Identity

Отец практически поселился на работе, приползает домой к часу ночи, бухой и с дешёвым запахом духов очередной потаскухи. Генри от этого выворачивает, благо Оскар в комнату к нему не заходит. Они с ним утром на пороге пересечься могут, словом не обмолвятся и разойдутся. Прогоркло и неинтересно, как всегда. Но Оскар хотя бы дубасить его прекратил, сразу, как узнал, что нерадивый сыночек скоро помрёт. От отсутствия отцовской фигуры жить становится легче, поэтому Генри не возражает.

***

Дверь из светлого дерева, с трещинками по окантовке и золотистой табличкой «Социальный работник», раздражает дико. Он иногда представлял, как поджигает её. Карен. Женщина средних лет с тонкими волосами и низким голосом. Она работает здесь, сколько себя помнит, ровно столько же они с Генри не ладят. — Такое поведение неприемлемо. Она говорит серьёзно, сведя тонкие брови и сложив руки на груди. Генри опирается на спинку стула, нервно дотрагиваясь до переносицы. «Закрытый» и «грубый» — так она характеризует Бауэрса, отмечая, что отца его ни разу не видела. Генри сегодня не удержался и в голос заржал на очередной слезливый трёп. А эти сучки сдали его. Ёбаный Каспбрак, надо врезать как-нибудь по слащавой морде. — Слушайте, я не один из ваших неудачников, не буду я плакаться в жилетку. Я, бля, не для этого здесь. Бауэрс спиной вплотную к спинке стула, и руки сложены крестом. Поза закрытая, до хорошего психолога должна дойти суть. — Для чего тогда? Почему ты здесь, Генри? Этот врачебный тон, будто всё знает уже, будто ты, мелкий идиот, сам во всём виноват. Генри ненавидит этот тон. — Может, потому что местные докторишки и такие, как вы, меня сюда сами затащили. Карен выдохнула, плечи быстро опустились. Она прикрыла глаза и сказала негромко: — Иди, Генри, завтра поговорим. Бауэрс вышел из кабинета, быстро надевая куртку. Завтра они поговорят, знает он, как это будет. Опять назовут его проблемным, заведут разговоры про химиотерапию. Хотят так добить побыстрее, сукины дети. — Генри. Эй, Генри! Виктор нёсся по коридору, постоянно через плечо оглядываясь, руки у него были набиты прозрачными пакетиками с лекарствами-таблетками. Бауэрс пройти мимо хотел, но внимание привлекло огромное количество разноцветных пилюлек. — Какого хуя? Откуда у тебя… Белобрысый будто аптеку вынес. Бауэрс всё пытался рассмотреть названия сквозь целлофан, но Виктор постоянно вздрагивал. — Не сейчас. Крисс резко повернулся, чуть не выронив все пакеты. — Я тебе всё объясню, только прикрой меня. Сюда врач идёт, скажи ему, что ты меня не видел сегодня, вообще не видел. Генри переводит взгляд от взъерошенного Вика к упаковкам и обратно. Крисс смешно волнуется. — Ты спиздил эти таблетки. Он говорит громче, чем нужно, и хитро щурится. Виктора будто током бьёт, даже волосы вздымаются. — Тише, умоляю. Прикрой меня, и… я поделюсь с тобой чем-нибудь. У блондинчика сердце в пятки уходит, когда слышится голос из коридора, всё ближе и ближе. — Морфин. Болеутоляющие. Если говорить точнее — наркотик. Избавит от боли и чувства собственного тела. Эйфорическая тишина. Издалека доносятся шаги, Вик панически обводит каждый угол и умоляюще смотрит на Генри. — В туалете спрячься, я прикрою. Дальше Бауэрса встречает местный врач, Генри плетёт, что Виктора «сегодня вообще не видел», а из посетителей центра он последний остался.

