Such A Perfect Day

Наконец поезд остановился. Обменявшись с проводником последним “good day, sir”, Хенрик легко спрыгнул с подножки, я последовал за ним. Миновав перрон и здание вокзала с его обычной суетой, мы вышли на площадь - в общем и целом, ничем не примечательную, похожую на все остальные привокзальные площади в мире: обширную, грязноватую, обнесенную по периметру припаркованными машинами и киосками. Неподалеку торчала кособокая будка с надписью “Такси”, перед которой толпились желающие ехать. Водители стояли тут же, курили и переговаривались, ожидая своей очереди. - Возьмем машину сразу или пройдемся немного? - спросил я. - А?.. Да, конечно, - ответил Хенрик, как мне показалось, совершенно невпопад. Проследив за его взглядом, я увидел, что он смотрит в противоположную сторону - туда, где виднелись яркие тенты торговых палаток, россыпи овощей и фруктов прямо на земле, какие-то тюки и ящики. По тому, как он пристально всматривался, было понятно, что ему явно хочется туда попасть, снова окунуться в эту мешанину цветов и запахов, как нельзя лучше олицетворяющих Индию: быть может, скорое возвращение домой заставляло его скучать по ней уже сейчас. - Там, кажется, рынок, - заметил я самым нейтральным тоном. - Пойдем посмотрим? Он обернулся ко мне, недоверчиво улыбнулся краешком губ. - Серьезно? Мне казалось, тебе не нравятся такие места?.. Еще и как не нравятся. Совсем не нравятся, активно не... … но зато они нравятся тебе. - Мне было немного не по себе в самом начале, - я пожал плечами, как мог беззаботно, - но теперь я знаю, чего ожидать. Как говорится, предупрежден - значит, вооружен. - Правда? - Конечно. Пойдем, я всегда хотел посмотреть настоящий индийский рынок. Прямо спал и видел, угу. С другой стороны, учитывая, как много там народа, быть может, нам лучше взяться за руку?.. Просто чтобы не потеряться - для этого. - Я раздумывал, предлагать тебе или нет, - Хенрик достал из рюкзака камеру и быстро прищелкнул к ней объектив, - но потом решил, что, наверное, это не совсем твое. … и это еще мягко сказано… - А я, вроде как, здесь не первый день - уж чего-чего, а рынков повидал достаточно. Да, расскажи мне… так много народа, целая толпа… я не хочу потерять тебя… говори… о чем-нибудь… индийские рынки или таблица умножения на семь... совершенно неважно… - Но каждый раз, знаешь… снимать там такое удовольствие… все эти россыпи… Нет, он не взял меня за руку: вокзальная площадь была если не пустой, то уж по крайней мере совершенно открытой для передвижения. Ни торговцев, ни едоков, ни водителей тук-туков. Ни уличных парикмахеров, ни… Никого. Шагай в любом направлении. И нет нужды за кого-то держаться. Впрочем, относительное спокойствие закончилось очень быстро: мы сделали шаг внутрь и мгновенно очутились в море шума, грязи, невероятного буйства красок и запахов - тонких цветочных ароматов и вони нечистот, причудливо перемешанных друг с другом. Палаточные ряды уходили во все стороны: вальяжно развалившиеся на тележках начищенные фрукты, овощи в огромных корзинах или разложенные прямо на земле, на расстеленном картоне, яркая, сочная даже на вид зелень - всех мыслимых и немыслимых видов салаты, лук, съедобные корни, листья, стебли; чай - в упаковках и развесной, мешками: черный, зеленый, травяной, ароматизированный, с кардамоном, чай-масала; бобовые - в них так и тянуло запустить пальцы: белая и красная фасоль, чечевица, рис всех возможных оттенков от нежно-кремового до почти черного, сладости, какие-то сиропы, бальзамы… лечебные пасты, капли, порошки, примочки - полностью натуральные, настоянные на травах, обещающие немедленное исцеление от всех известных науке болезней... И за все это немыслимое разнообразие шел торг. Отчаянный, яростный и вдохновенный, торг вне времени и пространства. До последнего вздоха, последнего удара сердца, последней капли крови. Наблюдая со стороны за этим светопредставлением, я все больше утверждался в мысли, что для индийцев вообще и индийских продавцов в частности не существовало понятия “потом”. Позже, через полчаса, завтра - нет!.. “Потом” равнялось “никогда” и поэтому - “сейчас!”, “немедленно!”, “не сходя с этого места!”. По накалу страстей это чем-то напоминало военные действия, блиц-наступление на город, осаду: крепость покупателя необходимо было взять решительным, кровавым штурмом, не щадя ничего вокруг, не жалея ни сил, ни патронов. Сейчас или никогда!.. Сейчас! Общий гвалт, возгласы на непонятном языке, зазывалы - куда без них. Тут же - крик скотины, тут же - бегающие дети, тут же - вездесущие собаки и коровы. Первые несколько минут я то и дело вздрагивал, оборачиваясь на источник шума и инстинктивно прижимая крепче рюкзак, но постепенно гул выровнялся, перестал привлекать к себе излишнее внимание, резкие звуки больше не казались предвестниками опасности. Хенрик оборачивался, подбадривающе кивал и улыбался, и я улыбался в ответ и следовал за ним. Отдельный участок рынка был посвящен цветам, предназначенным для подношений в храмы и проведения религиозных ритуалов. Огромные охапки растений, связанных друг с другом по нескольку на манер нехитрых букетов, уложенные в корзины или развешенные вокруг гирлянды, целые горы нежнейших, только-только сорванных лепестков, заботливо орошаемых водой из пластиковых бутылок с пульверизаторами - хрупкий, деликатный товар посреди хаоса, грязи