Such A Perfect Day

Утром я нашел его в общей гостиной, где, изредка отрываясь на монитор лэптопа, он настраивал камеру. Несколько объективов разных размеров лежало на столике рядом. Часы не показывали еще и восьми, однако он был уже одет и практически готов к выходу - похоже, привык вставать рано и работать до завтрака. На нем была обхватывающая торс и руки белая футболка, яркая в солнечном свете и какая-то хрустко-свежая на вид. Ноздри уловили далекие ноты отдушки кондиционера, и я вдруг подумал, что если провести по ткани рукой - сначала от плеча к плечу, а потом по груди вниз, - то на ладони останется этот запах. Не на весь день, конечно. На какое-то время: пусть на полчаса или даже на несколько минут. Зато эти несколько минут можно было бы подносить руку к лицу и, втягивая носом какой-нибудь синтетический “Средиземноморский бриз”, стараться угадать его естественный запах. - Доброе утро, - Хенрик привычно улыбнулся. - Хорошо спал? - Да, спасибо. А ты? - Ага. - Здесь новые, удобные матрасы, - зачем-то проинформировал я. - Хорошего качества. В меру жесткие и одновременно не слишком. Он приглушенно фыркнул. Затем сосредоточенно свел брови, поджал губы и покивал. - Ты совершенно прав: одновременно не слишком. - И температура в номере тоже. - Не жарко и не холодно, да? - Да, не жарко и не... А давай ты просто заткнешься? - Так… кхм… Ванная свободна? Нет, там футбольная команда Лиги чемпионов. Спряталась под раковиной вместе с тренером и массажистом. Все ждут тебя не дождутся. - Тогда я по-быстрому в душ. - Давай, - он вернулся к камере. - Не заблудись там только, она все же какая-то огромная... И правда: ванная была действительно весьма внушительной. Размером не меньше спальни, с душевым углом, по вместительности не уступающим трамваю, и отдельно стоящей мраморной ванной с гидромассажем, от пола и до потолка она была забрана серыми панелями, по цвету и текстуре довольно правдоподобно имитирующими необработанный камень, и походила скорее на затерянный грот где-нибудь на острове посреди океана, чем на традиционный гостиничный санузел. Душевой угол подсвечивался по периметру, однако теперь подсветка была почти неразличимой: утренние лучи солнца свободно проникали в комнату через большое полукруглое окно, неуловимо напоминающее выход из грота, и матовыми пятнами ложились на пол. Кафель на нем, оттенком ближе к мокрому песку, постепенно переходил в крупную мозаичную гальку - из любопытства я потрогал ее ногой, поверхность была гладкая и теплая. Что и говорить, в другой раз я провел бы за водными процедурами значительно больше времени. Из огромной решетчатой панели на потолке вода лилась нежно и плавно, смешиваясь по пути с воздухом и образуя поток мягких капель, не бьющих в тело, а обтекающих его. На пульте управления, вмонтированном в стену, помимо кнопок регулирования подачи воды я нашел одну со значком музыкальной ноты. Нажал ее - и уютное шуршание струй дополнилось далекими раскатами грома, стуком капель по листве, голосами птиц. В этой замечательно полной и объемной иллюзии тропического дождя, навевающей мысли о расслаблении и медитации, я вполне мог бы остаться до полудня, да и после полудня тоже, но теперь… Теперь за дверью ждал меня он, и, черт возьми, о какой медитации можно было вести речь. Закончив, я с удовольствием растерся огромным махровым полотенцем, пригладил волосы, надел свежее белье и новую футболку. Затем почистил зубы - на столике сбоку от мойки нашлась запечатанная бутылка питьевой воды. На секунду я задумался, оставил ли ее здесь Хенрик - специально - или это был комплимент отеля, однако потом решил, что все же комплимент: с какой стати ему повсюду таскать с собой воду только для того, чтобы я смог безопасно почистить зубы. Ни с какой, это и ежу понятно. - Это ведь не последняя твоя футболка? - неожиданно поинтересовался он, когда я снова появился в гостиной. Я оглядел себя сверху вниз. - Нет, я купил пару штук, чтобы не заморачиваться со стиркой. А что, с ней что-то не так? Хенрик помотал головой и улыбнулся. - Все так. Ничего особенного, не бери в голову. Ты готов идти?.. *** На открытой террасе гостиничного ресторана мы нашли свободный столик. Утреннее солнце приятно ластилось к коже, в воздухе стоял аромат свежескошенной травы. Не успели мы усесться, как рядом возник официант в униформе. На руках у него были кипельно-белые перчатки. - Советую завтракать плотно, - Хенрик открыл меню и, сдвинув солнечные очки на нос, стал листать страницы, - сегодня праздник, и по этому случаю в городе все закрыто. - Совсем все? - Думаю, да. Если только какие-нибудь киоски. - Ладно, - я тоже взял меню. Официант тенью придвинулся на шаг ближе и приготовился принять заказ. - Мне тогда… Coffee and maybe... - Might I suggest an omelette, sir? - That actually sounds very good… I’ll have an omelette, thank you. And a croissant - whole grain, if you have those. Some butter and jam. - Strawberry and blueberry?.. - Strawberry’s fine. - Excellent. And you, sir? - Me... Раздумывая, Хенрик забавно сморщил нос и поводил им из стороны в сторону. - Me… I was going for something local… - We have a variety of Indian breakfasts, sir, - немедленно отозвался официант и тут же принялся перечислять: - We have flatbread - soft and savoury, we have puttu-kerala - that is basically a soft steamed rice cake, served with curry; we have akki roti - a thin pancake made of rice flour, chopped vegetables and spices. Mirchi vadas - very very good, sir: big green chilli peppers, stuffed with potato masala, then fried and served with green chutney and sweet tamarind chutney. Please note that it’s quite spicy though, in case you’re not into spicy food. We also serve aloo paratha… - Oh! - Хенрик заметно оживился. - I’ve tried that one before, it’s very good. - What is “aloo paratha”? - спросил я. - That is unleavened dough, sir, - пояснил официант. - We roll it with a mixture of mashed potato and spices, then cook on a frying pan, and then serve with butter, chutney or Indian pickles. It’s one of the most popular breakfast dishes throughout India, sir. - Good, I’ll have that, - заключил Хенрик, захлопывая меню. - And an americano, large. - Very well, sir. - Oh, and some milk for me, - вспомнил я. - Of course. - Cold, thank you. Если официант и удивился такой экстравагантной просьбе, то ничем себя не выдал: забрал меню, поклонился и ушел. - Как все же быстро ты схватываешь, - Хенрик хитро глянул на меня поверх очков и поиграл бровями. - Буквально молниеносно. “Господи, господи, - мысленно вздохнул я, - ну почему ты такой?.. Почему?.. Кто дал тебе право быть таким… таким...” Утренним?.. Утренним, да. Я не был уверен, можно ли охарактеризовать человека этим странным определением, но факт оставался фактом: в мире не существовало лучшей персонификации начала нового дня, если кому-то пришло бы в голову ее искать. Футболка с короткими рукавами, казавшаяся еще белее на фоне сочной, пахучей зелени свежего газона, его сложенные в ожидании завтрака руки, не слишком выпуклые, но вполне различимые мускулы на них - должно быть, от постоянного таскания аппаратуры и камер; красивые, крупные ладони с широкими запястьями и пальцы, чуть подрагивающие, словно от нетерпения, то трогающие нежно-розовые лепестки какого-то тропического цветка в маленькой стеклянной вазочке на столе, то сгибающие и разгибающие дужки очков, то негромко барабанящие по подлокотнику… … чистое голубое небо за его спиной, крупные капли воды на растениях рядом с ножкой стула... далекое гудение города… птицы в ветвях деревьев… его чуть прищуренный от солнца взгляд… улыбка… … яркая и открытая, радостная… завораживающе радостная улыбка… В нем самом - в облике, во взгляде, даже в позе! - во всем нем была какая-то невероятно притягательная новизна - ощущений, запахов, красок. Обещание “это будет прекрасный день” и обещание “как и последующие за ним” - два в одном. Вдумайтесь, много ли вы встречали людей, способных дарить такое чувство?.. Я - нет. Даже скорее... - … вчера ты торговался, сегодня заказал холодное молоко… Что завтра? Ты заговоришь на хинди? Самостоятельно пересечешь всю Индию на поезде? Заглянешь в “магазин двоюродного брата, очень хорошее качество, очень