Identity

Завалиться на Нейболт было лучшей идеей. Тараканы теперь не только по кромке мозгов, но и между ботинок шныряют. Дом, огороженный расплывшимся (в улыбке) забором, принимает, как родных. Укрытый замёрзшими колосьями и плющом, с впитавшейся в почву машиной на заднем дворе. Патрик открывает дверь, в нос бьёт сыростью, крысиным помётом и шприцами перца. Усатые роятся на линии прихожей — разбегаются, резво шевеля лапками под уличным светом. — Какая ж, блядь, мерзость, — Виктор морщит нос. Оглядывает потолки с кружевами мукоровых грибов. Споры грозят залететь в глотку к таким иммунно-нестабильным идиотам, как вся четвёрка. Крисса передёргивает, он кашляет, прикрываясь кулаком. — Не вороти носик, Белоснежка. — Патрик проходит в гостиную, пол под его ногами прогибается, аккомпанируя. Диван кашляет пылью с визгливым скрипом, Хокстеттер указывает на два кресла. Откидывается на спинку, смахивая волосы с лица. Восседает, подобно древнеегипетскому фараону в окружении барельефов и орнаментов. — А что мы тут вообще делаем? — Белч остаётся стоять, рассматривать облезлые стены, мусор из банок колы, упаковок от чипсов и пачек из-под гондонов. От дворцов сохранились лишь несущие стены, пресловутые колонны в форме растений и позолота. Не зря же они строились на манер усыпальниц. — Это мой замок, Хагги, перекантуемся здесь ночь. Белч в ответ кивает, затем жмурится, потирая веки. Они все подбиты огоньками ночных витрин, пустых парковок — ночное рандеву приносит двоим отходняк после травки. Слабый, депрессивненький, впрочем, если спрашивать Патрика — разницы никакой, ему любая вода по колено. Если Генри, то у него мерзковато пищит в правом ухе. Реджи же считает трещинки — курить зелень отказался, сказал, мол, настроение не то. Виктор, изначально шедший, куда ноги тащили и «друзья» новоявленные, зевает. Отклоняется на спинку дивана, недалеко от руки Патрика. — Похуй уже, я готов поспать и стоя, — Крисс вытягивает ноги. Генри осматривается. Здесь практически никаких вещей, намекающих на прежних хозяев: подсвечники с тупыми краями, лестница с круглыми отростками на перилах, вставшие часы в углу, между выбитым окном и стеной. Плесень. Чёрная, растянувшаяся, подобно длинной кошке вдоль всего потолка. В древности такой дом бы сожгли. Бауэрс трёт рукой разбитое зеркало над комодом без ножки. Вспоминает столешницу на своей кухне и отчего-то ёжится.       У неё были охренеть какие острые углы. Помойка похуже отцовской дыры. Аж смешно. Этакое лукошко с четырьмя крысёнышами, никому не упавшими, с розовыми носами. Прям как в сказке: один серый, другой белый, третий чёрный, а четвёртому хочется отлить. — Ты куда? — Виктор выглядывает из-под спинки кресла, его глаза расплываются вдалеке, подобно огням встречного автомобиля. Пружины скрипят на манер тормозов, когда Патрик приподнимается. Генри чуть оборачивается, держа ручку входной двери. — Ссать, гений. Собирается глотнуть воздуха. Езжай в центр города. Генри бы с удовольствием вышел из себя, если б мог. Голос Хокстеттера звучит хрипловато — успел наораться «Livin’ on a Prayer», пока шёл, покачиваясь из стороны в сторону. — Туалет есть наверху. Рабочий. И свет тоже есть, надо только генератор подёргать, он на чердаке, — Пат говорит, не поднимая башку со спинки. Крисс смотрит на него, чуть покосившись. — Как так? — Виктор разбирался в коммуналке похлеще любого холостяка: со смерти отца начал вести счета, хранить чеки и самостоятельно чистил сифон под раковиной. — Дом явно заброшенный, его должны были отключить, — между густых бровей бежит складка. Патрик наблюдает за этим со смешком. Крисси бы расслабиться, а то шеей неуверенно вертит — миофасциальный синдром налицо. — Ладно, развлекайтесь. — Бауэрс на секунду представляет, как ступень трескается пополам, пронзая ему ногу. А сколько крови будет? Хокстеттер косит глаз, провожая спину Генри, будто лизнув мороженое кончиком языка.       