик, рисующий в воздухе грудь, был самым весёлым зрелищем за последнее время. — Не будь долбоёбом, на дыни. После этой фразы темноволосый взял паузу, задумчиво перебирая зажигалку между пальцами. — На дынные арбузы. Парни уставились друг на друга, Бауэрс выгнул бровь, а Патрик кивнул, победно улыбаясь. Они засмеялись одновременно, хрипловато и по-идиотски. Генри тогда показалось, что ничего смешнее он в жизни не слышал.

***

Если бы у Генри спросили про самое нелепое знакомство в его жизни, то он бы рассказал про первую встречу с Реджи. Бауэрс тогда выворачивал свои кишки в вонючей туалетной кабинке. А после прижался спиной к двери, и ничего сильнее не хотелось, чем прополоскать рот водой. Генри хорошо запомнил, как услышал тяжёлый грудной кашель и вышел к умывальникам, разглядывая довольно крупного парня, склонившегося над раковиной и плотно прижавшего руку в больничной рубашке ко рту. Он закончил кашлять, медленно вздохнул и принялся мыть руки густым слоем мыла, бегло поглядывая на Генри, что стоял в углу. — У тебя рак лёгких или типа того? Бауэрс впервые видел кого-то прямиком из больничного крыла. Похоже, этому парню впрямь недолго осталось. — Типа того. Пневмония в тяжелой форме, все дела. Парень поднимает глаза, взгляд уставший и мешки как свидетельство хренового сна. — Я в стационаре, меня в этом крыле быть не должно. Я уже почти месяц не выходил дальше палаты. Как же, сука, бесит. Он говорит так, будто они уже лучшие друзья, которые встретились за кружкой пива. Генри лишь пожимает плечами и поворачивается к двери, бросая напоследок: — Забей хуй на всё это. Мы ж всё равно скоро сдохнем.

***

На очередной встрече Бауэрс безучастно пялился в стену, он ходит сюда меньше месяца, а уже не выносит заплывшие гнётом смерти рожи. Они всегда одни и те же, новичков ничтожно мало, а остальные уходят разве что на небеса. Он не запоминал их имён, рассказы были однотипными, про то, как им больно и что умирать страшно. Генри было плевать, он бы и свою историю забыл с удовольствием. Казалось забавным, что кофе, вызывающий привыкание и бессонницу, давали смертельно больным людям. Хотя, с другой стороны, не кофе же воспаляет мозг. Бауэрс держал пластиковый стаканчик, хлипкий, казалось, он расплавится от горячей жижи внутри. Парень не страдал особой любовью к кофеину, но после отказа от химиотерапии врачи выдали список из «нельзя». Кофе оказался самой меньшей и допустимой из зол, не то чтобы Генри соблюдал запреты, но он хотя бы не пил так много, как раньше. — Привет, Генри. Неожиданно зашёл тот белобрысый, Виктор. У их групп всегда перемены в одно время, затем мучительные тридцать минут — и по домам. Но Крисс обычно топтался где-нибудь в коридоре, уж точно не заглядывал с визитом. Тут вообще редко кто заводит дружбу. Наверное, неприятно осознавать, что твой новоявленный «друг» попрощается с этим миром через пару месяцев и ты вслед за ним. — Здарова. На Вика он не смотрел. Кофе обжёг губы, и Генри прикрыл глаза, раскатывая кипяток по языку. Виктор опирался на дверь рядом с Бауэрсом. — Ну, как день? Блондин поймал взгляд с чётким «Ты идиот?» и усмехнулся. — Да, у меня тоже дерьмово. Крисс шумно выдохнул, разглядывая народ. Комната без особой мебели, исключая столы и стулья в пустом кругу, казалась ещё обречённее, чем всё вокруг. Он обернулся к приглушённому свету коридора, «кабинет» его группы выглядел точно так же, стены только светлее на оттенок. — Зачем ты сюда ходишь? Вик задержал взгляд на Эдди, что лихорадочно перебирал таблетки в своей сумке. — Бесплатный кофе. Генри пожал плечами. Он не разглядывал никого, каждого ещё в первую неделю выучил с вердиктом, что все вокруг пиздецки жалкие. — А ещё чай и сахар. Крисс улыбнулся, продолжая рассматривать дёрганого мальчишку в зелёной рубашке. — Ты пытаешься быть смешным? Бауэрс смотрел прямо перед собой, в тёмную глубь комнаты, где только пыль и пустые стены. — Да, плохо получается. Вик хмыкнул и потёр заднюю сторону шеи. — Хуёво, я бы сказал. Генри звучал почти добродушно, кажется, ему даже разговор не противен. — Бля… Белобрысый усмехнулся себе под нос, тишина становилась неловкой, Вик собирался тихонько свалить, но грубый-ровный голос дал надежду на продолжение диалога. — Меня сюда запихнули практически. Да и делать нехуй, никто не спешит развлекать покойника. Бауэрс до сих пор отстранённый, до сих пор считает «душевные» разговоры блевотными, но выдаёт о себе больше трёх слов. Возможно, всему виной неконтролируемые изменения в его мозге, а может, банальная скука. — А я сюда из-за матери хожу. Когда мне поставили диагноз, она так плакала. Расстроилась больше, чем я, блин. Ещё один. Говорит так, будто они старые знакомые с тяжёлой судьбой. Так, будто ему не плевать на всё это. — Вот я и хожу сюда. Она думает, что здесь мне станет легче. Знаешь, среди «своих». Вик нервно смеётся и улыбается вымученно, щас бы себе по лицу зарядить за глупую эмоциональность. Генри наконец поворачивается и хмурит брови, видя, как околопозитивный парень нервно губы поджимает. Бауэрса это не то чтобы злит, скорее разочаровывает, он-то думал, хоть тут будет что-то интересное. — Хуйня это всё. Я это сегодня сказал парню в туалете и тебе скажу — х у й н я. Он говорит больше «на отъебись», чем с желанием поддержать. Туфта эта поддержка, в жизни приходится без неё обходиться. — Парню в туалете? Крисс выгибает бровь, ожидая продолжения. — Не спрашивай. Генри лишь сминает пустой стаканчик, молча отлипает от стены и направляется к скрипучему стулу. Вик тихо сваливает, всё идёт по плану. Ещё тридцать тягомотных минут, и можно сходить за новой пачкой сигарет.