дешево”?.. С определенным, надо признать, трудом, но я все-таки поборол в себе желание поставить на стол локти, подпереть кулаком голову и, глупо лыбясь, пялиться на него дальше. Это было бы чересчур даже для такого в социальном смысле посмешища, в которое я превратился за рекордно короткий двухдневный срок. Хенрик продолжал смотреть на меня с насмешливым прищуром, и я решил прибегнуть к наилучшей тактике ухода от ответа: ответил вопросом на вопрос. - Так что это за праздник? Он фыркнул, но настаивать не стал. - Холи. - Кажется, я что-то когда-то читал... Это когда все вокруг мажут друг друга красками? - Именно. Пару лет назад я застал его в Калифорнии - было очень здорово, но здесь - это, конечно, совсем другое. - Так вот почему ты спросил про футболку!.. - Да, - он засмеялся. - Ее можно будет сразу выбросить: краска въестся повсюду, даже в швы. - А как же твоя? - Футболка? Он машинально глянул себе на грудь, пожал плечами. - Да и черт с ней, не последняя. - В общем-то, да, - согласился я. - Главное, чтобы не последняя. На террасе снова появился официант, теперь в сопровождении помощника: один нес поднос, на котором стояли тарелки, накрытые большими, то и дело вспыхивающими на солнце металлическими клошами, а другой катил тележку с кофейником, чашками и приборами, хлебной корзинкой и маленькими блюдечками с джемом и маслом. Выставив на стол посуду и уложив приборы, оба заняли места каждый рядом с нашими стульями и на молчаливый счет - за эти секунды Хенрик успел мне подмигнуть - сняли с тарелок клоши. Затем поклонились, пожелали приятного аппетита и степенно удалились. - Однако. - Такое нечасто увидишь в Норвегии, правда? - улыбаясь, спросил он. - Никогда, - я покачал головой, провожая глазами официантов, пока те не скрылись за дверями ресторана. - Такого не увидишь в Норвегии никогда. - Но иногда это приятно. Чувствуешь себя таким… особенным и выдающимся. Я потянулся к кофейнику. - Теперь я знаю, по чему буду скучать. - А я думал, по моей компании, - с показным разочарованием он выпятил губу и состроил брови домиком. Ну что ты, что за глупости!.. По твоей компании, виданное ли дело! Нет… Нет, я забуду тебя сразу, как сяду в самолет, даже не сомневайся. Или еще раньше - после рамок секьюрити. До пограничного контроля. Между рамками секьюрити и пограничным контролем - на этом участке, точно. Стану выбирать что-нибудь отвратительно дорогое и совершенно ненужное в Duty Free, а про тебя даже не вспомню. Вот так вот. Именно так!.. Я забуду тебя и никогда больше не вспомню, и никогда не стану искать в соцсетях. Не веришь?.. Напрасно: так и будет. В конце концов, отпускные увлечения тем и хороши, что не длятся долго. Четверо суток, если быть точными. Четверо суток, а потом как рукой снимает: общеизвестный факт. В одних сутках тысяча четыреста сорок минут, а в четырех сутках... - Вкусно? - Омлет? - оказывается, за то время, пока я размышлял о протяженности суток, рука сама собой отправила в рот порцию. Едва я осознал этот факт, на языке тотчас распустился шелковистый, сливочно-воздушный вкус отменно взбитых яиц. - Ммм… Да, ты знаешь, очень! Нежно и сочно… вкусно! - Держу пари, я делаю лучше. - У тебя какой-то особый рецепт? - А как же. - И какой? Секунду он смотрел на меня с той же озорной хитринкой во взгляде, словно сомневаясь, можно ли доверить мне такую ценность, а потом начал: - Берешь яйца… - … что, в общем-то, логично. - Не перебивай. - Извини. - Так вот, берешь яйца, разбиваешь их в холодную сковороду. - Именно в холодную? - Именно в холодную. Затем ставишь на самый маленький огонь… - На крохотный? - Да. Туда же добавляешь ложку сливочного масла. - Я заинтригован, - доверительно поведал я, кладя в рот очередной кусочек. - Еще бы. Затем лопаткой или спиральным венчиком… У тебя есть спиральный венчик? Я подумал. - Он такой… - Ага. - Нет. - И как же ты живешь без спирального венчика? - расширив в притворном изумлении глаза, вопросил он. - Плохо, - пожаловался я. - Очень и очень плохо. Совершенно невыносимо. Хенрик удовлетворенно хмыкнул, нацеливаясь ножом и вилкой на свой алу паратха - по виду это было похоже на сытные картофельные блины, щедро сдобренные сливочным маслом. - Зато теперь ты знаешь, что привезти домой из Индии. - Угу. Теперь-то, конечно. Так что там дальше?.. - Дальше спиральным венчиком начинаешь аккуратно взбивать, чтобы соединить белки с желтками. Добавляешь еще масла и в самом конце, - он заговорщицки понизил голос, - секретный ингредиент. - Это какой? - Я бы тебе сказал, но… - Дай угадаю. Сметану или что-то вроде того… - Крем-фреш - он чуть жирнее и менее кислый. Потом соль, немного приправы по вкусу и тоненько-тоненько нарезанный зеленый лук. Прожевав новую порцию, я заметил: - По-моему, это не совсем омлет - то, что ты описываешь. Это скорее яичница. Он пожал плечами. - Знаешь, как говорится: "Что так - что эдак". You say tom - а[эй] - to, and I say… - ... tom - а[а:] - to, - выделяя голосом “а”, я подхватил известную пословицу. - ... and I say, - многозначительно приподняв бровь, он закончил: - Fuck you! Посмотрев друг на друга, мы засмеялись. - Это отличный рецепт, а уж как он там называется… - Ты прав, - кивнул я. - А если еще добавить бекон… - Бекон нужно добавлять всегда, если есть такая возможность! - воскликнул Хенрик с энтузиазмом. - Бекон - это… В Нью-Йорке я как-то раз был в бекон-баре. Там все было или из бекона, или со вкусом бекона. - Все-все? - Все-все, включая десерты. - И как? - Трудно сказать. Я взял молочный коктейль… - С беконом?! - Со вкусом бекона, да. - Откровенно говоря, звучит отвратительно. - Да и на вкус, - он фыркнул, - тоже, знаешь… Впрочем, все остальное было очень даже ничего. Но ты прав: яичница с беконом - это идеальное сочетание. А от крем-фреш или сметаны у нее такая нежная, бархатная консистенция… И на контрасте - соленый, хрустящий бекон. Ммм… - Про сметану я слышал, - вспомнил я, - где-то по телевизору. - Наверняка. Это рецепт Гордона Рамзи. - Нет, кажется… По-моему, на NRK. - Может быть, - он пожал плечами. - А у тебя вкусно? - спросил я. - Да, очень. Хочешь попробовать? - Если только совсем чуть-чуть. Он аккуратно вытер нож о кусочек хлеба, затем отрезал ломтик и, поддерживая вилкой, переложил на мою тарелку. - Ну как? Сверху на блине была аппетитная поджаристая корочка, а внутри - воздушная начинка из картофельного пюре с какими-то пряностями. Я сделал себе мысленную пометку заказать это блюдо вечером. - Тоже очень вкусно. - Я ел что-то подобное несколько раз, - заметил он, - в том числе, и в Америке, в индийских ресторанах, но только в Индии оно такое… как надо. Как должно быть. Может, дело в муке или каком-то особом молоке или масле - не знаю. - Какой-то секретный ингредиент? - я улыбнулся. - Вроде того. Так же, как и Холи: индийский Холи - это особенный Холи. В нем есть нечто большее, чем просто яркие цвета. Какое-то иное наполнение, что ли. - А на что это было похоже в Америке? - Там… Хенрик задумчиво поболтал в воздухе вилкой. - Даже не знаю, с чем сравнить… В принципе, местами это было очень похоже на трип. - На трип? - я посмотрел на него внимательно. - На тот самый трип, о котором я думаю? - Ну да, - он пожал плечами и улыбнулся. - Мне всегда хотелось попробовать что-нибудь вроде ЛСД - понять, что имеется в виду под фразой “расширить сознание”. - И как, успешно? - Вполне. - На что это похоже? - Ну… Представь себе картину. Например, Ван Гога. - Какую? - Любую. Представил? Я наморщил лоб, с усилием вызывая в памяти подробности давнего посещения музея искусств. - Вроде. - Какую? - “Звездная ночь”. - Отлично. А теперь представь, что все в ней беспрерывно движется - в смысле, не сами изображенные предметы, а мазки внутри контуров. - Это как? - Концентрическими кругами, - он показал ножом. - Или просто плывет, как будто волнами. - Хм, - я закрыл глаза и попытался представить, - интересный эффект. - Вот примерно так это зачастую и выглядит. - И это все? - Не совсем. ЛСД - это не только то, что ты видишь, это еще и то, как ты себя ощущаешь при этом. - Как можно себя ощущать, когда все постоянно движется перед глазами? Пьяным? Хенрик улыбнулся. - Движение тебя не смущает: ты сам находишься в непрерывном