Так или иначе я найду тебя. Бауэрс не то чтобы замечает. Так, подглядывает, как эсэсэровский агент под прикрытием. Патрик перекатывает голову на другую сторону, заключая: — Такое бывает, когда дом существует на бумаге. Его голос звучит обрывками школьной тетрадки по математике. Генри такую во втором классе сжёг и больше не заводил. — Электричество есть, еду достанем, воду тоже. Что ещё нужно для счастья? Ступени прогибаются под ногами, третья посередине уже переломана. Бауэрс хмыкает. Что нужно для счастья? Пара здоровых мозгов и лёгких с желудком в придачу, ну а про всю иммунку вопрошать слишком жирно. Да Генри бы и не заскулил. Гордый вроде как. Туалет находится в самом углу. Маленький, ржавый, с грибком оттенками камуфляж, олива, горчица и виридан. Генри брезгливостью не отличался, а при взгляде вокруг всё равно становилось, хоть не мерзко, но грустно.       Ты свинья, Бауэрс. Он возвращается, минуя голые стены: на них тонкие полоски обоев, будто лапша, навешанная на уши.       Что глаз опухший? Упал, а тебе чё? Дерево, потемневшее с тысячами трещин, жрёт пространство с мошкарой, закусывая пылью. Щас пацан до стены дотронется — она разинется, сжирая и его. Не поперхнётся, подобно толстяку, уминающему бургер.       Жри богатых. Хокстеттер с Криссом всё так же сидят на диване, Белч опирается на кресло-качалку, обитую блевотным узором из роз. Патрик рассказывает про «бумажные дома». — Ошибка в доках, грубо говоря. Хозяева померли, наследников нет, дом долгое время не могут продать. В итоге он переходит в собственность государства, которое должно дать ему новую жизнь или снести к хуям. Генри слушает помалкивая, аккурат переводя взгляд со стен на Хаггинса, затем к полу, к Криссу, к лестнице, к Патрику. Это место похоже на дырку посередь лысины или проплешину у кота. «Не трогай его, он больной». — Но этим заниматься запарно, поэтому домик стоит, но из-за какой-нибудь ошибки его не снимают с обеспечения. Или же хозяева свалили отсюда не так давно и «отключить» его пока не успели. Короче, хуёво люди работают. Из-за этого дом на бумаге числится жилым или типа того. В любом случае на самом деле он стоит и гниёт. Крисс спрашивает, откуда Патрик об этом знает, тот отвечает, что Белоснежке надо чаще выходить из замка, тогда и реальный мир не покажется таким уж сказочным. Бауэрс замечает, как Редж зажимает рот ладонью, сдерживая дерущий кашель. Генри отворачивается, думая о бездомных кошках. — Как вообще можно не проследить за такой махиной? — Крисс оглядывает пространство, Патрик фыркает, подобно лисице. — Есть «махины» посерьёзнее, которые стоят где-нибудь в Сибири, никому не упавшие, но с электричеством. Генри смотрит им под ноги — никак не может выкинуть из головы бесхвостого кота, ошивавшегося возле мусорных баков кинотеатра «Бижу». Пока однажды его не сбил фургон одного из братьев Трекер. Так всё и выходит, да? Больные дворовые коты, ненужные воины помоек. Не подкармливай, обходи стороной.       Лучше б ты исчез, как твоя мамаша. Так в захудалых городишках кошек ещё и не отлавливают. Ждут, пока остальных паразитами позаражают. — Какой же ты бесячий, — Крисс закатывает глаза.