***

— Чё-ё-ёрт, мужик, я перед тобой в долгу. Они выходят через главный вход, когда горизонт пуст. Виктор запихивает «добычу» в сумку, а Генри невзначай по сторонам оглядывается. — Морфин гони, и мы в расчёте. Крисс передаёт ему упаковку с несколькими ампулами, слишком долго сжимая её в руке. Генри забирает сам, не поднимая головы. — Только будь осторожен с дозой, может быть очень плохо. Бауэрс успел глаза закатить, хотел хлопнуть Вика по плечу со старым добрым «Не ссы, сам справлюсь», но громкий голос прервал: — Эй, девочки, наркотиками балуемся? Я тоже хочу! Хокстеттер вышел со стороны чёрного хода. Этот парень точно подрабатывает ниндзя. Он подходил к ребяткам, чуть вскинув голову, норовя посмотреть, что Генри так быстро спрятал в карман куртки. — Да замолчи ты, идиот! Виктор шипит, словно кошка. Патрик лыбится шире. Какие же идиоты. — Что ты тут вообще делаешь? Все уже ушли. Крисс его явно не знает, иначе не задавал бы глупых вопросов. — А вы не все, что ли? Сами что забыли? Аптеку грабите? Патрик потянулся к карману Бауэрса, как раз в том лежали колбочки с морфином. Генри уже собирался вывернуть его блядское запястье, но мимо них проскочило нечто большое и тёмное. — Какого хрена? Крисс аж рот приоткрыл, указывая пальцем на крупного парня, который пытался спрятаться за большим мусорным контейнером. Реджи. — Не говорите, что я здесь! Они идут за мной! Хаггинс затаился за заляпанной «спинкой», пока Генри и Вик непонимающе переглядывались, а Патрик чуть не согнулся от смеха. Стало не так весело, когда из-за прозрачных дверей больницы показались встревоженные фигуры врачей. — Да вы, блядь, издеваетесь надо мной. Бауэрс закатил глаза, пряча ампулы поглубже в карман. Вик медленно отодвинул сумку за спину, следя за приближающимися. Хокстеттер же помахал белым халатам, почти добродушно. — Ребят, не видели здесь парня, вашего возраста? Реджинальд Хаггинс.