движении. Клетки в тебе, атомы, нервные окончания: все движется и развивается, передает друг другу какую-то информацию. И ты это чувствуешь - каждое малейшее изменение, вплоть до роста волос. Одновременно на ментальном уровне возникает потрясающее чувство единения с планетой. Со всеми живыми и неживыми существами: с океаном, с деревьями, с камнями - со всем. - Не уверен, что хочу ощущать единение с камнями, - я покачал головой. - Знаешь, однажды мне показалось, что небо треснуло… В каком-то безотчетном ужасе я уставился на него, и он тут же поспешил меня успокоить: - Нет-нет, не как в кошмаре!.. В хорошем смысле треснуло. Будто разъехалась огромная молния - вжух!.. Планета открылась и впустила тебя. - Хм... - Ты вдруг понимаешь, насколько все в мире соединено. Связано одно с другим: ты - часть мира, а мир - часть тебя. Ты - это я… Хенрик серьезно посмотрел мне в глаза, и я мгновенно почувствовал, как к щекам приливает кровь. ... а я - это ты... - … а я - это ты. И наоборот. И снова, до бесконечности. Другими словами, ты чувствуешь себя и весь мир, нерушимую связь между вами. Разве это не здорово?.. Мне пришлось слегка прочистить горло перед тем, как ответить. - Никогда не думал, что скажу такое, но да: здорово. Он согласно кивнул. - Мне кажется, если видишь других людей как часть самого себя, то и относишься к ним лучше. Они - это ты, и их слезы - это твои слезы. Их смех - и твой тоже. Горе, радость, отчаяние, надежда - все это твои чувства, твое мироощущение. Это как если бы… Как если бы я сидел сейчас здесь и полностью понимал тебя - на все сто процентов. - Разве такое возможно? - Знал бы все, что ты думаешь, - по-прежнему без тени улыбки продолжил он. - Все, что чувствуешь в этот момент. Понимал бы - в самом полном смысле этого слова. - Угум, - все еще отчаянно краснея, я взял стакан воды и сделал несколько медленных глотков. - И достичь этого можно только с помощью ЛСД? - Не знаю, - секунду он молчал, а потом негромко засмеялся. - Наверное?.. Какая-то дополнительная стимуляция для мозга понадобится все равно. Грибы, например - здесь они, кстати, продаются практически свободно. - Правда? - Да, я видел много раз. Их используют в каких-то религиозных церемониях. Хотя… Не знаю, у кого как, но у меня эффект от них был немного другой. - Это какой? - От них я как-то… Зависал, что ли. - В смысле не мог концентрироваться на разных вещах? - Что-то в этом духе. Помню, я смотрел на светофор и не мог оторваться: красный, желтый, зеленый. Красный, желтый, зеленый. Красный... и так по кругу. - Было страшно? - спросил я. - Нет, ничего такого, - Хенрик помотал головой. - Просто бесконечная смена цветов, но ты не имеешь ничего против: это, вроде как, ход природы, и так должно быть. Или, например… Вещи превращаются в стекло, затем разбиваются, затем собираются по капле воедино, затем разбиваются снова. Раз за разом. В какой-то момент начинает казаться, что ты никогда не разорвешь этот круг, но потом это ощущение проходит. - А бэд-трипы?.. Были у тебя? Подливая себе кофе из кофейника, он кивнул. - Дважды. Один раз я не мог посмотреть на себя в зеркало. Мне казалось, что как только я это сделаю, как только увижу свое отражение, в этот же момент лицо сразу превратится в морду горгульи - знаешь, такие уродливые статуи на крышах соборов?.. Как вспомню… Нет, вот тогда было действительно не по себе. - Могу себе представить. - А другой… Я помню, что лежал на полу и держался за ножки мебели… - Боялся упасть? - Да, - он выразительно на меня глянул, - с планеты. - Это, должно быть, ужасно! - Как сказать. Там и тогда - прямо скажем, приятного мало. Но - и это положительный момент - это довольно быстро проходит. Или вообще не наступает, если соблюдать определенные условия. - Какие? - ЛСД нельзя использовать, чтобы уйти от проблем реальности, - откинувшись на спинку стула, задумчиво ответил Хенрик. - А это именно то, что я делал оба те раза. В этом и заключается, к сожалению, довольно распространенная ошибка: под действием вещества твои чувства не меняются… - Нет? - Нет. Они только усиливаются. Многократно усиливаются: ты чувствуешь все, сразу, много… Очень много!.. И если в этот момент ты ощущаешь какой-то негатив, не знаю... Грусть, тоску, вину... может быть, стыд - что-то в этом духе… Тогда все это начинает на тебя давить. - И что делать в таком случае? - Надо понимать, что все это нереально. Что твои страхи краткосрочны, что у тебя нет никакой телесной дисморфии, и твое лицо не превратится в горгулью. - Но что, если ты сам не в состоянии этого понять? - В этом-то вся и штука, - он мягко улыбнулся. - Ты должен быть либо изначально спокоен - ментально силен, что ли… Должен хотеть именно удовольствия, а не забвения - и тогда все будет хорошо. Либо - если ты не совсем в себе уверен, то лучше делать это в компании людей, которым доверяешь. Кто сможет сказать тебе: “Это не реальность, ты просто под кайфом. Держись, приятель. Все будет хорошо”. - То есть, если я буду думать, что никогда не вернусь… - Нужно, чтобы кто-то сказал тебе, что это не так. - И все? Вот так просто?! Хенрик пожал плечами. - Вряд ли можно предполагать, что так будет стопроцентно у всех, но из того, что я слышал, из моего собственного опыта… Для меня это был вполне неплохой опыт. Зачастую даже забавный, - он задорно фыркнул. - Как-то раз я долго сидел и думал по поводу временных зон. - Не мог осознать, что они есть? - Нет, это как раз мог. Скорее что-то вроде: “Подождите, что же получается: куча людей живет во вчера?.. И еще целая куча - в завтра?! Куча людей живет в будущем - как это возможно вообще?!” Я засмеялся. - Но - ты представляешь - не успел я до конца обдумать эту мысль, хоть как-то уложить ее в сознании, как вдруг пол подо мной - там был такой мелкий, старомодный паркет… наборный, что ли… так вот, он вдруг стал двигаться! - Как при землетрясении? - Скорее, как вода… Волнами. - И что ты - стал тонуть? - Нет. Просто лег и поплыл. - Поплыл? - Ага. - И что, приплыл куда-то? - Насколько я помню, нет, - посмеиваясь, Хенрик покачал головой. - Но в этом-то и прелесть ЛСД: нет конечности, итога, какой-то резкой границы. Все бесконечно: и время, и мир вокруг тебя, и ты сам… Помню, я плыл и думал: это не может быть реально. В том смысле, что никто не плавает по паркету. Это точно не может быть реальностью!.. А с другой стороны: что такое реальность? Ты, например, знаешь?.. - Реальность… Ну вот же она, - я неопределенно повел рукой, - вокруг. - Да, конечно. Но, если подумать: муха, пчела или змея - они видят реальность по-разному, и уж точно не так, как мы. Но ведь это тоже реальность, не так ли? Мушиная, пчелиная, змеиная - самая что ни на есть реальность. И чья тогда реальность более реальна?.. - Ну… - И важно ли это? - Важно ли знать, что ты не плывешь по паркету? - не выдержав, фыркнул я. - Именно! Что важнее, - Хенрик вытянул вперед левую руку ладонью вверх, - знать, что ты не можешь плыть по паркету или, - вытянул вперед правую, - или все же плыть по нему? Реальность, - он покачал их на манер весов, - или иллюзия?.. Я посмотрел на его руки и, подумав, признал: - Иногда - однозначно иллюзия. - Согласен. А ты?.. Эта твоя улыбка, смех, синее мерцание глаз… Твоя кажущаяся искренней заинтересованность?.. Те знаки, которые я читаю на твоем лице… Хотя, как знать. Есть ли они там на самом деле - как знать? Иногда мне кажется… А потом я думаю, что мне действительно только кажется. С тобой я больше ни в чем не уверен. Что же вы такое, мистер Хенрик Холм?.. Что вы на самом деле? Иллюзия или реальность? - … а однажды я забыл, как меня зовут, представляешь?! - Как это? - Вот так: намертво. Хокон?.. Херман?.. Халвар?.. Халдор?! Господи, пожалуйста, только не Халдор!.. Или какой-нибудь Харальдур - только не это!.. - Ну вспомнил же потом? - Нет, - смеясь глазами, Хенрик поджал губы и помотал головой. - Нет?! - Не успел: нашел в бумажнике права. Господи, как я обрадовался!.. Чуть не плакал от счастья! - Что не Халдор? - И не Харальдур!.. Он скорчил такую уморительную рожу, что я расхохотался прямо в чашку - пришлось спешно вытирать салфеткой нос и щеки. - В общем, если обобщить… Это был интересный опыт. Мне кажется, после этого я стал лучше понимать