***

Когда «девочки» заканчивают чесать языками, умотанные угаром ночи, Белч падает прямо в синее кресло, разбухшее и разваренное временем. Хаггинс трёт височную долю, как бывалый хирург, — сосредотачивается перед отправкой к Морфею на кушетку. Виктор устраивается на диване, ёрзает тощим задом по подушкам. Он, считай, пушинка — пружины не скрипят. Наверное, даже в спину врезаться не будут. Из «кроватей» остаётся кресло-качалка, похожая на замшелый старушечий сарафан. — Слышь, идём, — Пат зовёт, стоя на лестнице, сверху льётся тусклый ночной свет. Рабочих фонарей здесь мало. Хокстеттер приводит на второй этаж, где поменьше хлама: только иссохшая паутина, печально свисающая к полу. Даже пауки уползли куда потеплее. За дверью — последняя справа — спальня. Каморка. Большую часть занимает кровать, ставшая практически вплотную к двери, напротив шкаф — «худой» и серый. По форме напоминает скворечник, который Грета Кин сделала в начальной школе. Бауэрс его опрокинул с дерева — разбил вдребезги. Случайно, красовался перед сворой, как хорошо умеет лазать по деревьям. Кин тогда плакала на заднем дворе, но Генри извиниться так и не подошёл. Матрас под весом прогибается, Патрик стучит по месту рядом с собой. Его макушка двоится в зеркальной трещине над кроватью. Чувствуй себя как дома, Генри. — С хуя ли я буду с тобой дрыхнуть? — Бауэрс застревает в дверях, оскалившись исподлобья. В голове потихоньку оживают червяки, Генри хочет не думать о таблетках, которых нет. Косяк был бы сейчас кстати. — С того, что это самая тёплая комната, — Патти «землится» на кровати, потираясь спиной. — Ёбаный педик, — выталкивает языком сквозь зубы, пока по щекам желваки гуляют. Хокстеттеру бы поберечь то живое, что в организме осталось. «Педик» усмехается, считай, дразнит. — Я больше люблю сверху. — Толстый язык проезжается по верхней губе — обладатель обожает игры, ибо всё остальное либо скучное до чёртиков, либо не заслуживающее внимания. А Бауэрс игры недолюбливает. Разве что те, где нужно догнать или спрятаться. В детстве докой был, забираясь под кровать от отца. Правда, Бутч соперник шибко хороший. Быстро приноровился вытаскивать за шкирку. — Спизданёшь чёт ещё — я тебя придушу нахуй. — Шальные глазёнки напротив заставляют кулаки сжаться. Генри хочется выколупать их из черепа. Достать до зубастой морды в два счёта. Ножика не хватает. Будущей «жертве» хватает всего, не жалуется, только кривит пухлые губы и сверкает камнями в глазницах. — Оу, я люблю злых сучек, — Патрик облизывается, Генри не считает до десяти. Наваливается, хватая за грудки. Другой бы сказал, что сердце в пятки ушло, но Хокстеттер хихикает. Мерзкнько, по-гиеньи. Бауэрс рычит, что уебёт его об стену. Затылком, пока дырка не появится размером с палец. У Генри на горле цепь натягивается, рвёт строгий ошейник — напоминает о сугробах и выбитых костях. — Убью тебя, сука, — практически рот в рот. Они прижимаются ширинка к ширинке. Глядишь, ремни сцепятся пряжками, а хозяева — зубами. Генри липкую морду ладонью закрывает. Давит, а этот разевает пасть, вылизывает шершавость кожи, насколько расстояние позволяет. Патрику комфортно, если бы Генри ещё ноги шире раздвинул… — Фу, блядь! — Тот, что почувствительнее, отскакивает, как ошпаренный, руку вытирает о сальные простыни. Смотрит ошарашенно, с ненавистью, мол, «я таким, как ты, стать не хочу!». — Не боись, говорил же, что через слюну не заразишься, — он гогочет, распластавшись на матрасе. — Надеюсь, ты в муках сдохнешь, блядь. — Бауэрс встаёт с пола, пинает кровать. Последний раз так надувал щёки, когда мама лишила любимых Wagon Wheels. — Ты мне тоже нравишься, — Патрик кидает вслед, приподнявшись, Бауэрс показывает ему средний палец. Лучше уж на полу скрутиться, чем под бочком у камикадзе с кривой улыбочкой.       Я создан для того, чтобы любить тебя, детка. Он открывает дверь поближе к лестнице: просторно, здоровое окно с синими занавесками визуально удлиняет пространство. Кровать одноместная. Генри ложится, закрывая голову руками. В черепушке надоедливо пульсирует.       Зачем ты вообще родился? Сучий сын…