***

Они отделались от назойливых вопросов, спасая шкуру Хаггинса. Разговор сам собой завязался, в ходе которого все четверо пришли к единственному правильному решению: напиться. «Бар толстой собаки» — одно из самых непопулярных мест города. Работает от заката до рассвета и пускает всех, от дальнобойщиков до шлюх. От работяг до полудохлой шпаны. — То есть ты свинтил из больницы, а доктора с медсестричками в погоню? Мне нравится. Это круто, Ре-ре… бля. Хокстеттер пытался вальяжно произнести полное имя Хаггинса, но так из себя его и не вытянул. Реджи одобрительно поднял ладонь, смотря на новоявленного друга. — Можно просто Белч. Патрик вопросительно изогнул бровь, но кивнул, не спрашивая. Он сидел рядом с Виком, постоянно задевая его локтем. Хаггинс на расстоянии вытянутой руки, слева от Крисса. Они расположились в центре небольшого зала, в окружении стариков с жилистыми руками и напомаженных женщин за сорок. На столе по несколько бутылок пива: коричневые, зелёные, жёлтые. Самые дешёвые, в голову бьёт быстро. Генри чуть подальше от Реджи, прямо напротив Хокстеттера, если бы он захотел поставить ногу между его колен, то мог бы сделать это без особых усилий. — Слушай, а пневмонией же можно через рот заразиться. Виктор настороженно прищурился на Белча. Патрик громко усмехнулся, расплёскивая пиво, и посмотрел на Крисса. — Так вы не соситесь. Хокстеттер развёл руками, и Вик пнул его, задев ножку стола. Бутылки коротко вздрогнули, а Хаггинс повернул голову к блондину. — Да, но шанс маленький, а если я начну кашлять и… эти, как их там, микробы! Попадут в воздух, то тогда шансов заболеть больше. Виктор рассеянно кивнул. Генри, сидевший до этого молча, встрепенулся, глупо ухмыльнувшись. — Короче, мужик, не дыши. Смех наслаивался друг на друга, заглушая рокот бара. Генри пригубил из бутылки, в горле приятно жгло, тепло раскрывалось где-то в груди. Стрелки часов мирно тикали над барной стойкой, ботинки прилипали к полу. Патрик травил шутки, периодически заливаясь смехом от того, что в его голове звучало дико смешно. Остальные поочерёдно затыкали его, когда незакрывающийся рот выдавал что-то совсем мерзкое или жуткое. Хаггинс обмолвился, что он в больнице уже несколько месяцев и заняться совершенно нечем. Из-за обилия людей, смешанных с лекарствами, даже подрочить нормально нельзя. Пат сказал, что он без дрочки бы умер, наверное. — Мужик, ты мерзкий. Виктор поморщился, глядя на оголённые зубы Хокстеттера. Блондиночку развезло, как школьницу на выпускном, оно и неудивительно. Криссу, с его разрастающейся дырой в животе, пить запрещалось куда строже, чем остальным. В какой-то момент, когда щёки Реджи довольно краснели, Хокстеттер вертел зажигалку между пальцами, а Генри наконец расслабленно облокотился на спинку стула, Виктор опустил голову на сгиб локтя. Хаггинс первым заметил, попытался растормошить, толкнув в бок. Крисс только головой покрутил, пробурчав, что мать расстроится, увидев его пьяным. Отца, как позже оказалось, у белобрысого не было. Умер от рака желудка, когда Крисс ещё мелким был. Генри слезливый трёп не прельщал. Их стол затих, посерел, только Патрику было всё равно. Бауэрс задержал взгляд на желтоватых лампочках, дешёвых таких, что жужжали от напряжения. Голову вело от хмеля, Генри придвинулся ближе к столу, громко цокнув языком. — Слушайте, а вы не заебались? Жить в этой дыре, видеть злоебучие рожи докторов и подыхать не от блядского рака, а от скуки. Белч на это как-то грустно опустил веки, а Крисс, наоборот, поднял мутноватый взгляд на Бауэрса и прошипел: — Генри, не вгоняй в депрессию. Или у тебя есть идеи, как провести это время лучше? Бауэрс, прилично поддатый, нахмурился и шлёпнул ладонью по столу, что соседние столики обернулись. — Сбежать. Залечь где-нибудь, достать бабла и свалить из этой помойки. Генри наклонился ближе к тройке, что молча слушала его, чуть напрягшись. — А как же лечение, мы тут все смертники. Хаггинс покачнулся, опёрся подбородком о ладонь, фокусируя взгляд. — Именно! Поэтому на хуй врачей, семью, всех на хуй! Бауэрс облокотился на стол и взъерошил волосы. За считанные секунду у него родился план на миллион баксов. Такая себе спиртная американская мечта. — Типа американская мечта? Патрик в сотый раз щелкнул зажигалкой и лукаво посмотрел на Генри сквозь пламя. Тот улыбнулся, как кот, сожравший канарейку, и указал пальцем на Хокстеттера. — Даже он понял. «Даже». Генри думал, что это слово было для Патрика, так же как «слишком». Так же как «уёбок». Сукин сын смотрел не отрываясь, глаза у него серые, как грязное зеркало. Генри зацепило. Бауэрс держал с Хокстеттером зрительный контакт дольше, чем с отражением в зеркале за последний месяц. Когда в глазах напротив сверкнуло нечто, проползло от дна зрачка до цветной радужки. Молния или мысль. Генри контакт разорвал, уставился на притихших Хаггинса и Крисса. — Ну, сосунки, вы с нами? Виктор сжался, словно нашкодивший малец. Редж потёр пальцами веки и покачал головой. — Не-не, идея — говно, чувак. У Хаггинса не отсутствие тяги к приключениям, просто движения тяжелеют и очень уж хочется спать. Виктор же посмотрел на часы, которых у него на руке не было. — Мы слишком пьяные, чтобы что-то делать. Крисс поднялся, споткнувшись о свой стул, и, путаясь в рукавах, надел куртку. Он выжидающе посмотрел на Реджи, пускай им было в разные стороны. — А мне пора возвращаться. Белч мог спорить на деньги, что ему скажет руководство больницы за очередной побег. Ни хуя. Мать, конечно, расстроится, отец ворчать начнёт. Но это не страшно. Генри покрутил в руках пустую бутылку, не глядя на двух трусливых «кисок», что уже собирались уходить. — Ну и идите, ссыкуны. Бауэрс кинул на прощанье, Вик с Белчем ничего не ответили, дверь визгливо открылась, выпуская наружу. Патрик придвинулся ближе, скрипя стульями. Приобнял за плечо Генри, рассматривающего зелёное стекло, украшенное следами от пальцев. — Какой у нас план? Запястье на плече прижалось ближе к шее, Бауэрс мог почувствовать грубую кожу напульсника. — Руку тебе сломать. Они потом будут идти вразвалочку, напевая хрипло и невпопад Back in Black. Закурят. Бауэрс бросит, невзначай так, что обязательно съебётся отсюда. Но пока Генри сбрасывает чужую руку с плеча.