мир. Находить с ним связи, принимать другую точку зрения… И знаешь, еще что? - Ммм? - Я вдруг понял, что, даже если ты спишь посередине кровати и никто не занимает вторую половину - все равно: ты не один. Ты никогда не один. - Ну... Хоть что-то хорошее в запрещенных законом веществах. - Не во всех, но в некоторых - определенно, - он легко кивнул. - Просто нужно знать меру, вот и все. Знать, когда пора остановиться. - Никогда не думал об этом, - сказал я, - наркотики всегда были строгое табу… Но теперь - не знаю, может быть, что-то подобное я бы попробовал. Дернув кадыком, Хенрик проглотил остатки своего кофе. Затем облизал губы и улыбнулся: - Тебе просто надо найти правильного человека, вот и все. Такого, кому ты полностью доверяешь. *** Перед выходом он сделал странное: в фойе достал из рюкзака рулон пищевой пленки и плотно обмотал камеру вместе с объективом и нашейным ремнем. После чего протянул рулон мне. - Оберни телефон. - Ты думаешь?.. - Если планируешь его достать хотя бы раз, - уверенно кивнул Хенрик. - Как-то все это навевает подозрения, - пробормотал я, начиная отматывать пленку. - И еще кое-что. Вот, держи. - Что это? - я взял в руку тюбик какого-то женского крема и прищурился, разбирая надпись. - “Крем для очень сухой и склонной к раздражению кожи”? - Ага. - Интересно. И что дальше? Устроим спа?.. Будем красить ногти и расчесывать друг другу волосы?.. - Это было бы, конечно, чертовски увлекательно, - он засмеялся, - но, боюсь, сегодня у нас другие планы. - Слава богу. И зачем тогда?.. - Намажь немного лицо, так будет легче потом оттереть краску, когда она все же попадет на кожу. - “Когда”? Не “если”, а “когда” - я правильно понимаю?.. - Кхм… И руки тоже, особенно у локтей. - Какой ты предусмотрительный, - пробормотал я, разворачиваясь к зеркалу. Когда с приготовлениями было покончено, швейцар распахнул перед нами дверь, пожелал хорошего дня, и мы вышли на залитую солнцем улицу. - А вот этот их Холи… Договорить я не успел. В воздухе поднялось пыльное облако насыщенного бирюзового цвета, и я оказался в нем весь, полностью. От неожиданности я резко затормозил, как лошадь перед змеей, и встал, обалдело таращась сначала перед собой, а потом почему-то на руки, покрытые яркой пудрой. Тут же послышалось удаляющееся жужжание мопеда, и, медленно, будто в каком-то ступоре разворачиваясь всем корпусом на звук, я увидел, как он скрывается за поворотом. На мопеде восседали двое мальчишек лет тринадцати - перед тем, как окончательно исчезнуть из поля зрения, один из них обернулся и белозубо захохотал. Какое-то время я так и стоял столбом, не вполне понимая, что вообще произошло, и что теперь делать - вернуться ли в гостиницу и хотя бы умыться или уже оставить все, как есть. Внезапно сбоку послышался щелчок, потом еще один. Я поднял глаза и прямо перед собой увидел объектив камеры. Тут же раздался новый щелчок. И еще раз. - Но… - ошалело начал я, опять зачем-то осматривая руки и футболку в разводах, - но ведь... От души веселясь, Хенрик сделал последний кадр, затем опустил камеру и вдруг, явно пользуясь моим замешательством, сделал шаг вперед и оказался совсем близко. Медленным, плавным жестом он дотронулся до моего лба и улыбнулся: - Счастливого Холи, Тарьяй. А потом, едва я успел проглотить в мгновение подскочившее сердце и разомкнуть губы, так же плавно убрал руку: - Пойдем. *** Вокруг царил привычный буйный хаос, который теперь был похож на мощный взрыв на фабрике по производству красок. Куда бы ни простирался взгляд, повсюду в воздухе висели разноцветные облака. Под марши многочисленных оркестров - несмолкающий грохот барабанов, звон колокольчиков и пронзительный, чуть дребезжащий звук, который издавали похожие на дудки инструменты - взрослые и дети радостно разбрасывали цветной порошок, стараясь покрыть им как можно более обширное пространство и как можно большее количество народа. В воздухе парила взвесь из лилового, желтого, зеленого, перечного красного, синего, серебристого. Даже при достаточно концентрированной плотности, окончательно осесть она не успевала: вверх один за другим поднимались все новые облака, раскрашивая небо во все мыслимые и немыслимые оттенки. Дома, люди, деревья, скамейки, витрины, светофоры - все было покрыто радужной пылью, которая мгновенно опускалась на одежду и кожу, забивалась в волосы и почему-то под ногти, вылетала из-под колес автомобилей, окрашивала лужи в психоделические разводы, засыпала ступени домов и будочки уличных молелен. Мопеды, машины, грузовички доставки - их будто украшали крайне нетрезвые, но исключительно веселые авангардисты, а городские автобусы явно напоминали передвижные цыганские цирки. Порошка было так много, что временами становилось трудно дышать, однако как только его концентрация в воздухе достигала максимальной отметки, тут же, словно по мановению волшебной палочки, на украшенных цветочными гирляндами и блестящими тканями улицах начиналось всеобщее обливание подкрашенной водой. Она лилась и сверху, с балконов: какой-нибудь ребенок, высунув от усердия язык, тщательно удобрял людей внизу красками, точно овощи на грядке. Из проезжающих мимо машин, из автобусов, из-за углов домов и храмовых построек то и дело раздавались снайперские очереди, выпускаемые из водометов, из детских пластиковых пистолетов, а то и вовсе из бамбуковых трубок. Особо везучим выпадал душ из канистры, после которого бесповоротно осчастливленный долго отплевывался от розовой, бирюзовой, желтой воды и отжимал ее с одежды. Люди подходили друг к другу - смело, радостно, не опасаясь быть отвергнутыми совершенными незнакомцами, протягивали навстречу руки и всеми цветами радуги мазали друг другу лица, после чего восклицали: “Happy Holi!” и обнимались. Вокруг была музыка - все еще непривычная уху, громкая и какая-то возбужденная, но так или иначе бесповоротно заражающая атмосферой всеобщего праздника, широкого карнавала, стирающего все каждодневные рамки и ограничения. Несколько раз я видел огромные, увитые цветами качели, установленные на открытых площадях. На них рослые мужчины качали статуи разнообразных богов - боги улыбались нарисованными улыбками, и создавалось странное впечатление, что это детское удовольствие богам страшно нравится: размеренно взмывая в небо, они хохочут и кричат: “Выше, выше! Еще!..” Не заметить нас в толпе было невозможно, и я, и он - хоть уже и перемазанные краской с ног до головы, все же по-прежнему выделялись: ростом, одеждой, дорогой камерой и, как ни крути, общим видом туристов. Время от времени к нам бросались мальчишки, наперебой предлагая яркие порошки в пакетиках: - Ten rupees, sir! Only ten rupees!.. Еще у самой гостиницы я купил пару таких, развязал ярко-бирюзовый и опустил в него руку. На ощупь порошок был мягкий и гладкий. - Они достаточно натуральные, - пояснил Хенрик. - Их делают из всяких трав, из хны, но чаще всего из кукурузной муки. - Интересно, сколько тонн муки разбрасывается просто так? - я потер порошок между пальцев. - А можно было бы накормить кучу народа. Он посмотрел на меня с веселым восхищением, покачал головой. - Какой же ты зануда, это просто поразительно. - Нет, правда! - воскликнул я. - Ты только представь, сколько ее уходит за сутки! И все это лишь для того, чтобы вечером смыть все в канализацию. - Угу, - с притворным согласием Хенрик кивнул. - То есть веселиться можно только богатым. - Нет, конечно, нет. Но целый день… - Ты прав: надо, чтобы с двух до половины третьего. Я толкнул его в плечо и засмеялся. - Ты же понимаешь, что я имею в виду! - … И это хорошо еще, что сам по себе праздник цвета проходит только один день. И вчера они не потратили ничего из того, на что не имели средств… А то бы!.. - А что было вчера? - Вчера они сжигали чучело. - Чистоты и порядка? - Нет, - он громко фыркнул. - Это было чучело занудливого брюзги, который вечно портит всем веселье. - Да-да, конечно. - Ну ладно, так уж и быть, скажу тебе. Это было чучело сестры царя, которую звали Холика и которая пыталась всех обмануть, но случайно сгорела на костре сама. Это, вроде как, символизирует победу над злом и одновременно является символом новой жизни. - Смерть на костре является символом новой жизни? - хмыкнул я. - Как это