***

Рука, если верить статьям из научных журналов, которые покоились на стойках больничной регистрации, могла атрофироваться. Особенно когда на тебя навалился такой здоровый детина, как Лось. Они с Генри решили съехать с заснеженного склона прямиком в Кендускиг, оседлав железные ящики из-под мороженого, которые стащили у подслеповатого старика Уолберга. Зимой реку покрывал толстый след льда — настолько, что местным рыбакам приходилось битый час вырезать лунки. — Блядский боже… Скатились с грохотом, Генри впечатался в лёд носом, перекувырнулся — успел губы сжать, как на его правую руку навалились. Лось вопил, обливаясь слезами, щёки у него покраснели на манер светофора. — Я сломал палец! Я сломал палец! У Генри пот с растаявшим снегом стекал вдоль висков, короткие волосы на затылке примерзали ко льду, а рука стремительно отделялась от тела. — Блядь, встань с меня, идиот! Веки липкие, разлепляются в зенки нехотя, словно он отрубился, намазанный по лбу собственной кровью. Подобное учудил в десять лет: зарвался на старшего, бритого, с белыми шнурками. Морда у него была — без слёз не взглянешь. Он кинул Генри басистое «мелкий педик», за ярко-розовую куртку с ширококрылым орлом во всю спину. В детстве Бауэрс таскал её во все сезоны. Зимой согревала его тонюсенький свитер, прикрывая кляксы синяков на спине. Генри в ответ назвал его «коммунистической свиньёй», не особо разбирая, что это такое, но на удар по рёбрам стальным носком хватило. Дальше его повалили в снег, отбивая сапогами, подобно куску мяса, прежде чем кинуть на журчащую сковороду. Генри выкрикивал ругательства, булькая и задыхаясь, — впопыхах не закрыл голову руками. У него потом ещё год перед сном мелькала ребристая подошва в нескольких сантиметрах от лица. Генри очнулся в снегу, украшенном розовыми разводами, словно кто-то опустил баночку акварели в воду. Над ним возвышались взрослые, погаркивая на погоду и глупых детей. Он посмотрел на них с пять секунд, а когда женщина в большой меховой шапке окликнула его, отключился. Очнулся в госпитале с шипучим фонариком на зрачке. «Да уж, мистер Бауэрс, часто вы к нам заглядываете». Доктор Лумис сказал, что зимой мальчишке поберечься бы, а то в следующий раз замёрзнет до смерти. Генри буркнул под нос «сам разберусь». В самом деле, сегодня же легко отделался: сотрясением и покосым шрамом с левой стороны черепа. Если подлезть, то увидишь выпуклую дорожку под волосами. Первоначально обновка жутко болела, но Генри помалкивал, даже несмотря на бинты, врезающиеся в мякоть под подбородком. Старая медсестра с жилистыми руками тогда назвала его «настоящим бойцом» и дала лимонную карамель. Кислятина мальчишке не нравилась, но конфету съел с ютящимся удовольствием, протекающим от женских рук, приглаживающих бинты. — Ты говоришь во сне, знал об этом? Патрик сидел у ног. Темнота увязала в скульптурных складках его лица, обступала зрачки, подобно стае шакалов. Генри поморщился, уже не так тепло, как от лимонной карамели. Здесь перекатывать по языку, ловить зубами — не хотелось. — Пошёл на хуй, Хокстеттер. Здесь хотелось трамадола с парацетамолом от немоты в конечностях. Бауэрс перевалил себя на бок, затем поднялся, выставляя руку и хватая тумбочку, словно захлёбывается в Нейболтской темноте. Патрик шарит в кармане, его острый локоть выпирает и колет Генри в ребро, как грёбаный рыболовный крючок. Зажигалка лязгает, пламя тянется высоко, Хокстеттер смачивает пальцы — пытается затушить его, как спичечное. Затем дёргает кистью, защёлкивая крышку, и проделывает всё то же самое. Генри растирает лицо в ладонях — его мучает сушняк, хочется почистить зубы, а то в глотке встал вкус талого снега. — Ты говорил с ними? Ему приходится напрягать извилины, скрипящие на манер двери в кабинете директора. «Давно в этой школе не было таких малолетних подонков, как ты». Что было перед тем, как он уснул, вспоминается с трудом, за исключением момента, когда они с Патриком надрывали животы от вида пожарного гидранта. С ебучим Патриком. — Да, они не в восторге, но убедить будет легко. Хокстеттер унимает свою руку, сощурив глаз на огонь — Генри так выглядит объятым пламенем Суртом с нахмуренными стрелками бровей. Они с Патриком пока шарили ногами по промзоне, после того как накидались в «Толстой собаке», сговорились. Не на ограбление банка, но на то, что свалят в Бангор, а оттуда — до Вегаса. Белч с Виктором вписались в план, как подъельники и вкладчики. Они правда об этом пока не знали. Когда Генри грохнулся спиной на траву возле дома Коркоранов, где никто уже не жил после того, как отец прикончил двух сыновей. Ему казалось отличной идеей найти место, достать денег. Уехать, пока его голова не взорвалась. Тогда же ему казалось отличной идеей боднуть Хокстеттера в скулу и сказать, что он похож на Брендона Ли. — С чего взял, что они так просто согласятся? Трава той ночью на ощупь — мягкая и тёплая. Несмотря на то что утром Генри ломило поясницу, а ходить прямо было сложнее, чем обычно. Пускай. Бауэрс всё равно об этом не помнит. В отделе, отвечающем за память, осталась только зеленоватая мякоть и фраза Патрика про лучистые казино. Хокстеттер хмыкает. Зажигалка съедает огонёк, пованивает газом. Он поворачивает голову, и тьма вновь фактурно обступает его лицо. — Просто им нечего терять.