***

Пройдёт неделя, может, две. Монотонно и однотипно. Копия копии. Жизнь — звуки задохлого принтера в печатке на окраине: проебать половину выпускного класса, потому что все смотрят на тебя. Все суки смотрят, ведь Дерри слишком мал, чтобы умереть спокойно. Посидеть на подоконнике с Виктором, пока раковые рыбёшки шныряют туда-сюда. Столкнуться совершенно случайно с Патриком. Прикурить от чужой зажигалки, ибо своя сгинула в недрах кармана. Закинуть Хаггинсу в окно сигареты или смятую пластиковую бутылку с водкой на донышке. Палата у него на втором этаже, потолки невысокие. Прицелиться поточнее — и дело в шляпе. Собраться втроём на курилке. Попиздеть не о чем, ни о чём. Поржать с того, как Редж чуть из окна не выпал, а Виктор отшатнулся, узнав, что Пати спидозник. — Чё яйчишки поджали? Не бойтесь, вы не в моём вкусе. Этот хрен на Бауэрса смотрит, долго. Оценивающе. У принтера мигает красная лампочка: врезать Патрику, послать Эдди на хуй в общей комнате, забыть принять таблетки, скрутиться на полу. А дальше машина задымилась серым, зажевала бумагу, рожая тест Роршаха.

***

Оскар мастерски кидает бутылки, всегда в цель, даже если не попал по мишени. Генри стратегически уклоняется, будто отслужил во Вьетнаме. Отец — вражеские коммуняки. Вспышка. Перегар совсем рядом, бьёт в нос до сломанной перегородки. Сухие отцовские губы двигаются с нечеловеческой жестокостью. «Почему ты не исчез, как твоя мать?!» Слышно плохо, в доме ужасные помехи. У Генри от шума голова раскалывается, а внутричерепной червь склизко ёрзает. Вспышка. Младшему Бауэрсу всегда казалось, что у Бутча крепкие кости. Невозможно пробить, сковали в американской глубинке. В башку будто нож для колки льда вставили, дёргают за рукоятку. Застрял. Генри держит отца за грудки, кажется. Что-то глухо рушится, а потом пальцев касается нечто. Тёплое и мокрое. Вспышка. Червь в голове вертится. Больно-больно-больно. Надо выдрать, вычистить это дерьмо. На руках уже не тепло, всё стекает в канализацию. Генри бежит, задыхается. В кармане адрес, необходимо вернуться домой.