все же по-индийски. Хенрик улыбнулся. - Новая жизнь - это весна. Костер разгоняет злых духов зимы, природа просыпается, появляются цветы - все такое. Для многих Холи является как бы началом нового дня, когда, знаешь… Все, что было вчера - было вчера. Прошло. Люди стараются положить конец конфликтам, помириться или окончательно разорвать отношения. Ну или завести новые. - А что с красками? - Вместе с ними тебе посылают добрые пожелания. Чем больше ты подкрашен, - он подмигнул, - тем больше хороших пожеланий. - Вон оно что. Я набрал полную горсть краски из пакетика и, не успел он сориентироваться, швырнул в него - на его до сих пор все еще белой футболке, словно на листе бумаги, тут же распустилось яркое пятно. Секунду он смотрел на меня слегка ошалело, явно не ожидая такого коварства, а потом расхохотался. - Ах так?! А ну иди сюда! - Нет!.. Тоже смеясь, я вывернулся из-под его руки и почти уже отскочил на безопасное расстояние, как в меня залпом полетели разноцветные снаряды: те же самые мальчишки, что только что продали мне пакетики, бегали вокруг и, ловко уворачиваясь, со всех сторон посыпали меня порошками, а некоторые еще и пуляли цветной водой из игрушечных водометов. - Так тебе и надо! - Хенрик громко и заразительно хохотал, раз за разом “вслепую” щелкая камерой. - Так тебе и… Однако договорить он не успел: другая ватага малолетних террористов, работающая не менее дружно и слаженно, чем первая, окружила его, и буквально через пару секунд от хрусткой чистоты его футболки не осталось и следа: вся его грудь и спина были усеяны лиловыми, синими, желтыми, зелеными разводами, плавно переходящими на руки, открытую шею, лицо и волосы. *** В какой-то момент, ожидая, пока он сделает очередной кадр, я заметил на себе беглый, будто все время ускользающий, но при этом пристальный и любопытный взгляд. Пару раз оглядевшись, я заметил невдалеке маленькую девочку лет четырех-пяти, стоящую за руку с отцом. В свободной руке она держала пакетик с краской и, хотя очень хотела подойти - это было видно невооруженным глазом, - все же очень стеснялась. Должен сказать, что общение с детьми вообще и с маленькими девочками в частности никогда не представляло для меня большого интереса, однако сейчас я сделал несколько шагов навстречу. Остановился на небольшом расстоянии, встретился взглядом с отцом, показывая безопасность намерений, и, когда дождался молчаливого разрешения, присел перед девочкой на корточки. - Hi you. What’s your name? Девочка смущенно отвернулась, прячась за родительскую ногу. - Rani, - ответил за нее отец. - Such a beautiful name!.. Rani, - я тронул пальцем сначала рукав ее платьица, а потом, когда она повернула лицо, свою футболку, - Tarjei. You are Rani, and I am Tarjei. Услышав незнакомое имя, Рани подняла голову и вопросительно посмотрела на отца. Тот улыбнулся и сказал ей что-то на хинди. Девочка перевела на меня взгляд, а потом теплой, измазанной в красной краске ладошкой осторожно провела мне по щеке. - Say “Happy Holi”, Rani. - Happy Holi, - послушно повторила девчушка и, окончательно засмущавшись, снова спряталась. - Happy Holi, - ответил я. - Making new friends, are we?.. Хенрик наконец закончил снимать и, заметив меня в стороне, приблизился. На звук его голоса Рани выглянула из-за отца и - разумеется, как же могло быть иначе! - немедленно заулыбалась, показывая смешные молочные зубки. Хенрик пожал руку отцу и представился. Затем тоже присел на корточки и жестом фокусника вытащил из кармашка рюкзака конфету - сколько их у него было с собой?.. - This is Rani, - сказал я. - Hiya, love, - он улыбнулся ей этой своей улыбкой на миллион и протянул угощение. Рани радостно хихикнула и, сверкая глазенками, зачерпнула побольше краски из пакетика. Смеясь, Хенрик подставил ей лицо. На прощание он поднял ее и покружил в воздухе, что предсказуемо вызвало шквал восторженного визга. Мы снова пожали руку отцу и двинулись дальше, по-прежнему в цветном дыму, больше не пытаясь уворачиваться ни от пудры, залпами летящей в нас со всех сторон, ни от брызг окрашенной воды. Повсюду продавали кукурузные палочки, странного вида рисовые чипсы - на вкус, впрочем, вполне съедобные, сладкий рисовый пудинг “кхир” с изюмом и орехами - изначально нежного кремового оттенка, он практически сразу окрашивался, стоило взять мисочку в руки: яркий порошок падал с волос и лица и расплывался по молочной поверхности всеми цветами радуги, - а также “бханг тандай”, традиционный освежающий напиток из холодного молока, миндаля и сока конопли, способствующий, как сказал Хенрик, “веселью и раскрепощению”. - Не сомневаюсь, - усмехнулся я. - Это стоит попробовать?.. Вместо ответа он смешливо сморщил нос и помотал головой, а потом показал в сторону, где в ярко-розовой луже беззаботно отдыхал кто-то уже достаточно навеселившийся и окончательно раскрепощенный. Мир вокруг - в какой-то момент я окончательно перестал замечать, как сюрреалистично он выглядит в этот момент, как в полной мере иллюзорно, и как ничтожно мало в нем от той незыблемой кафельной твердыни оттенка “холодный белый”, которую я знал и к которой всегда стремился. Уличные картинки сменяли одна другую, вертелись вокруг меня детским волчком, завораживая сменой красок, запахов и ощущений. Я чувствовал себя на гребне волны, силой которой меня безостановочно несло вперед, дальше, навстречу чему-то новому и неизведанному, и, хотя я понятия не имел, чему именно, все равно: в груди щекотало от бурлящего, восхитительно-сладкого предвкушения. Цветные полицейские, громко визжащие от восторга дети, смеющиеся монахи, танцующие хиджры, ошалелые желто-зеленые коровы и лиловые собаки с высунутыми языками, домашние кошки - когда-то серые или полосатые, а теперь более всего напоминающие причудливый каприз упоротого галлюциногенами волшебника… … яркие, белоснежные улыбки, заразительный смех, несмолкаемая музыка, кострами вспыхивающие танцы, парады и шествия, объятия, восклицания… … бесповоротно затягивающая атмосфера всеобщей радости ликующей толпы, какая-то эйфория, опускающаяся единым покрывалом на всех подряд... … в мгновение объединяя необъединимое, заставляя каждого чувствовать себя частью мира, а мир - частью себя… … вместе с разноцветной водой сливающая воедино… всех… … всех... … меня и его. Его и меня. Нас. Это было так непохоже на мой привычный мир!.. Вся эта вакханалия карнавала, когда можно все, абсолютно все, и нет - просто не может быть! - никаких ограничений, никаких запретов… … это ощущение единства… … и он! Он, Хенрик - прямая противоположность всего моего предыдущего существования, всех без исключения мыслей и стремлений. Он - перемазанный красками с ног до головы, хохочущий, буквально сверкающий на солнце!.. Он… От него просто захватывало дух. Я смотрел на него и не мог оторваться. Не мог отвести взгляда, подумать о чем-то другом, представить кого-то другого… никого. В целом мире не было больше никого, хоть сколько-нибудь на него похожего. Я смотрел, и у меня болели глаза. И если… Если все это был только лишь сон, и он действительно только снился мне, то черт возьми… Черт возьми, какой это был восхитительный сон! Какой сказочный, какой волшебный, какой невероятный!.. Такой, за возможность остаться в котором вы, ни секунды не сомневаясь, своими собственными руками выдернули бы из розетки аппарат искусственного поддержания жизнеобеспечения. Такой, который снится вам только раз в жизни. - Не хочешь пить?.. Недалеко от гостиницы он остановился перед лотком с напитками, глянул на меня и улыбнулся. … его лицо во всех мыслимых оттенках всех существующих в мире цветов, волосы, так и манящие запустить в них руку, его глаза, голос, взгляд… его… весь он... Он улыбнулся, и в сердце кольнуло невидимое жало. Впрыснуло что-то жгучее, пряное, обжигающее. Он улыбнулся - и я вдруг понял, что влюблен. Я... Совершенно бесповоротно, безоглядно, как камнем по голове - влюблен!.. Будто бы стрелка на каких-то невидимых часах дернулась и, отсчитывая новое время, сдвинулась с места, и в ту же секунду что-то необъятное и непостижимое ударило меня прямо в солнечное сплетение. Я задохнулся от боли, и в это мгновение он стал для меня всем миром. Каждой его частицей, каждой молекулой воды, каждым