и неизменных коровьих лепешек. Тонкое благоухание цветов и острый аромат свежесрезанной зелени, как водится, смешивались со сладковато-удушливым смрадом многодневно гниющих в канавах стеблей и листьев, с запахами готовящейся еды и каких-то других запахов, определить которые я вскоре бросил даже стараться. Хенрик присел на корточки рядом с очередным развалом, зачерпнул горсть ярко-оранжевых и белых лепестков и поднес к лицу. Втянул носом воздух, а потом глянул на меня, приглашая присоединиться. - Созидание и возрождение. Четкий контраст божественного и, - он показал взглядом вокруг, - земного. Мечты и реальности. Красиво, правда? Я взял его за запястье и притянул ладонь ближе, медленно вдохнул. И, пока он не отодвинул руку, еще раз. Он улыбнулся, затем ссыпал лепестки обратно и встал. - Постой-ка… Одна из гирлянд тут же оказалась у меня на шее, торговец получил монетку и радостно воскликнул что-то на своем языке. - Не двигайся. Посмотри на меня. Хенрик поднял камеру - в линзе отразилось мое растерянное внезапным позированием лицо, капли сочного оранжевого вокруг шеи и на груди. Затвор щелкнул один раз, другой… На третий я запротестовал: - Не надо, зачем!.. - На память, - глянув на дисплей, он удовлетворенно кивнул. Он много фотографировал - людей, большие чаны с едой, горелки, босоногих детей, снующих между ног собак, то и дело ворующих с лотков обезьян, цветы, статуэтки богов, внезапно попадающиеся на пути, фрукты, овощи, горы свежеиспеченных лепешек, соусы, бутылки с напитками, пряности... Пряности и специи - я никогда не видел их столько и в таком разнообразии. Да что там не видел - не мог себе даже представить! Огромные, буйно-яркие, дразнящие обоняние развалы: горчица, гвоздика, мускат, кардамон, бесконечное количество сортов перца - красного, черного, розового, белого, зеленого… кориандр, имбирь, куркума… различные “масала” - готовые смеси для рыбы и курицы: фиш-масала, чикен-масала, тикка-масала... чат-масала - великолепная, терпкая, с одуряющим запахом, состоящая из мангового порошка, соли, сочетания перцев, имбиря, кориандра и куркумы… Чай-масала - признанный король горячих напитков, ему был посвящен целый ряд, где одновременно с продажей его тут же заваривали и разливали по пластиковым стаканчикам, предлагая дегустировать. - Что это? - спросил я, показывая на странное растение, с виду совершенно непритязательное, похожее на обрывки горелой бумаги. - Ого!.. Хенрик тут же нацелился на тележку камерой. - Это калпаси, так называемый “чернокаменный цветок”, элитарная пряность. Я никогда раньше не видел ее вживую, надо же… - А что это? - Лишайник. - Как гриб, что ли? - Почти, - он сделал еще несколько кадров, - на самом деле это симбиоз. Смесь водорослей, грибов и бактерий. - И вот это - едят?! - О, да, еще и как. Я осторожно приблизил лицо к краю тележки и постарался поймать аромат. Заметив это, продавец покачал головой и поцокал языком. - No, you eat this! Put in food! - он отщипнул крохотный кусочек и протянул мне, делая знак растереть пряность в пальцах. - Пахнет едва-едва… Не знаю, чем-то лесным?.. Точь-в-точь как я совсем недавно, Хенрик притянул мои пальцы к носу, длинно вдохнул, выдохнул. Над ладонью пролетел теплый ветерок, еще секунда - и я дотронулся бы до его губ. Нечаянно, случайно, без всякого умысла. - Лесным, точно, - он согласно кивнул. - Но если его добавить в пищу, особенно в горячую, то он раскроется сложным грибным и древесным ароматом, достаточно сильным как сам по себе, так и отлично углубляющим прочие вкусы. - А это? Я показал на нечто, напоминающее хрупкие пластинки темно-желтого цвета. - Это мускатный цвет, - приглядевшись, сказал Хенрик. - Мускатный орех? - Нет, именно цвет. Или его еще называют мацис. Это такая плотная, похожая на щупальцы, ярко-красная оболочка, опутывающая зерно мускатного ореха внутри плода. Орех аккуратно выдавливают, а оболочку - сырая она по плотности чем-то похожа на кожу… - Фу. - Да ладно, - он засмеялся. - В любом случае, сырую ее не употребляют: подвяливают на солнце и высушивают, после чего она меняет цвет и становится ломкой, легко крошится. - И какая она на вкус? - Что-то среднее между перцем и корицей, наверное. Аромат похож на мускатный орех, достаточно мягкий и нежный, но на вкус она сильнее, более пряная. Иногда даже, - он пару раз коротко втянул носом воздух, воскрешая в памяти запах, - смолистая, что ли. - Смолистая. - Вроде того. Что-то все же в ней от корицы… - А вот и корица! Я почему-то ужасно обрадовался, что сам смог ее опознать, будто в школе вдруг правильно решил уравнение по математике. - Почти. - Что значит “почти”?! Вот же она - коричневый порошок и пахнет… - … рождеством, - закончили мы одновременно. - Вот именно: рождеством! - Ты удивишься, - он хитро прищурился, - но настоящая корица почти безвкусная, имеет очень слабый запах и почти никогда не используется в кулинарии. - Ерунда! - Нет, правда. Но зато, благодаря огромному, какому-то невероятному количеству антиоксидантов, витаминов и минералов ее успешно применяют в медицине, в том числе и при Альцгеймере. И стоит она поэтому… как крыло боинга. За щепотку. - Ну не знаю, - я недоверчиво покосился на расфасованный по пакетикам пахучий порошок. - А это тогда что? - Это кассия, бедная родственница корицы. Сладкая, душистая… но практически полностью лишенная любых полезных