***

— Генри? Боже, что случилось? На Криссе белая футболка, свисает до колен, штаны серые и огромные, Вик стоит пятками на концах ткани. Он трёт глаза, щёлкая позолоченной цепочкой, и замирает, поджимая пальцы ног. На улице адски холодно. Бауэрсу белизна по глазам режет, он глухо облокачивается на стену, сдирая плечом штукатурку. У Криссов дом серый, такой же. Холод жжёт голые руки, скребёт спину под тканью. Генри разглядывает сбитые носки сапогов, скол на сколе, края неровные, сбоку отвалился кусок кожи. — Может, позвонить кому-нибудь? Отцу? Бауэрс вскидывается, у него глаза кажутся огромными, под веками залегло красное, сосуды чертят молнии по белку. Зелёная радужка будто светится, как у животных. Виктор выглядывает из приоткрытой двери, плотно прижимаясь к острому косяку. Может, вызвать полицию? Генри смотрит за острые плечи, куда-то дальше синеющих улиц, дальше заросшего пролеска, дальше Кендускига. Куда-то за грань, где было темнее, чем здесь. Виктор превращает губы в тонкую линию, он легко касается обнажённого плеча и выдыхает с полувскриком, когда Генри хватает его за запястье и сжимает. Ничего не говорит, зрачки конвульсивно сужаются, смотрит он ошалело. У Крисса кадык дёргается, напряжение не получается сглотнуть. — Мужик, всё нормально… Стиснуть зубы, чтобы рука не дрожала, с материнской осторожностью разжать хватку. Генри даже не шелохнулся, и дыхание у него странное: тихое, но с хрипом. А на всё веко расцветает лиловый синяк, на носу красуется маленький шрам. Свежий. — Пойдём, дома никого. Вик едва касается чужой спины, подталкивает кончиками пальцев. У Генри по коже коротит ток, он вздрагивает от эфемерного присутствия и смотрит на коричневый коврик с выцветшим «Добро пожаловать». Вспышка. Виктор стучит немытыми чашками, наполняет их пеной и полощет водой. Бауэрс за его спиной сидит мертвецки тихо, тупо уставившись в паркет, на любые просьбы не реагирует, а может, вообще не слышит. Вик искренне рад, что уговорил мать уехать на пару недель, отдохнуть от города. От сына. Как диагноз свалился на него, у неё с лица сползла улыбка или была вымученной, как у ягнёнка перед бойней. Хуже, чем когда он спрашивал об отце. Она всё твердила, что Вику помогут, что всё будет хорошо. Единственный сын на это кивал, целовал её в висок и уходил. То же самое она говорила мужу, когда пацан пешком под стол ходил. Это спряталось на подкорке, с краю, сразу после ярких отцовских морщинок. Стаканы касаются стола с белой незатейливой скатертью, вода в них холодная. И выпить, и по щекам похлопать, если что. Вик толкает стекляшку ближе к Генри, нарушая осевшую тишину. Крисс думает всё-таки позвонить в полицию, но Бауэрс выныривает из мрачного ступора и хватается за стакан, стискивает, что вымытое стекло скрипит. Вода неаккуратно стекает по острому подбородку, Генри вытирает её углом ладони и смотрит на Крисса, еле заметно кивая. Они сидят в тишине, рассматривая накрахмаленную скатерть и гранёные стаканы из местного магазинчика. — У меня есть номер Патрика. Оно в тишине само вспоминается, приходит на порог непрошеным гостем. Генри спрашивает почти безоценочно: — Откуда? Голос ломается, застревает где-то в горле, слипшемся от молчания. — Он мне денег должен, поэтому дал номер. Это случилось несколько дней назад: Пат поймал его днём на курилке, выпросил пару баксов на пачку сигарет или типа того. Вик отходит достать обрывок из заднего кармана джинсов, блондин притягивает шнур домашнего телефона поближе к столу и кладёт бумажку с косыми цифрами перед собой. Бауэрс заглядывает ему под руку и недоверчиво сводит брови. — Вик, это не номер Патрика. Это Флэтс-стрит, на этой улице только забегаловки и прочая параша. Там нет жилых домов. Тембр постепенно выстраивается на обычный лад: низковатый и грубый. Крисса это успокаивает. Всё в норме. — Щас узнаем, не мог же он дать номер булочной. Вполне мог. Они знали о Патрике немного, кроме того, что дома он появляется редко и собственными стараниями заработал СПИД. Школу он, кстати, бросил до этой хуйни. Хокстеттер болтал достаточно, чтобы понять, что он конченый, но недостаточно для того, чтобы понять, в кого он такой уродился. Длинные гудки уступили сухому голосу женщины лет сорока. «Алло, прачечная слушает». Вик отклонил трубку от уха, между густых бровей пробежала складка. — Чего говорят? Бауэрс держал в руках клочок бумаги и вопросительно кивнул Виктору. Крисс помотал головой и прижался к телефону. — Эм, здрасьте, я друга ищу. Патрик Хокстеттер, может, слышали о таком? Женщина на том конце провода с таким трудом повторила имя, что Крисс уже хотел повесить трубку и скормить Хокстеттеру чёртову бумажку, когда увидит его. Но неожиданно на том конце провода послышалась возня и мужской голос, который о чём-то спорил, Вику по ушам резанул треск, будто телефон уронили на стол. В следующую секунду отозвался знакомый голос с женской руганью на фоне: — Алло, блондиночка?