глотком воздуха. Стал олицетворением самой жизни - бурлящей и жаркой. Разноцветной, яркой, упоительной на вкус жизни, в которой не было ни капли размеренности или предсказуемости, ни даже намека на систему и расписание. В нем было столько ее!.. Жизни, энергии - так много!.. Кипучей, хлещущей через край, рвущейся наружу под давлением, поднимающей столбы брызг!.. Ее хватило бы на десяток таких, как я!.. На сотню!.. И я купался в нем, в его присутствии, пил его жадными глотками, кажется, с самого начала, не понимая, не осознавая этого до последней минуты. Я пил его слепо, бестолково, все это время больше роняя и проливая вокруг рта, чем действительно проглатывая!.. Почему я не понял этого сразу?! Почему за безусловным физическим притяжением - простым и понятным, знакомым и неоднократно испытанным с другими, со многими другими людьми - почему я не разглядел главного?.. Я никогда не любил никого раньше, мне всегда казалось, что это растиражированное, давным-давно набившее оскомину определение ощущения, когда внутри все горит и рвется навстречу - не более, чем экстравагантная выдумка, культурный стереотип или просто удачный маркетинговый ход, который используют продавцы недвижимости, чтобы впарить вам лишние для одного, но очень нужные для двоих квадратные метры. Я никогда не любил никого раньше, в этом не было никакой необходимости. Моя жизнь была устроена самым комфортабельным образом без всяких драм и нервотрепки, и я был абсолютно, совершенно и стопроцентно доволен этим порядком. Вещи, люди, мебель, секс, карьера, столик с видом на канал в ресторане, капсулы “Неспрессо” - всего этого я хотел осознанно, четко зная, какую цену придется за это заплатить. У всего есть цена, не так ли?.. И ее, эту цену, я представлял себе вполне объективно. Я взвешивал “за” и “против”, планировал и действовал согласно плану. Я был - я. Хорошо это или плохо, удобно или не очень, говорит ли о практичной способности принимать разумные, взвешенные решения или скорее о полном отсутствии эмпатии, свойственном психопатам… Правильно или нет - неважно. Суть в том, что именно таким я знал себя всегда. Именно такой “я” позволял мне добиваться того, чего я хотел. А теперь… Теперь все перевернулось с ног на голову, в одно мгновение, и я уже не мог сказать, кто я такой, чего хочу и что мне нужно. Теперь я смотрел на него - на человека, которого - боже мой!.. Которого знал каких-то два дня… Два дня, только вдумайтесь в это!.. Два дня в его компании, и единственное, чего мне теперь хотелось… Нет, не так!.. Единственное, что мне было нужно, на самом деле нужно - это прижаться к нему. Припаяться, приклеиться, врасти! Захватывая ткань пальцами, целовать заляпанную краской футболку, втягивать носом его запах и держать его… Держать, держать, держать!.. Вжимать в себя и вжиматься самому. Мне нужно!.. Каждым истошно орущим нервом, каждой звенящей клеткой, каждым вздыбленным волоском я понимал теперь: нужно, нужно!.. Нужно сейчас же!.. Немедленно!.. Нужно. Жизненно необходимо. - Взять тебе воды? Или, может, сок? У них есть апельсиновый и… Хенрик задумчиво оглядел лоток. - … и еще яблочный, кажется. Не знаю только, насколько он холодный… Будешь? Он повернулся ко мне и, ожидая ответа, снова улыбнулся. Я открыл рот и сказал: - Я люблю тебя. И в ту же секунду, как последний звук этих немыслимых, невозможных слов слетел с моих губ, я увидел, как медленно, в непередаваемом изумлении, явно граничащим с ужасом, расширяются его глаза. Как застывает его лицо, как ледяным напряжением сковывает мышцы. Как остолбенело он врастает в землю, не в силах даже пошевелиться. Это мое в мгновение оказавшееся нелепым, несвоевременное и жалкое признание, камнем упавшее к его ногам… Он не ожидал его. Он был им ошарашен. Сбит с толку и испуган. Он не ожидал такого. Он такого... не хотел... Я должен был подумать. Сначала подумать, хорошо подумать! Проговорить эту фразу в уме, попытаться представить его реакцию, просчитать ходы - его и свои.. атаки, обороны, контратаки… Подумать, и уже потом… Только потом!.. Вот что происходит, когда вы вдруг перестаете планировать и начинаете действовать спонтанно - вот что происходит. Вы совершаете ошибки. Или, вернее, одну ошибку - одну-единственную, но зато какую!.. Вы вдруг - ни с того, ни с сего, в разгар веселого праздника, в тот самый момент, когда все идет легко, непринужденно и ни к чему не обязывающе - вы вытаскиваете из-за пазухи нож - а ведь он был у вас все это время, а вы ни слухом, ни духом, как это возможно, в конце концов?! - вы берете нож, несколькими взмахами пропарываете себе грудную клетку, отгибаете в стороны ребра и достаете наружу сердце. Протягиваете его другому человеку, все в крови и отвратительных ошметках. Протягиваете и ждете. Мол, не желаете ли, добрый сэр, свежее сердце, только-только, фунт за унцию. Вери чип! Вери гуд кволити!.. И что, по-вашему, он должен сделать? Что?! Подпрыгнуть от радости и захлопать в ладоши? Пуститься в пляс? Потому что именно этой обузы он ждал уже целую вечность?.. Потому что спал и видел, как бы втиснуть вас в свою жизнь?.. Потому что всегда западал на маньяков и чокнутых сталкеров? Давайте смотреть правде в глаза: только лишь эта категория людей способна “делиться чувствами”, а говоря нормальным, человеческим языком, с какого-то перепуга вываливать на вас свои невъебенные, свои охуительно драгоценные и важные признания, хотя вы совершенно об этом не просили!.. Потому что он всегда западал на сталкеров и теперь не соображает судорожно, как бы побыстрее от вас отделаться?! Поэтому?! Даже если он не против с вами развлечься: походить по рынкам, поводить за руку, да и переспать - почему бы нет, в конце концов, мы современные люди, не скованные рамками викторианской морали, секс давно перестал быть поводом даже для знакомства, не говоря уж о чем-то более серьезном, - даже если он не против приятно провести время, кто - ради всего святого, кто?! - дал вам хотя бы намек на то, что ему нужны эти ваши признания?.. Господи… Два дня. Два дня - вы только представьте!.. Почему я не подумал сразу, насколько дико это прозвучит?! Дико!.. “Я люблю тебя” - кто в наше время огорошивает человека таким, да еще и посреди улицы?! У него, может, этот их чертов порошок набился в нос и чешется там, и першит в горле, он, наверняка, уже голоден или хочет в туалет, ему не до ваших вот этих… Господи, какая глупость!.. Какая это все… Ошибка. Говорить ему это было ошибкой. Он смотрел на меня по-прежнему молча, остолбенело, и, едва стоя на то и дело подкашивающихся ногах, я понимал с каждой секундой все более отчетливо: ошибка. Почему же я не подумал?! Зачем все испортил?.. Я просто наглотался краски - да, точно!.. В этой стране пихают коноплю во все, что только можно, вот в чем все дело! Это была “волшебная” краска, и все волшебство, которое творилось вокруг, вся эта взаимная эйфория и всеобщее принятие - все было лишь только наркотическим опьянением, которое выветривается сразу, едва последние частицы радужной пыли опадут на землю. Я был опьянен этим днем, околдован, зачарован… отравлен. Этим днем - и им самим. Я был им болен… С самого начала. Вся эта вода в бутылках, что он предлагал мне с мнимой заботой, вся еда, что он мне советовал… постельное белье, на котором я спал у него и сейчас, в гостинице - в выбранной им гостинице… Все было отравлено, все было источником заражения!.. А я будто просил больше и больше, еще и еще. Как сраная Белоснежка, снова и снова кусающая ядовитое яблоко, вгрызающаяся в него зубами, давящаяся слишком большими кусками, едва успевающая утирать с подбородка смертельный сок, но все же ни на секунду не выпускающая его из рук. Ему достаточно было посмотреть на меня, и под его взглядом я словно прирастал к месту. Он начинал говорить, и я замирал, как кролик перед змеей. Он улыбался, и меня мгновенно парализовывало, будто по венам вдруг пускали формалин, и не было в мире ничего слаще этой отравы. Я был им болен и совершенно не хотел выздоравливать. Я люблю тебя. Он все еще молчал и не двигался с места. Эти мгновения, одно за другим превращающиеся в мучительную отсрочку - теперь я чувствовал их физически, чувствовал, как внутри нарастает паника, как липкая, душная