свойств. Вот ее-то мы и используем под видом корицы. - Кругом обман... Обман и разочарование. Хенрик фыркнул и навел на меня объектив фотоаппарата. - Very cheap! - продавец улучил наконец момент, чтобы вклиниться. - Only fifty rupees! Я перевел на него взгляд. - Twenty. - Эй!.. - Forty-five! Very good quality, sir!.. - Давай! - Twenty-five, - продолжил я, сам едва сдерживая смех. - Twenty-five, I’m not made of money! - No, twenty-five - no! Forty!.. Forty - good price! - Ну же, дожимай его!.. - Thirty! My last offer - thirty. - Тарьяй, не сдавайся! - Forty! - No, - я энергично помотал головой и стал разворачиваться, давая понять, что оскорблен в лучших чувствах и что сдалась мне его корица, то есть кассия, в следующей палатке я куплю ее в два раза дешевле и в три раза лучше качеством, вот так-то!.. - Thirty-seven! -six!.. Thirty-six! - Thirty-five - and that’s it. - Very good quality! - Thirty-five! - Very cheap!.. - Let’s go, - сказал я, и мы демонстративно двинулись. - Okay, okay! Thirty-five, okay... - Yeah baby! - Хенрик вскинул руку для хай-файв, и я со смехом хлопнул его по ладони. *** У одной из тележек он снова задержался, делая близкие кадры каких-то странных фруктов. Ожидая, пока он закончит, я стал украдкой разглядывать очередного продавца, его узкое, худое лицо с тяжелыми морщинами на лбу и у глаз. В какой-то момент тот заметил мой взгляд и улыбнулся - должно быть, приветственно, однако от этой улыбки я буквально остолбенел: весь рот у него был окрашен ярко-красным, из уголков тянулись тонкие кровяные струйки, оставившие следы спереди на футболке. Когда он быстро сплюнул на землю, слюна оказалась тоже красной. - Are you okay? - спросил я. - Do you maybe need help? Продавец снова улыбнулся, на этот раз шире, еще более отталкивающе, обнажая розовые от слюны зубы и темные десны. На звук моего голоса Хенрик поднял голову, быстро глянул на продавца, после чего спокойно обратился ко мне. - С ним все в порядке. - Господи, ты посмотри, у него же полный рот крови! Он, наверное, порезался!.. Are you sure you’re okay? - No, no, he’s fine, - ответил Хенрик по-английски, на что продавец снова заулыбался и закивал, тут же делая жест рукой, предлагая купить фрукты. - Какое “fine”, нам надо вызвать скорую!.. - Это не кровь, не волнуйся. - Нет?! - Нет. Он не поранился, это бетель. Такая… жвачка, что ли. - Какая еще жвачка? - Называется “пан масала”, - Хенрик обернулся, ища глазами, а потом кивнул в сторону, - вон он, смотри. Чуть поодаль, на такой же тележке, с которой продавались фрукты и пряности, я увидел гирлянды небольших сверточков из ярко-зеленых листьев, подвешенных один за другой. Мы подошли поближе. - Вот эти листья? Они их жуют? - Да. Листья - это и есть сам бетель, растение семейства перечных. В них заворачивают семена пальмы катеху, смешанные с известью - она гасит кислоту в листьях - и иногда табаком. - Зачем? Это какой-то наркотик? Свертки выглядели вполне безобидно: салат и салат. Хенрик усмехнулся. - В Индии - нет. Но пересекать с ним границу я бы не советовал. - А что он дает, какой эффект? - Сам по себе бетель - это отличный антисептик, но у него много и других полезных свойств: им лечат артриты и боли в суставах, головные боли, с его помощью борются с паразитами, а это здесь… сам понимаешь. Кроме того, он стимулирует слюноотделение. Словно в качестве мгновенного доказательства, торговец снова обильно сплюнул красным на землю. - Выглядит не слишком, - заметил я. - Это точно, - Хенрик фыркнул. - Знаешь, однажды я был на сете в Болливуде… - Ты снимался в Болливуде?! Секунду он изумленно смотрел на меня, а потом запрокинул голову и громко расхохотался. - Кто - я?! - А что? - я невольно засмеялся вслед, представив его в одном из тех образов, что смотрели повсюду с киноплакатов и рекламных растяжек. - Я прямо вижу: в кадре две машины, летят на скорости лоб-в-лоб, а ты - простой индийский полицейский, честный и неподкупный, непримиримый борец с мафией - стоишь посередине. И как только до катастрофы остаются мгновения, ты резко подпрыгиваешь на месте - метра на три или даже лучше на пять, - делаешь пасс руками и одновременно с обеих сторон отбиваешь двух злобных мафиози, которые после столкновения по ровной траектории вылетают через лобовое стекло прямо на твои кулаки… Или, например, ты прыгаешь с вертолета - удачно приземляешься на обе ноги, быстро встаешь и бежишь по направлению к обрыву, на другой стороне которого погибает красивая девушка - пятится от уродливого злодея с усами… - Именно с усами?.. - Конечно! Старого, ужасного, и усы у него - просто огромные! Буквально целый куст на лице. И губы - толстые и слюнявые. - Отвратительно! - И вот, значит, он тянет к ней свои скрюченные пальцы, а тут ты: только что с вертолета… Но на другой стороне обрыва - вот незадача! - А что, вертолет не мог пролететь несколько метров вперед?.. - Не мог! - смеясь, я замотал головой. - Не мог: пилота задела шальная пуля… или нет, лучше мачете!.. Да, мачете, который злодей успел метнуть в самую последнюю секунду - и вот пилот, твой лучший друг еще со школы, умирает от рубленой раны в череп, но перед этим говорит: “Прыгай, ты еще успеешь ее спасти!” А ты ему такой… - “Но там же пропасть!” - Да, а он такой… - “Ничего, ты справишься!” - Ага. И вот ты бежишь… бежишь, бежишь, бежишь!.. А потом прыгаешь! - О, господи! - Да, а