***

Генри и Патрик притаскивают по четыре пончика, истекающих жиром. Сахар на верхушках намок — лежит кусками, будто комки в манной каше. Но чего ещё можно ожидать от магазинчика «Всё за доллар». — Короче, девочки, тема такая: живём тут. Генри бегло поглядывает на Белча, затем отпивает из бутылки с водой. Процентов на сорок хлорка, если по вкусу. Хотя они с Хокстеттером стащили бутыль с заправки — вряд ли там наливают из-под крана. — За нами хвост будет, — Вик крутит шеей, позвонки похрустывают вместе с плечами. — Какой хвост, Крисси? Мы ж нахуй никому не упали, — Патрик смотрит на него, склонив голову, а-ля «не мели хуйни, лапушек, ты не такой важный, как думаешь». Вик качает головой, делает из бутылки, которую взял у Генри, два больших глотка. — У меня мать через несколько недель домой возвращается, ей я упал, — Виктору нравится думать, что он нужен кому-то. В этой компании такое на вес золота. Крисс поначалу надеялся, что Редж такой же, местами обласканный. А ни хуя — его, если глубже копнуть, мамочка с папочкой похоронили давно. — Ну, тогда и напряжёшься, щас-то чё жопу рвать? — Хокстеттер находит мятую сигарету в кармане. Расправляет кончик и выуживает зажигалку. — Из-за меня могут кипеш поднять, но как я уходил — никто не видел. — Белч ждёт, пока Генри, цепанувший дозу никотина, докурит и передаст дальше. Сигареты у них в дефиците. Хаггинса, кажется, сложившаяся ситуация устраивает. Он как здоровый воздушный змей — ждёт попутного ветра. — А родители? — Виктор внимательно смотрит на то, как горит табак внутри мятой бумаги. — Переживут, наверное… я ж не навсегда, — Редж кривится, сплёвывает справа от себя. Он поправляет поясную сумку — в ней обезболивающие, которое он чудом выпросил у медсестры. Иногда хорошее поведение приносит плоды. Крисс не парирует, кивает, но пожимает плечами колко: мол, попробуем. Звучит, конечно, хреново. — Решено, братцы кролики, — Бауэрс приканчивает последние тяжки. Мимолётом хмурит брови, но никто не замечает. Виктор складывает руки на ляжках, чёлка сползает к носу. Хаггинс смотрит на пачки от чипсов, банки колы, затем на Хокстеттера, слизывающего глазурь с верхушки пончика, и вновь на упаковки.