жара быстро накрывает все тело непроницаемым одеялом. Гул нарастал лавиной, быстро переходя в рвущий барабанные перепонки свист, от которого закладывало уши. Кровь била по лицу тяжелыми ударами, и воздух, сейчас казавшийся раскаленным, обжигал горло и легкие. Небо опускалось сверху, мир вокруг начинал дрожать и грохотать, грозя в какой-то момент вспыхнуть сверхновой. Я упустил тот момент, когда чудесный, счастливый сон превратился в кошмар - одно из тех засасывающих и уродливых сновидений, когда вы ощущаете надвигающийся ужас, но при этом совершенно не можете сосредоточиться, не можете взять себя в руки и связать пару мыслей, сказать пару слов, сделать хоть что-то, чтобы спастись. Как у немощного старика, у меня подкашивались ноги, тело словно корчилось, сгибалось в попытке уползти, спрятаться, выбраться любой ценой из этой пепельной реки, что окружала нас со всех сторон, теперь какой-то мутно-красной, беспросветной, стирающей любые ориентиры в поле зрения. Каким-то чудом, не иначе - каким-то удивительным чудом я смог собрать жалкие крохи оставшихся сил и сделать шаг назад, увеличивая расстояние между нами. “Уходи, - визжало в голове, - уходи, уходи! Ты еще можешь спасти свою прошлую жизнь! Она расползается по швам с каждым мгновением, но ты еще можешь спасти остатки!.. Ведь все было так хорошо, ты был счастлив без этой любви, совершенно счастлив и доволен!.. Если она такая, эта любовь, зачем она тебе?! Если ей непременно сопутствует боль - вот эта боль, огромная и оглушающая, бьющая под дых… Зачем тебе это?! Уходи!..” Я снова оторвал ногу от земли - ее тянуло назад так, будто в ботинке был магнит, - и уже почти двинулся, как вдруг он резко выкинул вперед руку и крепко схватил меня за футболку. Сминая ткань, сжал в кулак пальцы и опять замер. Его шея оказалась прямо передо мной, по горлу несколько раз прокатился кадык - должно быть, он судорожно сглатывал, снова и снова облизывая губы. Сбоку колотилась в кожу тоненькая ниточка пульса. Не решаясь взглянуть ему в глаза, я опустил взгляд и стал смотреть на грудь - среди лиловых, желтых, синих и зеленых разводов, в самом ее центре, будто проявляясь изнутри, медленно росло пятно сочного, ярко-алого цвета, странным образом похожее на распускающийся цветок. В какой-то момент сверху обрушилось новое облако краски - кто-то проехал мимо на скутере и обдал нас порошком с ног до головы. Это словно привело его в чувство, пробудило от некоего забытия: он сильнее сжал пальцы и легонько толкнул меня вперед, задавая направление. Как ни странно, тело распознало этот сигнал сразу, машинально и тяжело переставило ноги, словно приводя в движение застарелый механизм. Мало что соображая, я все же попятился, потом еще на шаг, и еще - пока мы вдруг не оказались в каком-то переулке, залитом непроглядной, мутной взвесью. Я думал, он скажет что-то, но он продолжал наступать молча, оттесняя меня к стене. Наконец я уперся в фасад дома, отступать дальше было некуда. Он приблизился и встал, почти касаясь меня грудью, и тогда я наконец смог поднять глаза и посмотреть на него. И одного этого взгляда, одного-единственного мгновения хватило, чтобы весь нахлынувший ужас моего спонтанного признания, вся паника и судорожный монолог, неуправляемо вертевшийся в голове, - все это, будто вчерашний мусор, смыло напрочь мощной и чистой, синей волной. В его взгляде больше не было изумления. Оторопелой неловкости, замешательства - ничего такого! В его взгляде… Он хотел меня!.. Я мог быть совершенно несведущим в вопросах любви, это была для меня доселе неизвестная и, вполне возможно, крайне опасная территория, но желание и ломающее все преграды возбуждение, оглушительная жажда чужого тела, от которой перехватывает горло и болезненно сводит внутренности, - как выглядят они, я знал отлично. Она была в его мгновенно потемневших глазах, эта жажда. Была!.. Ворочалась чем-то черным и мощным, раскатисто грохотала вдалеке, то и дело вспыхивала длинными, змеистыми молниями. Он хотел меня. Не думая больше ни секунды, я поднял руку, зарылся пальцами в его волосы - о, да! да, да!.. - и притянул к себе. Это был, кажется, самый понятный и легкий, самый интуитивный жест, который я когда-либо делал. В ноздри ворвался его запах - свежий и одновременно сладковато-пряный. Его губы оказались близко, и я потянулся к ним. Как я ждал этого… Господи, как я, оказывается, этого ждал! Как сильно, как мучительно, сам того не осознавая - с первого момента, с первого слова, с самого первого взгляда!.. Вихри, грохот, хаос паники и страхов - все смолкло разом, затихло и исчезло, окутав нас воздушной ватой, сквозь которую внешние звуки доносились неясным, вводящим в транс фоном, оставляя лишь ощущение нежной, чуть влажной кожи, невыносимо сладкие мазки языка, кружащие по спине руки. Придерживая затылок, он вылизывал мне рот, прикусывая губы, время от времени прижимая меня к стене. В какой-то момент, осмелев, я сжал ладонями его бедра, а потом, не делая паузы, и задницу, и мне прямо в губы влетел хриплый стон. Этого оказалось достаточно, чтобы по венам полыхнуло, в висках снова затикал пульс, и, выгнувшись, я прижался к его паху. Последующие секунды мы терзали друг друга, с рычанием нападая на любой открытый участок кожи, обжигаясь друг другом и стараясь обжечься еще больше. Когда, уже совершенно теряя голову, я дотянулся до пряжки его ремня и стал рвать ее в сторону прямо там, в переулке оживленного района, посреди бела дня, он уперся рукой мне в плечо и с силой отстранился. Приоткрыв рот, я машинально потянулся следом. - Нам надо вернуться, - порывисто дыша, прошептал он с уже знакомой протяжной и низкой хрипотцой, от которой у меня напрочь отнимался разум и ходили ходуном колени. - Здесь рядом… нам надо только… совсем рядом... Как мы дошли до гостиницы, я не смог бы сказать и под дулом пистолета. Вокруг все летело, кружилось и рвалось, и единственное, что я мог, это только переставлять ноги, держать его плечо на самой периферии зрения и - самое главное - следить, чтобы мы ни в коем случае не столкнулись руками. Потому что, дотронься он до меня сейчас, коснись пусть самым мимолетным жестом, я… Губы помнили его губы, руки - его руки, тело - его тело и, почувствуй я снова его кожу, ни одна сила общественного правопорядка не смогла бы больше оторвать меня от него. Мы бросились друг к другу в лифте - не в том, элегантно-респектабельном, вишневого дерева, с вставками витражного стекла, перед которым теперь стояла очередь из туристов и постояльцев, а в другом, неприметно ютящимся в дальнем углу фойе. Внутри был бледно-белый свет лампы, современно-металлическая отделка и зеркала друг напротив друга, множащие изображение бесконечно и непрерывно. И в этих зеркалах, впечатывая друг друга то в одну стену, то в другую, набрасываясь жадно и голодно, то и дело сталкиваясь зубами, буквально вгрызаясь друг в друга в каком-то диком припадке, мы отражались тысячекратно - неотличимые друг от друга, сплавленные в одно, бесконечно друг друга повторяющие. Его взгляд, когда я успевал рассмотреть его, был исступленно-мутным, как у религиозных фанатиков в минуты видений, синюю радужку от возбуждения полностью затянуло зрачком. Время от времени он спускался к моей шее, довольно чувствительно ее прикусывая, и какими-то вспышками, краткими проблесками сознания я удовлетворенно думал, что там наверняка останутся следы. Их, это свидетельство нашей близости, я буду носить гордо, не скрывая, как знаки отличия, как военные медали или нашивки. Впрочем, те мгновения, когда я мог связно оформить какую-нибудь мысль - их кратковременность стремительно неслась к бесконечности. Пока мы поднимались - всего-то на четвертый этаж, хотя по ощущениям казалось, что не меньше, чем на самую вершину иглы Эмпайр Стейт Билдинг, - я все глубже проваливался в какую-то мглу, и все, на что меня хватало, было только прижиматься своим ртом к его и цепляться пальцами за плечи так, что они, того и гляди, проткнут кожу и погрузятся в мышцы. Бешеное, вскипающее в груди вязкой пеной, тяжелое до боли и одновременно сладкое, невыносимо сладкое возбуждение поднималось откуда-то от коленей, с прибойным грохотом сходилось в паху и стремительно неслось выше, кружило