в прыжке ногой злодею по морде - раз!.. - Учитывая традиции индийского кино - не раз, а два, а то и три, - он громко фыркнул. - Точно. И все это - зависая в воздухе. - Само собой! - Ну а потом приземляешься, протягиваешь девушке руку, она протягивает тебе свою… - Так она же держится за выступ! Все еще посмеиваясь, я пожал плечами, и Хенрик согласно кивнул. - Ты прав, нельзя недооценивать индийских женщин. Так вот, Болливуд. Я был на экскурсии... - Как скажешь, приятель. Как скажешь. - На экскурсии! - он шутливо толкнул меня в плечо. - Ага. - Так вот: когда массовке объявляют перерыв, загорается табло “Перерыв”, а сразу за ним - “Не плевать”. - Серьезно? - Да. В больших городах теперь за это штрафуют, но в целом плевание - это повсеместная привычка, полностью связанная как раз с жеванием бетеля. - Какой он на вкус? - Хочешь попробовать? - И потом вот так? - я украдкой показал на продавца. - Нет уж, спасибо. Просто интересно. - Ну… Сам по себе лист - свежий, немного острый, в зависимости от сорта может отдавать горечью. Семена пальмы - их иногда еще называют орехами, но технически это все же семена… Они чем-то похожи на каштан, чуть сладковатые. Другими словами, ничего особенного. - Он расслабляет? Как марихуана? - Со временем. В этих семенах есть вещество, которое ненадолго стимулирует - как если бы ты выпил два эспрессо подряд. Поднимает настроение, бодрость... Почти вводит в эйфорию. А потом - расслабляет. Иногда настолько, что тело тебя совершенно не слушается: ты как будто сильно пьян, но голова чистая. В отличном настроении, все понимаешь, но ни двигаться нормально, ни сказать что-то членораздельное не можешь. Такой вот забавный эффект… Впрочем, это быстро проходит. - И это здесь популярно? - Оглянись вокруг. И действительно: постоянно жевали и то и дело сплевывали кроваво-красным многие мужчины, некоторые женщины и даже подростки. Кроме того, у некоторых были мутные глаза и слегка замедленные движения и жесты. На земле повсюду валялись ошметки прожеванных семян и листьев. - В Дели я такого не заметил. - Да, в больших городах за плевание в неположенных местах штрафуют, - пояснил Хенрик. - Понимая, что окончательно эту традицию не изжить, власти устанавливают специальные урны, многие носят с собой небольшие плевательницы или просто пластиковые пакеты. - Правда? - Пару раз я ходил здесь в кино - вполне нормальная ситуация, когда люди в зале сидят с попкорном, колой и пластиковыми пакетами для плевания. - Гадость какая. - Ну это в больших городах. А в небольших… Он сделал красноречивый жест рукой, показывая на землю. - Да уж. - Совсем недавно Министерство здравоохранения вышло с большой кампанией, направленной на снижение потребления пан-масала, особенно того варианта, в который добавляют табак. - То есть это все-таки не безвредно? - Как и любая вредная привычка, - Хенрик пожал плечами. - Считается, что это может привести к раку ротовой полости. А кроме того, при многолетнем держании его во рту десны как бы “уходят вверх”, обнажая основание зубов. Эмаль там очень тонкая, быстро разрушается, как результат - зубы начинают гнить и шататься. Выглядит… прямо скажем, не очень. - Представляю. И что, эта кампания имела успех? - Ни малейшего, - он засмеялся. - “То, чему суждено произойти, произойдет” - и точка. Кроме того, бетель часто используется как натуральный афродизиак, а от такого, сам понимаешь, не отказываются из-за какой-то там кампании Минздрава. - Да уж. Мы пошли дальше вдоль рядов, иногда останавливаясь для очередного кадра. - Слушай, ты не хочешь пить? - в какой-то момент спросил Хенрик. - А что? - я непроизвольно насторожился. - Ты предлагаешь что-то… подобное? - Нет, ничего такого. Просто прохладительное. - Ну если просто прохладительное… - А ты осторожный, да? - он хитро прищурился и, быстро направив на меня камеру, щелкнул затвором. - Никогда не думал, что это недостаток. Чужая страна, чужие люди… все чужое. И хватит меня снимать!.. - Ты прав. Конечно, ты прав. Прости. И напоследок снова сфотографировал, уже не прицеливаясь, снизу вверх, будто бы из-под полы. Я махнул рукой, и мы оба засмеялись. В очередной палатке, где на одной половине стола громоздились порезанные фрукты, а на другой - большие емкости, похожие на молочные бидоны, он купил нам по пластиковому стаканчику чего-то похожего на питьевой йогурт. - А это не опасно? - засомневался я. - Все-таки жарко - неизвестно, как у них все это хранится… - Вон там - видишь? - он показал вглубь палатки. Продавец заметил этот жест и поспешно отодвинулся, давая мне рассмотреть переносной холодильник. - Все в порядке, не переживай. - Ты уверен? - Ну… почти. - Что значит почти?! - Уверен, уверен! - со смехом воскликнул он тут же. - Насколько можно вообще быть в чем-то уверенным в Индии. - Звучит не совсем убедительно, - пробормотал я, с опаской принюхиваясь. Пахло, надо сказать, довольно приятно. - Не совсем - это как? - поинтересовался Хенрик, втыкая трубочку в прорезь на крышке своего стакана. - Не на все сто процентов? Не гарантированно? Не железно? - Да, не… - начал я, но почти сразу увидел, что он смеется. - Вообще-то это не смешно! - Ты прав: совершенно не смешно. Ни капельки. Несколько секунд я наблюдал за ним - как, сжимая трубочку губами, он старается сделать вид, что ничего такого не происходит и поводов для веселья действительно нет. А потом - ну как на него можно было смотреть спокойно?.. - обреченно вздохнул: - Надеюсь, у тебя есть “Имодиум”. Он как-то сдавленно хрюкнул, проглотил то, что было во рту, и деловито кивнул: - Я взял в торговом центре, пока ты покупал одежду. Специально для таких случаев. Две упаковки - чтобы точно хватило. - Понятно. Ну… спасибо, что ли. - Пожалуйста. Как тебе на вкус, кстати? Я сделал маленький глоток, чуть потер языком небо, облизал губы. - Это ласси? - Да, я взял тебе с карамелью. Нравится? - Ты знаешь… - я повертел стаканчик в руках, помешал трубочкой, отпил еще немного. - Очень неплохо… Эти кусочки карамели и крошка льда… Вкусно. Нет, правда: вкусно! - Ну и хорошо, - Хенрик тепло улыбнулся, словно ему было искренне приятно, что мне понравилось. - А у меня с манго - хочешь попробовать? Манговый ласси продавался у нас в каждом азиатском ресторанчике на Грюнерлёкка. - Спасибо, я уже… - Попробуй, - он буквально впихнул мне стаканчик в руку. - Здесь свежий манго, а не замороженный. Вот увидишь - разница существенная. Я попытался вытащить свою трубочку, но Хенрик нетерпеливо махнул рукой: - Пробуй из моей, ничего страшного. Вкусно?.. - Да, очень. - Хочешь поменяться? - Нет, - я засмеялся. - Нет, не надо. Они оба очень вкусные. - Жаль, - он поблуждал глазами по сторонам, а потом поднял на меня какой-то озорной взгляд, - жаль, я как раз хотел попробовать с карамелью. - А, ну тогда - конечно! - я стал совать ему свой стаканчик. - Возьми! - Давай ты отопьешь немного и я немного, а потом поменяемся?.. Я посмотрел на его стаканчик, потом на свой. - Это звучало бы как выгодная сделка, если бы ты уже не отпил половину. - Какой ты въедливый, - фыркнул Хенрик. - Все должно быть по правилам. Я демонстративно взял трубочку в рот и, не спуская с него взгляда, с такой скоростью всосал, что от холода у меня моментально заломило в голове. Пришлось подождать несколько секунд, пока неприятное ощущение пройдет. Все это время он стоял рядом, медленно тянул свой ласси и смотрел на меня полным участия взглядом. - Brain freeze? - Ммм... - Соси медленнее. После чего невозмутимо развернулся и двинулся вперед. Я ошалело проводил глазами его спину, а потом поспешил следом. *** Час спустя мы все еще бродили по рынку. Сначала я собирался напомнить ему, что вообще-то мы приехали смотреть Тадж-Махал, но он делал кадр за кадром с таким неподдельным энтузиазмом, так искренне радуясь удачно найденным ракурсам, что я решил его не торопить. В конце концов, никуда не денется этот ваш Тадж-Махал: стоял веками и еще столько же простоит. И так и получилось. Уже в Джайпуре, лежа в кровати и перебирая в уме один за другим события дня, я думал, что именно этот рынок я запомнил лучше всего, а сам Тадж-Махал - огромное, белоснежное сооружение, торчащее посреди коротко стриженного паркового газона с фонтанами, словно многослойный свадебный торт посреди закусочного стола - сам Тадж-Махал так и остался для меня просто еще одной туристической достопримечательностью. Перед входом, выстояв в одной из четырех очередей, разделенных железными поручнями - для мужчин и женщин, индийцев и иностранцев, - мы оставили в камере хранения все, что так или иначе могло считаться угрозой для безупречной белизны монумента, и, миновав парк, вошли внутрь комплекса. Обошли по кругу стену с инкрустацией из самоцветов, которой было обнесено захоронение, и вышли с другой стороны. Захватывая в объектив цветочный орнамент на полированном мраморе фасада, Хенрик задумчиво спросил: - Ты никогда не представлял себя вдовцом? - Что, прости?.. - Вдовцом, - повторил он, сделал еще один кадр, посмотрел на дисплей и досадливо поморщился. - Черт, да что ж такое… - Почему ты спрашиваешь? - Мертвых любить легче, разве нет? - Не знаю, я никогда не думал об этом. - Ну вот представь, - он снова сфотографировал и снова скривился. Поменял какие-то настройки и снова нацелился. - Представь: стоишь ты у могилы, ветер шевелит листья, пахнет сырой землей - все такое. И ты понимаешь, что любил в человеке все. Все-все, даже эти ужасные комочки ушной серы. Даже кривые мизинцы на ногах! Ты так любил их, эти мизинцы, что запросто мог поцеловать. И все остальное тоже - мог. Любовь - это, наверное, когда можешь поцеловать человека, куда угодно... Но не суть. В общем, ты строишь роскошный мавзолей. Весь из белого мрамора, с полихромными украшениями и этими… этими… блядскими цветочками!.. Я засмеялся. Он глянул на меня и рассмеялся вслед, легко пожал плечами: - А у него, может, при жизни был сварливый характер. - Насколько сварливый? - поинтересовался я. - Чрезвычайно сварливый. Как у Миссис Блип-Блоп. - Ого, даже так! - Или… Наконец ему понравился кадр: он удовлетворенно кивнул и, отойдя чуть в сторону, сделал еще один - теперь с другого ракурса. - Или даже хуже: вдруг он не смеялся твоим шуткам? И считал, что у тебя совсем нет чувства юмора?.. - Нет, ну если так… - я развел руками, - если так, то тогда я, пожалуй, не имею ничего против, чтобы быть вдовцом. - Вот видишь, - подытожил он и снова рассмеялся. Уже у самого выхода я обернулся и бросил последний взгляд на мавзолей. Вне всяких сомнений, он выглядел эффектно: поднятый на возвышение, снежно-белый, какой-то почти искристый, он будто парил в ярко-синем, по-весеннему радостном небе. - Все же это очень красиво, - словно отвечая моим мыслям, заметил Хенрик. - Да, - согласился