***

Единственным минусом дома, за исключением крысиного помёта и проваливающихся досок, был газ. Его отсутствие. Хокстеттер с Криссом сторговались на ближайшей бензоколонке на один баллон, можно сказать, вообще даром забрали. Мужичок в жёлтой бандане на замасленном лбу даже рад был отдать, всё говорил, что Крисс напоминает ему внука. Пока они тащили эту дуру на окраину, успели продрогнуть от пота — бандура то и дело накренялась, тележка под ней юлила вдоль дороги, а ветер щёлкал по корпусу, будто клоун по детскому носу. Зато Хокстеттер заметил, что Вики не конченый слабак, каким показался сперва. — Пиздец, это ж ещё устанавливать, — Пат смахнул пот со лба, посматривая на кухонную плиту. Виктор опирался на баллон, переводя дыхание, а когда поднял голову, тут же опустил обратно, трактуя на выдохе: — Я знаю как. Это несложно. Они подтащили свою «алюминиевую подружку» поближе. Крисс проверил старый шланг, прикрученный к трубе. Повертел, постарался ощупать на предмет мелких сколов. Поприятней было бы трогать девушку с длинными волосами или на худой конец мягкую шерсть. — Он отлично сохранился. — Ага, прям как моя соседка миссис Белтон, у неё такая сочная… — Заткнись, Патрик, — Крисс скривился, почему-то представив на месте Белтон свою мать. И что такой, как Хокстеттер, рассуждает о том, как трахнет её. Блевать потянуло похлеще, чем от экспериментальных препаратов.       Только все сразу не принимай, хорошо? — Давай просто покончим с этим, — Вик прикрепил шланг к бочке, повернул вентиль, покряхтывая. Затем опёрся животом о гарнитур, чтобы повертеть кран уже на кухонной трубе. Попробовал зажечь конфорку, та пощёлкала, но даже газом не пахнуло. — Ладно, ща… — Он бубнил себе под нос, крутил маленький ржавый кран. Патрик посмотрел на Крисса, укрытого белёсыми волосами, подобно козырьку крыши снегом, затем глянул на печальные конфорки. Подкрался, пока блондинчик закручивал до упора. Крутанул одну из ручек наугад и поднёс зажигалку. В детстве он так же играл со спичками. — Блядь! — Вик отскочил, пламя успело высунуть язык на низ живота. — Блядь! Ты меня чуть не спалил! — Он отряхнул несуществующие искры, зло глянув на Патрика. Тот же закрыл газ, пряча зажигалку в задний карман. — «Палят» за дрочкой в школьном туалете, — Пат взял паузу, заглядывая Вику в глаза. Этот может и всю хату спалить. Дай только повод, дорогуша. — Да пошёл ты на хуй, — блондиночка кривится, обходя полукругом. Хокстеттер посылает воздушный поцелуй, а Виктор ему — средний палец.

***

Генри и Редж запихивают сухой паёк под куртки, из магазина выходят, пока кассы заняты толпящимися покупателями. Топают вдоль дороги, минуя мусорные баки, пошуркивая пакетами. Радости от них никакой, но жрать хочется. А при условии, что у Хаггинса денег вообще по нулям, — ребятки, в принципе, аристократы. Генри измеряет вес пакета в руке, встречные машины мелькают на периферии, подобно косяку рыб, — блестящая, однородная масса, переливающаяся от синего к серому. Рыба, говорят, не мясо. А Генри хотелось бы старой доброй говядины. Проходя мимо мясной лавки, чуть слюной не брызнул аж. Когда ты в бегах, комфорт не является целью, но жрать всё равно охота. Устраивать набеги на продуктовый — звучит как отличная мысль. Патрик к тому же в красках расписал схему глобальных «обносов» местных ларьков. На войне как на войне, чё уж. Вики же обмолвился, что потолкует со знакомым хмырём за непыльную работенку. Когда точно — не соизволил объяснить, но бурчание в животе и спаньё без пухового одеяльца должны подтолкнуть. Цыганята местного разлива обустраивают гнездилище оперативно. Только необходимое: газ, снасти, две литровые бутылки воды, ибо в кране течёт прямиком из унитаза в блядушнике на Фитч-стрит. Они ставят «добычу» на стол, который начинает выглядеть ещё скуднее, чем до этого. Генри говорит, что надо заключить пари, от чего они сдохнут быстрее: рака или голода. Остальные бы уже ставки сделали в виде зажигалки и подгнившей пломбы на зубе, но Вик выручает. Приносит четыре спальных мешка, консервов, четыре пачки сигарет, на большее уже не хватает. — На хуй твои консервы, лучше б экседрин взял или пива хотя бы, — Генри без колёс гол как сокол, башка раскалывается, но почему-то до одури хочется курить. Бауэрс сидит на диване, покручивая банку тушёнки в руках. Над бровью колотится крохотным молоточком. Тук-тук-тук. Прямо в болевую точку, что глаз начинает нервно зудеть. Виктор опирается на кушетку, «свинина в собственном соку» подмигивает ему румяным поросёнком с обложки, парниша же смотрит равнодушно — его и так тошнит всё время, а при виде еды — раз в сто сильнее. — Я зайду к себе домой. Возьму аптечку, у меня много рецептурных таблеток. Может, чего ещё полезного захвачу и вернусь, — Виктор выдыхает, прикидывая, сколько сможет унести на своих двоих. — Может, мы поможем? — Реджи теребит завязки на толстовке и приподнимает бровь. — Не, не надо, у меня район людный. Я лучше сам. — Вик хлопает по карманам, отступая к двери. — Ты, главное, не потеряйся, золотце, — Хокстеттер смотрит на него так, будто точно уверен, что он не вернётся. Генри кивает, хватаясь за бутылку с водой. Только Хаггинс добродушно улыбается, когда Виктор открывает дверь. — Я скоро. Проводить никто не подрывается, Виктору от такого спокойнее. Он теребит ключи в складке кармана — пальцы нервные, тощие, словно лапки сенокосца. Мама с детства говорила, что у него руки пианиста, даже водила в кружок. Крисс был одним из отстающих, а когда начал преуспевать, год так на четвёртый, кружок закрылся. На этом его отношения с музыкой закончились. Вот куда-куда, а за пианино он точно не вернётся. — Отличный вечер, — Вик объявляет полумесяцу, плетётся, продолжая звенеть ключами. В голове не единой мысли, кроме бренчания в кармане. Дома он оставил шмотьё в стиральной машине, надо бы убрать.