***

Переулок магазинов и промышленной продукции пестрит лопнувшими фонарями да мигающими вывесками. Патрик встречает в пустом тупике с громогласным «Хэй» и светящимися в глазницах фонариками. Он ватно перебирает ногами, не спрашивает о планах и единожды хлопает в ладоши, промахиваясь обеими руками. — Как насчёт вытащить нашу толстую принцессу из башни и улететь в закат? Виктор наблюдает за ним, чуть отстраняясь при любом сближении. Долговязый придурок нездоро́во светится, говорит растянуто и медленно, голос растекается подобно маслу. Зрачки у него со здоровые диски, по бокам обрамлённые краснотой. Виктор кривится. — Ты что, обгашенный? Крисс щёлкает растаманскую тему на раз-два, хоть сам не завсегдатай подымить. Бауэрс же обращает внимание на «окрылённое» состояние Хокстеттера лишь сейчас. Генри не курил целую вечность по многим причинам. Одна из них — растущая опухоль в черепушке, а другая — ему последний раз подкинули намешанную парашу, а не траву. Пат всплёскивает руками, прикрывая глаза. В теле ощущения такие, что веки текут вдоль лица. — И-и-и приз «самый находчивый» достаётся… Вик показывает ему средний палец, а Генри тихо смеётся, отчего-то невесело. Хокстеттер ловит Бауэрса на полувзгляде, замечает на парне куртку вдвое больше себя, которую он ни разу не надевал до этого. — Хотите полетать? Патрик предлагает и достаёт из кармана пакетик с зелёной «шишкой». Сорт на глаз хер определишь, но судя по весёлости Хокса — это сатива. — Не, мужик, это плохая идея. Крисс отмахивается, ему же и без того недолго топтать грязь осталось. Незачем приближать приезд поезда, если уже лежишь на рельсах. Бауэрс другого мнения. Генри на рельсах осточертело, либо он скатится с них, либо пусть его покромсает, да побыстрее. — Хули, давай. Удиви меня. Пат одобрительно трясёт головой и садится на корточки, съезжая по грязной стене. Он сыплет буро-зелёные ошмётки осторожно, старается забить покрепче и матерится от того, что правая рука подрагивает. Генри не подходит близко, издалека наблюдает, как длинные пальцы придерживают ризлу и бумага постепенно намокает от сока. Патрик облизывает клейкую сторону, Бауэрс нежданно залипает на кончик языка.

***

Два укурка и один Виктор добрались до больницы быстро, пришлось, правда, подождать, пока Патрик с Генри прекратят ржать, как ужаленные, при виде пожарного гидранта или хотя бы перейдут на хихиканье. Пат опережает Бауэрса, подбегая к окну знакомого чахоточника. Он стучит по стеклу мелкими камушками и лихорадочно машет руками, Хаггинс появляется через минуту. — Пс-с-ст, Белчи, сбрось свои локоны. Время три часа, близится рассвет, и даже шёпот отражается криком от стен. От Патрика всё звучит как крик. Хаггинс непонимающе мотает головой и сипло переспрашивает: — Чего? Разобрать, зачем они здесь, не сможет даже сценарист тех дерьмовых программ на телевидении. Позади Хокстеттера возникают Генри и Виктор, у обоих глаза помазаны красным, но Бауэрс выглядит расхлябанным и довольным, а Крисс — невыносимо уставшим. Пат прибавляет громкость, складывая руки вокруг рта: — Сюда иди, говорю. Бауэрс за его спиной тихонько смеётся, и темноволосый подхватывает. Крисс раскачивается на пятках, тоже подумывая накуриться. Редж секундно оглядывается на спящую палату и спрашивает, вскидывая брови: — Что вы задумали? Патрик разгибается после приступа смеха и разводит руками, пьяно покачиваясь, запрокинув голову. — Американская мечта, Редж, американская мечта.