я. - Удивительно, что им удается поддерживать его в таком идеальном состоянии. Потому что остальной город, скажем прямо, шармом не отличается. - Именно поэтому Агра и выглядит, как… Он задумался, подбирая правильное слово. - … дыра, - закончил я за него. - В общем, да: как дыра. Видишь, они стараются защитить мрамор от загрязнения, именно поэтому здесь позакрывали все индустриальные предприятия. Отсюда безработица, нищета и общая разруха. - И оно того стоило? - Если только очень частично. Мавзолей все равно приходится постоянно чистить: от насекомых, которые постоянно летят от реки, а в сезон - так вообще тучами, от близлежащего крематория, от общего загрязнения воздуха - транспорт-то никуда не делся... Я смотрел передачу об этом: звучит довольно забавно, но Тадж-Махалу делают косметические маски. - Это как? - На стены наносят слой глины, которая вытягивает загрязнения, потом снимают и промывают поверхность дистиллированной водой. - Необычно. Впрочем, это, кажется, работает. - По крайней мере, лучше, чем ничего, - Хенрик пожал плечами. - Ну и опять же - необходимость регулярной очистки создает дополнительные рабочие места. - Они здесь явно нужны. Я думал об этом, когда мы возвращались на вокзал. Город проносился мимо за окнами такси - на удивление, водитель не стал настаивать на непременном посещении магазина кашемира “вери чип, вери гуд кволити”, а молча крутил руль, то и дело уворачиваясь от коров и пешеходов. Молчали и мы с Хенриком: картины ужасающей бедности и разрухи, сквозь которые мы продирались, не способствовали легкой, непринужденной болтовне. Обветшалые фасады, покрытые слоем пыли и копоти, видавшие еще, наверное, индийских богов, треснувшая штукатурка, облупившаяся краска и грязные подтеки, заплеванные бетелем тротуары и стены, неизменно навевали мысли о безвозвратно погибшей цивилизации, навсегда погребенной под кучами объедков, отходов, бытового и строительного мусора. Большое количество детей на улицах - это сразу бросалось в глаза. Чумазые, с белым налетом на губах, худые и зачастую босые, более всего напоминающие чахлые цветы, пробивающиеся сквозь асфальт - некоторые из них работали, продавая нехитрые безделушки или какую-то выпечку, которую носили на больших подносах, подвешенных на веревках через тонкую и грязную цыплячью шейку, однако большинство просто копалось в сточных канавах, разбирая груды гниющего мусора, или попрошайничало на перекрестках. Они не казались бездомными, отставшими от родителей в толчее мегаполиса и вынужденными теперь жить под мостом или на городской свалке, пока их короткая и грустная жизнь не закончится от чьей-то злой руки: пока кто-то не изобьет их, не изнасилует, не продаст на органы. Нет, я смотрел на них и отчего-то думал, что у них должны быть родители и какая-никакая крыша над головой - так почему же тогда у них совсем нет детства?.. Обычного, нормального, пусть не слишком богатого, но все же детства? Почему, едва родившись, эти дети вынуждены умирать - день за днем, медленно и бесконечно?.. Почему никто ничего не делает с этим?! - Но ведь в Индии есть производство... - Что ты имеешь в виду? - Это, - я показал рукой за окно. - Все вот... это. В Индии есть производство, ядерное оружие, спутники. В конце концов, это третья по объему экономика в мире после Китая и США! Почему же это все так?! - Как - так? - спросил Хенрик, не поворачиваясь. - Так… страшно. Так дико и страшно. Ничего не ответив, он вздохнул. В этот момент мы остановились на очередном светофоре, и с его стороны тут же показалась голова, едва достающая до стекла и протянутая грязная ручонка. Хенрик опустил стекло и вложил в ладошку несколько монет. Как и следовало ожидать, этот жест не остался незамеченным: к машине тотчас подбежали другие дети - все как один босые, одетые в какое-то немыслимое рванье, но улыбчивые и юркие. - Me! Give me! - галдели они наперебой. - Here’s for you, and for you, and… - он вкладывал в протянутые ладони монетки, пока они не закончились. - Sorry, I don’t have any more, sorry… Я пошарил в карманах и выудил на свет горсть мелочи и несколько некрупных купюр. - Вот, возьми еще. Он быстро глянул на меня и улыбнулся. *** На площади мы расплатились с таксистом и направились к зданию вокзала, по пути отбиваясь от настойчивых просьб отвезти нас куда-нибудь снова. Я держался хорошо почти до самого конца, стоически игнорируя “хелесер-ватизёнэйм-верюфром-веричип-таджмахал”, однако перед самой дверью предсказуемо не выдержал: - Блять, да сколько можно?! Шагающий рядом Хенрик фыркнул. - Не обращай внимания. - Одно и то же по миллиону раз - как им самим не надоедает?! - Ну, во-первых, капля камень точит - это в Индии знают лучше, чем где бы то ни было. А во-вторых, у них совершенно другое отношение к проблемам коммуникации: бесконечное повторение их не смущает. На этом месте мы, к моему огромному облегчению, переступили порог вокзального холла, как и в Дели, охраняемого вооруженным полицейским. Мимо него приставалы соваться не стали и, проводив нас приглушенным бубнением, ретировались на стоянку. - Господи, слава богу. - Если хочешь совет, - сказал Хенрик, - то относись к ним как задевшей тебя ветке дерева. - Это в каком смысле? - В том смысле, что ты пошел дальше, а она - осталась. Понимаешь? - Не знаю, насколько это возможно, - буркнул я. - У тебя скоро будет возможность