голову и заставляло вздрагивать от россыпей бледно-синих колючих искр по всему телу. Связь с реальностью стремительно рассыпалась, как бумажный пепел под дуновением ветра. Его прикосновения, ласки, само ощущение его присутствия - это было так странно знакомо, так щемяще правильно, и, вместе с тем, так совершенно по-новому, как я никогда не испытывал раньше. Каким-то магическим образом мы оказались у дверей номера, карточка-ключ мелькнула в его в руке, и, не отрываясь друг от друга, мы ввалились внутрь. Он сразу толкнул меня к стене и снова прикусил шею, в тишине пустого пространства мой стон прозвучал, должно быть, слишком громко, но там и тогда ни один из нас не расслышал его. Целуя его в ответ, прихватывая зубами восхитительно сочные, полные, яркие губы, проталкиваясь языком в рот, руками я тянул с него футболку во все стороны, слепо и бестолково, совершенно не в состоянии сообразить, как на самом деле она снимается. В голове гудело, грудь ломило нещадно, и трудно было дышать. Тело трясло, как в судорожном припадке, по сосудам бешено металась кровь. Жар, тяжесть, густое, свинцовое напряжение в паху. Мы не давали друг другу продохнуть, стремительно подаваясь навстречу, прижимаясь друг к другу бедрами, стараясь снова и снова потереться саднящим, ноющим членом, уже до отказа наполненным кровью. Наконец мы смогли сорвать друг с друга вымазанные краской футболки, обнаруживая под ними беззащитно-голое, неприкрытое, не замаскированное разводами тело. Откидывая голову назад, глухо ударяясь затылком о стену, я выгибался в его руках, пока он захватывал кожу губами - кажется, везде одновременно, жадно, впрок, будто глотая воду в жару, отчаянно стремясь напиться и заглатывая больше, чем следовало, давясь и проливая на себя. Я накрыл ладонью его пах, с восторгом принимая в руку самое первое ощущение его набухшего, тяжело пульсирующего, стоящего колом члена - теперь застонал он: не сдерживаясь, в голос, тут же бросаясь вперед, в погоню за этим острым наслаждением. - Презервативы... у тебя есть... хоть что-нибудь?.. - Нет… нет, у меня... нет... - Черт… черт, черт… Когда наконец мы добрались друг до друга, то от первого прикосновения кожа к коже у меня просто потемнело в глазах. Кровь завыла, затрещали кости, и мне пришлось остановиться, чтобы хоть как-то прийти в себя и не кончить прямо так, сразу, еще у входной двери. Он хрипло дышал рядом, исходя немыслимым жаром, швыряя в меня волны своего одуряющего запаха. Его член под моей рукой сочился смазкой, крупные вены выступали по всей длине, и у меня конвульсивно дрожали пальцы от мысли, что это может быть такое - ощутить его в себе, почувствовать, как раздвигая меня, он проталкивается внутрь. Видимо, не в состоянии больше ждать, он медленно отвел мою руку, потом положил ладонь мне на затылок и накрыл мои губы своими, сначала медленно выласкивая, облизывая и едва ощутимо прикусывая, а потом все более усиляя нажим. Я снова схватился за его плечи и качнулся, и тогда свободной рукой он взял оба наших члена и, крепко сжав, стал дрочить их вместе, смешивая воедино выступающую смазку. Время от времени он отпускал мой рот и всматривался в меня полыхающими, будто пламенем, глазами, иногда шептал что-то - я не мог разобрать, что именно. Потом входил в меня языком снова, и под этими прикосновениями, в унисон вторящими кипящим и острым вспышкам в паху, любые мысли улетучились без следа, я уже совершенно ничего не соображал и не задумывался, правильно или неправильно будет кончить прямо в коридоре, еще даже толком не раздевшись. Раз за разом, как заводная игрушка на ключике, я безостановочно толкался в его руку, и это было какое-то сумасшествие. Безумие - раскаленное, неотвратимое и совершенное. Он понял, что я был уже совсем близко: вдруг замедлился и легко пережал основание моего члена, одновременно продолжая ласкать губы, но теперь уже размеренно и успокаивающе. Когда я смог разлепить глаза и посмотреть на него, не видя, впрочем, ничего, кроме какого-то расплывающегося пятна, он слегка отстранился, на ощупь нашел мою руку и потянул в сторону своей спальни. Я бездумно качнулся за ним, едва не запутавшись в джинсах, сделал несколько шагов, а потом полетел вниз. Вниз, вниз, вниз, в самую глубокую и долгожданную пропасть - на его кровать. На губах, на лице и шее снова оказались его губы, его язык в моем рту, и, снова отчаянно целуясь, мы стали стаскивать друг с друга остатки одежды, прижимаясь оголяющимися участками кожи так сильно, что, казалось, еще чуть-чуть, и нас будет не разорвать - мы срастаемся, как сиамские близнецы, и до конца жизни у нас будет одно тело на двоих. Я пытался спуститься вниз и добраться до его члена, но он не давал мне опомниться, оглушая запахом, касаниями и поцелуями, толкая обратно на подушки, раз за разом быстро перехватывая инициативу, словно его первоочередной задачей было как раз мое удовольствие, а о себе он думал в последнюю очередь. Где он находился, какой конкретно участок моего тела ласкал в какую секунду, сказать было невозможно. Он был везде, одновременно везде, будто проникая под кожу, выворачивая меня наизнанку. Пальцы без остановки скользили вверх и вниз, сжимали, гладили, царапали. В его руках я чувствовал безусловную тяжесть крайнего, уже почти болезненного возбуждения, но одновременно - какую-то удивительную, непередаваемую невесомость, легкость, какой никогда не ощущал раньше. С каждым вдохом он словно поднимал меня вверх, без усилий нарушая все законы гравитации и здравого смысла. Когда он стал целовать живот, а потом спустился ниже, провел языком вдоль основания члена и сразу же насадился ртом, меня подбросило так, что я чуть не переломился в пояснице. Челюсти свело, я до скрипа сжал зубы, глухо застонал и вцепился руками в простынь, натягивая ее до треска. В полумраке комнаты я видел только какие-то пляшущие пятна и очертания его головы, в четком темпе поднимающейся и опускающейся между моих разведенных ног. От приближающегося оргазма сводило мышцы, и в висках стучало так, что, казалось, совсем скоро кости черепа не выдержат и хрустнут. Я хрипел и задыхался, мне не хватало воздуха, с каждым движением он будто выдавливал его из меня, высасывал под давлением. В какой-то момент он снялся, сел на колени - я услышал треск крышки, срываемой с бутылочки гостиничного лосьона для рук, и сразу вслед - ноты отдушки. Отшвырнув бутылочку в угол, он затем быстро обхватил мой член одной рукой, а свой - другой, несколько раз с нажимом провел по длине и стал синхронно дрочить. Сквозь гул в ушах до меня долетало его срывающееся дыхание и быстрый, задыхающийся шепот, на который я в полузабытьи, кажется, бормотал что-то в ответ. Это снова был сон, но теперь другой - исступленный и лихорадочный, в котором кровь кипела и быстро испарялась из вен, оставляя меня умирать самой прекрасной смертью из всех возможных: в его руках, клетка за клеткой, нерв за нервом, один затихающий удар сердца за другим. Если это сон - если это все действительно не более, чем сон, то пусть он длится вечно. - Посмотри на меня, - выдохнул он, когда до конца оставались считанные секунды. - Я хочу видеть твое лицо. Посмотри на меня. Слепо таращась, я приподнялся на дрожащих локтях, нашел его взгляд, и меня мгновенно накрыло: под веками заплясали разноцветные искры, мышцы скрутило в спазме до судороги, и, последний раз с силой толкнувшись, я стал выплескиваться ему в руку. Он догнал меня почти сразу: пробормотал что-то обрывистое и бессмысленное, а потом запрокинул голову и, будто вспыхнув, под длинный, протяжный стон кончил. Несколько секунд он оставался между моих ног, плотно зажмурившись и все еще сорванно дыша, ловя последние искры оргазма, а потом открыл глаза. Пару раз моргнул, с усилием возвращаясь в реальность, медленно расслабился и лег - хотел было рядом, на соседнюю подушку, но я потянул его за плечо, и тогда он послушно опустился на меня. Уткнулся куда-то в шею и постепенно затих. Я принял его тело в руки и обнял. Грудь заполняло что-то огромное и горячее, непривычное, чему я не знал названия. Оно распирало изнутри, заливало горло, било в ребра мягкими, но ощутимыми волнами, словно стремясь выплеснуться наружу. Я и понятия не имел, что так бывает.