***

На Нейболт-стрит плесневеют даже картины, что уж говорить о мебели. — Я слышал, от плесени галлюцинации… — Белч разглядывает чёрные пятна на потолке. Патрик собирает шваль с пола, не по своей инициативе — проиграл Бауэрсу в цу-е-фа. У Реджа пот блестит на лбу, он то и дело стирает его рукавом — тот выступает, подобно пятнам жира на белом воротничке. Неловко, наверное. Белчу бы стереть кашель, рвущийся с каждым прогибом в спине. Заправить в рукав толстовки кожный зуд, туда же — боль в груди и запах больничного крыла. Он уже в складки живота впитался, похоже. — Это из-за подвала, там всё затоплено. Воду не откачать, похоже, сток забился. — Патрик выгребает мусор на улицу, пока Бауэрс медитативно крутит плетёный браслет на вене. И откуда он у него вообще взялся? Лицо Белча также потеет. Генри замечает с утра, но молчит. Не то чтоб в тряпочку, просто не нанимался в мозгоправы, чтобы обсуждать симптомы скорой смерти. У самого башка раскалывается, а еда не задерживается в желудке. Пока бегал по магазинам, как домохозяйка, облевал все подворотни. Не он первый, не он последний. — Можно попробовать прочистить, — Хаггинс поворачивается к ним, глаза светятся, как у ребёнка в яслях. Генри переводит на него взгляд исподлобья.       А ну иди сюда, щенок. От Хаггинса голова болит сильнее. Какое же дерьмо. Единственное, за чем Бауэрс бы вернулся в клоповник, именуемый центральной больницей, — наркота. Легальная, выписанная по рецепту. Нальбуфин, кодеин, дексаметазон. Но вместо этого Белч смотрит своими светящимися пуговицами прямо в душу. На это хочется хрустнуть костяшками и спрятать зажигалку в кулак, как перед дракой. Иными словами — плескаться в нечистотах Нейболт-стрит глубже, чем сейчас, желания нет. — Если тебе так хочется — валяй.