попрактиковаться, - вскользь заметил он, окидывая взглядом табло прибытия. - Ты имеешь в виду в Джайпуре?.. - Не совсем. Вчера вечером, когда мы решили, что ты поедешь со мной… Я прямо почувствовал, как уголки губ неконтролируемо поехали в стороны от этого чудесного, великолепного, невероятного и замечательного факта. Хоть и легкое, но все же раздражение на приставал тут же рассеялось без следа. - … в общем, я стал смотреть оставшиеся места и выяснилось, что в моем вагоне все занято - и не только в вагоне, а вообще по всему классу. Поэтому я аннулировал свой билет и взял то, что было. А был только общий вагон. Не знаю, насколько тебе это понравится, но, по крайней мере, вместе. Что скажешь? - Главное, что вместе. Мимолетно улыбнувшись, Хенрик вдруг обернулся по сторонам, будто призывая неизвестно кого в свидетели: - Давайте все запомним, что он сам это сказал. Я засмеялся, и мы двинулись к перрону. - Вот этот - наш. Экспресс “Агра - Джайпур”. Первое, что бросалось в глаза при виде экспресса “Агра - Джайпур”, так это то, что он катастрофически переполнен. Отъезжающие толпились в проходах, в тамбуре и крупными гроздьями свисали с подножек. Я обозрел “линию фронта” и вдруг подумал, что в том, что путешествие в общем вагоне выпало мне не сразу, а только лишь спустя сутки моего нахождения в Индии, определенно был свой смысл. - И как мы зайдем? - Решительность и вежливость: вот два ключа к успеху. Прежде всего, конечно, решительность, - Хенрик фыркнул и, не теряя времени, уцепился за поручень. - Не отставай. И - будто воды какого-то там моря, расступившиеся перед Моисеем, - перед нами совершенно мистическим образом расступились толпы наших попутчиков, пропуская нас сначала в тамбур, а потом и в сам вагон. Мне кажется, если бы я когда-нибудь взялся писать книгу, то в самой первой главе или даже лучше того - в предисловии, еще до того, как поблагодарил бы свою семью, Иисуса и производителей самой популярной в Норвегии пиццы “Грандиоза”, - я непременно уделил бы как минимум пару страниц описанию последующих минут, в течение которых, направляясь к своим местам, мы пересекали общий вагон экспресса “Агра - Джайпур”. Больше всего это было похоже на жизнь: короткую, но оттого не менее насыщенную, яркую и противоречивую. В этой жизни были длинные коридоры, полное отсутствие дверей, глухих перегородок и вообще какой бы то ни было приватности, полки со всех сторон, голые пятки, свисающие отовсюду, огромные вентиляторы под потолком, баулы, чемоданы, лица и глаза. Повсюду - лица и глаза, рассматривавшие нас с нескрываемым любопытством. Сотни молодых и старых, мужчин и женщин, налегке и вперемешку с мешками, чемоданами, перевязанными веревками тюками. На сиденьях, в проходах между сиденьями, на полках для багажа, в тамбуре, прямо на полу - сидели, лежали, стояли. Разговаривали, играли в портативные шахматы, смотрели что-то на дисплеях простеньких телефонов, смеялись, спали, откинувшись головой на спинку или на плечо соседа, читали, разгадывали кроссворды, писали в блокнотах, ковыряли в зубах, стригли ногти, расчесывали бороду… Это был какой-то… суп. Живой суп из человеческих тел внутри гигантского организма, я никогда не видел ничего подобного. И в другой момент, в другое время я, быть может, уже сидел бы на полу, белый как мел, раскачивался и судорожно дышал в пакет, но… Но передо мной шел он. Постоянно оглядываясь, подбадривающе улыбаясь: “Ну же, приятель… У тебя все получится… Ты молодец… Не отставай… Я не хочу тебя потерять...” Он шел, и я шел за ним, и каждый раз, как мы встречались взглядами, неизбежный страх оказаться зажатым в толпе незнакомых людей разжимал вот-вот готовые сомкнуться на моем горле щупальца. И отступал. Он улыбался, и страх отступал. Это было удивительно. Наконец мы добрались до своих мест ближе к концу салона. Разумеется, они оказались занятыми - двумя молодыми сикхами с черными гульками надо лбом. Я уже приготовился достать свой билет, чтобы доказать законность притязаний, однако этого не понадобилось: обнажив в улыбке крепкие, белые зубы, сикхи покивали и немедленно перебрались на противоположную сторону, где чинно восседал, должно быть, их отец - в красном тюрбане и с массивным кольцом на правой руке. Наконец мы уселись, и я смог осторожно осмотреться. Первое, что бросилось мне в глаза, была курица. Живая курица среднего телосложения с коричневым оперением. Не шевелясь, она сидела на коленях у пожилой женщины в традиционном сари и, свесив красный гребешок, внимательно осматривала вновь прибывших. - А это… - негромко начал я. - Ага, - фыркнул Хенрик. - Но ведь… правила перевозки... Улыбаясь, он пожал плечами, и я понял, что пытаться уложить это в логическую систему нет никакого смысла. - Думаю, если пройти по составу, можно найти и коз. Может, даже и корову где-нибудь в тамбуре. Словно расслышав, курица кивнула - или это мне все же показалось?.. - а потом одобрительно закудахтала. Не поворачиваясь от окна, женщина погладила ее по боку. Перед самой отправкой рядом с нами села молодая пара со спящим ребенком - Хенрик сделал им комплимент, на что они сразу заулыбались и сообщили, что возвращаются домой после того, как омыли ребенка в священной реке на его первый день рождения, а затем в вагон завели конвоируемого преступника в наручниках в сопровождении двух полицейских с оружием. Мы с курицей