***

Вечер промозглый, жухлые листья летают с места на место, напоминая куски грязи. Бауэрс нервно мнёт пустую пачку, поскорее бы добраться до ближайшего ларька и затянуться. — Эй! Как делишки? Это был Патрик. Его лицо освещал тусклый свет фонаря на козырьке крыши. Либо сегодня день бесполезной болтовни, либо Генри уже умер и попал в Ад. — Было лучше, пока не встретил тебя. Мало того, что этот придурок появился из ниоткуда, как хер в плаще из детских комиксов. Так у него ко всему прочему между пальцами блестел никотиновый уголёк. Вот сученыш. — Ты не первый, кто это говорит. Домой идёшь? Парень подходит всё ближе, затягивается, дразнится, блядь. — Нет, мать твою, выиграл в лотерею и еду в Вегас тёлок трахать. Сучёныш хохочет, нечаянно стряхивает пепел на чёрные ботинки. Бауэрс хочет разбить ему нос и сигарету вместе с пальцами вырвать. Патрик настрой выкупает быстро, меняет тактику. С Генри они не раз разобьют друг другу лица, это Пат понял, как только его увидел. — В таком случае я поеду с тобой. Хокстеттер пихает локтем, знаете, по-дружески. И протягивает Генри пальцы, сжимающие уже желтоватый фильтр. Бауэрс смотрит исподлобья, читать, как «я сучка, что ли, после тебя курить?». Но тело жаждет никотина, на рамки приличия насрать. Генри одной затяжкой выкуривает половину под удовлетворительный смешок со стороны.

***

Пока они плетутся до ближайшей табачки, Хокстеттер травит шутки про сиськи и шлюх, а Генри смеётся, отмечая, что этот парень мерзковатый. Но это в нём и привлекает. А после покупки заветной пачки Бауэрс узнаёт, что Патрик спидозный и звереет, припоминая злосчастную сигарету, на которой была чёртова слюна. Как и говорилось они бьют друг дружке морды, вернее, Генри врезается костяшками в скулы, подбородок, нос. Патрик бьёт в бок и подошвой по лодыжке, что Бауэрс теряет равновесие и встречает кулак в лицо. Хокстеттер кровавым ртом улыбается, сплёвывает на асфальт, его абсолютно всё устраивает. Генри ударяет в живот, по ногам, называет «грязным пидорасом» и обещает прикончить. А Пат прижимает его к стене, коленом в живот и смеётся-смеётся, блядь. Сучёныш кидает, что СПИДом можно и от шлюхи заразиться, и от молока матери. А потом они вдвоём валятся на асфальт, отхаркивая красное, задыхаясь сентябрьским холодом с адреналином вперемешку. Хокстеттер скалит зубы во всю ширь, Бауэрс повторяет за ним, ошалело пялясь на руки: костяшки в мясо, дикое возбуждение от драки застилает пульсирующую язву в мозгу. Когда они идут к несчастному дому Бауэрсов, опираются на плечо, лениво толкаясь и наваливаясь по очереди. Генри говорит, что Патрик всё равно ёбаный педик и ему за ту сигарету пиздец. Темноволосый отмахивается, отвечая, что гарантии на то, что Бауэрс заболеет, нет, а если это и случится, то он же всё равно подыхает, какая разница, от чего и когда?