***

— Слышь, курить идёшь? Может быть. Тебя устроит? Патрик нависал сверху. Высокий, костлявый, бледный-бледный во мраке комнаты. Ни дать ни взять — вендиго. Мягко сверлил своими серыми стёклышками из-под чёрных лохм. Генри бы накрыл флэшбэк с подкроватным монстром: длинноруким, с выпирающим позвоночником, лицом, как у красного черепа. Вылез прямиком из закромов родительского дома. Жаль, что у Генри монстры иные: лапы здоровые вширь, шерсть тянется от локтей. Глаза впалые, мелкие, как у крысы. Горящие, подобно клубу для черномазых в пятидесятом. — Не задавай тупые вопросы и отойди от моей кровати. Встать получается рывком, поймать вкрапления солнечных зайцев серебристого-серого-красного цвета. Щас бы носом в пол не нырнуть. — Ёбаный Виктор… — шелестит сквозь зубы, так чтоб никто не различил. Если подразумевать Патрика, то он отстукивает ритм «Sheena Is a Punk Rocker» о дверной косяк и машет пачкой сигарет в руке. Курение, говорят, приводит к раку. Они идут мимо пустующих диванов. Сегодня в доме потеплее, вернее, не так холодно. Часть разбитых окон обита тряпками и картоном. Всё вышеперечисленное прямиком с заднего двора. Не заброшка, а кладезь полезных вещиц. Пресловутый задний двор порос травой с цветками тряпок, бутылок, книг, обломков мебели. И старенького форда времён сороковых. Потерявшего намёки на изначальный цвет с лопнувшими фарами и скошенной, грустной гримасой вместо бампера. Генри с Хокстеттером присуседиваются на ступени, что проседает под задницей. Крыльцо чёрного хода узкое, кончики колен соприкасаются то и дело. Патрик чиркает зажигалкой, Бауэрс мнёт сигарету зубами — старая привычка, мерзкий скрип фильтра отвлекает от боли.       Иди сюда, грязный крысёныш. — Думаешь, он вернётся? — Патрик держит сигарету щепотью, дым мешается с паром его дыхания. Дерри обволакивал туман стоило холодам обнять «подъём в милю». В него-то Крисса и затянуло, в три часа дня. Патрик как-то говорил, что у блондиночки слишком маленькие яйца, чтобы тусоваться с такими, как они. Бауэрс на это фыркнул, закуривая четвёртую подряд. Генри ютится в куртке, подогнанной Виктором, — здоровая, темно-зелёная, на ощупь кожа натуральная, хоть и потёртая на сгибах. Пахнет мужским парфюмом, тяжёлым, мускусным. Пацаны таким не пользуются — максимум отцовским одеколоном после бритья. — Вернётся или нет — похуй, — у Бауэрса, если расспрашивать младшеклассников, пёсьи привычки в избытке, но уж точно не писклявый скулёж у двери с волнующимся хвостом.       Псина. Ты просто псина. Патрик хмыкает, огонёк на его сигарете светится, подобно аварийной кнопке. Клубы дыма плывут в раздолье травы и мусора. Дальше покошенный забор — зубчиками в гладь улицы и леса. Дремучего, с гнёздами летучих мышей и заячьими норами. Дерри отчего-то скупился на живность, никаких тебе оленьих троп, волчьего воя и охоты на лисиц. Как будто остались лишь твари, не успевшие уйти. — Даже если вернётся, то всегда сможет свалить, — Генри курит, пожёвывая фильтр зубами. Виктор, по его скромному мнению, был скользким. Не как Хокстеттер, усевшийся рядышком, — этот змея или электрический угорь. Укусит тебя и поползёт греться на солнышке. Крисс же больше напоминал рыбу. Вертлявую, бойкую, но только когда схватили. Как выпрыгнет — поплывёт вдоль течения с сородичами. Как же всё-таки хочется есть. — А ты не будешь его ловить? — Он снова выстукивает пальцами по дереву, на этот раз «Real Wild Child». Бауэрс не поворачивается, наблюдает за расплывчатой фигурой боковым зрением. — С чего бы, блядь? Он чё, Джек «Ноги», чтоб я его ловил? Раньше бы ловил, похлеще кокаиновых приходов. Тресканул бы по челюсти, чтоб зубы завибрировали. «Ты со мной, сука, либо против меня». «Ходи и оглядывайся». До пальцев дотягивается жар, Генри выпускает сизую струйку в воздух. Когда он тусовался с Гордоном и Лосем, идеология была другая: если кто-то тёрся возле, то автоматически становился не прямой собственностью, а если изъявлял желание уйти, то резко ложился на щит. — Хм, ну, знаешь, ты производишь впечатление собственника, — Патрик вполоборота. Его волосы спутались, будто корни фикуса, глаза блестят. Не так, как у Реджи. Не свет, а его отражение. Как от встречных фар, когда стоишь поперёк автострады. Тормоза заскрипят через три, два… Бауэрсу хочется вломить ему по роже. И не потому, что снова пристально облапывает лицо, грёбаный сексоголик.       Глядите, обиделся? А ты поплачь ещё. Убит? Ранен. Ублюдок царапнул по свежей корке. Генри давно уже не скалил зубы по-нормальному, всё время не то, сил нет. Все уходят на то, чтобы доползти до кровати и удержаться на вытянутых руках, когда блюёшь. Все дети прыгают вверх и готовы к работе — да пропотеть у себя в кровати, а наутро считать таблетки в пачках: раз, два, три, четыре… Лихорадка может выступать побочным эффектом от лекарств, точно так же, как ломкие ногти и волосы. Зубы, кости, черепушка. А может, пилюли просроченные, или он принял слишком много. Не рассчитал, с кем не бывает. — Протри глаза, Хокстеттер. Ты ни хрена меня не знаешь. — Он приминает окурок пальцем, подушечку щиплет — Генри встаёт быстро, хотя в затылке пробивают портной иголкой. Патрик смотрит ему в спину, скривив кончики губ. — Поверь, я знаю больше, чем ты думаешь.