переглянулись. Вскоре поезд тронулся. Мало-помалу пробрался сквозь завалы мусора, выбрасываемого с рынка, посвистел, разгоняя с рельс радостную малышню, а потом постепенно набрал скорость. Несмотря на то, что это был экспресс, останавливались мы довольно часто. Мало кто из наших попутчиков следовал по всему пути до конечного пункта, люди выходили и входили на станциях, осуществляя своеобразный круговорот лиц, тел и чемоданов, освобождая места и тут же занимая их. Через вагон то и дело протекали ручейки попрошаек всех мастей - от калек до музыкальных коллективов, - а также разнообразных коробейников и разносчиков, предлагающих воду, чай-масала, сверточки бетеля, похожую на пирожки выпечку и всякие нужные мелочи вроде зажигалок, пакетиков для плевания и лупоглазых плюшевых зайцев с сердечком в лапах. Время от времени откуда-то появлялись мальчики со значками с логотипом железных дорог прямо на замызганных футболках и радостно мели большими вениками пол, больше поднимая пыль, чем убирая ее - в качестве вознаграждения пассажиры охотно давали им мелкие монетки. - Слушай, - обратился я к Хенрику, машинально поднимая ноги, когда очередной мальчик орудовал веником у нас под сиденьем, - а ведь сейчас разгар учебного года… Разве они не должны быть в школе? Разве власти не смотрят за этим? - Нет, почему - смотрят, - он тоже поднял ноги и дал мальчику монету. Тот немедленно заулыбался, показывая симпатичные ямочки на щеках и две дырки на месте передних верхних зубов. - Смотрят, но по-своему: научился читать и писать - хорошо. Проучился лет до тринадцати, максимум пятнадцати - отлично. Нужно работать, чтобы помогать семье - ну, значит, так тому и быть. И то, в последние годы благодаря государственным программам грамотность среди молодого населения значительно выросла, а вот еще лет десять назад… Что уж говорить про двадцать: в начале двухтысячных она составляла всего шестьдесят процентов. - Шестьдесят процентов? - недоверчиво переспросил я. - Это… Какое население в Индии - миллиард? - Чуть больше сейчас, но тогда - да: предположим миллиард. Из них больше половины неграмотно. - И это те, кому сейчас лет… тридцать пять или сорок? Дееспособное население страны? - Да, вроде того. Может быть, со временем, читать и писать хотя бы отдельные слова и простые предложения большая часть из них научилась, но в основном… Он поджал губы и покачал головой. - Шестьсот миллионов неграмотных, - повторил я, так и не в состоянии до конца в это поверить. - Шестьсот миллионов! И это в стране, которая известна чуть ли не лучшими в мире программистами! - Ну, в больших городах с этим, конечно, значительно лучше. Это в селах и деревнях по-прежнему проблема, но они ее решают постепенно. Мне вдруг пришло в голову: - Слушай, а как они тогда голосуют? Ну, если не могут прочесть, что написано в избирательном бюллетене? - О, это очень интересный момент, - Хенрик оживился. - Вообще они тут достаточно политически активные и относятся к выборам ответственно. - Это хорошо. - Да. И пренебрегать голосами избирателей, пусть даже неграмотных, никто не станет: они могут оказаться решающими. - И как они - картинки рисуют? - Ты будешь смеяться, но да: для обозначения политических партий используются изображения общеизвестных бытовых предметов и растений, иногда животных. Впрочем, что касается животных, в последние годы на их изображения наложили ряд существенных ограничений. - Почему? - Часто политики использовали животных в предвыборной агитации, при этом жестоко с ними обращаясь. Против этого достаточно долго выступали зоозащитники, так что теперь только двум-трем партиям можно обозначаться рисунками животных - льва, тигра и, кажется слона, - но при этом категорически запрещено использовать этих своих маскотов в живом виде. - И как это происходит? У них бюллетени с картинками - у кого больше картинок в урне, тот и выиграл? - У тебя в детстве был такой, - на секунду он задумался, - синтезатор, что ли?.. - Синтезатор? В смысле музыкальный инструмент? - Ага. Пластиковый корпус и клавиши. - Конечно, - я улыбнулся, - зеленый такой, с радугой и нотами. - Вот, это чем-то похоже. Пластиковый корпус, слева картинки, справа кнопки. Представил? - Ну, в принципе… - Или нет, подожди!.. Как домофон! Точно: как домофон. Слева как бы фамилии жильцов: лотус, рука, слон, весы или велосипед, а справа кнопки. - Нажимаешь на кнопку - голосуешь?.. - Именно. Вот так оно и происходит. - Звучит, в общем-то, логично, - не мог не признать я. - Вполне, - согласился Хенрик, снова ныряя в карман за монеткой: поднимая в воздух новый клуб пыли, мальчик, уже другой, чуть постарше первого, в очередной раз завозил веником под нашим сиденьем. На одной из остановок в вагон зашли две женщины и одна девочка-подросток лет тринадцати. Все трое были одеты в однотонные белые сари без всяких украшений, так любимых индийскими женщинами, и покрыты белыми же платками. Не переговариваясь между собой и ни на кого не глядя, они сели на места почти у самого выхода и, опустив глаза, сложили руки на коленях. Заметив, что я украдкой наблюдаю за ними, Хенрик негромко пояснил: - Это так называемые белые вдовы. - Какая-то религиозная секта? - Нет, - он покачал головой, - это действительно вдовы: женщины, у которых умер муж. - Муж? - я недоверчиво нахмурился. - Какой муж, вон той девочке на вид - сколько?.. Лет двенадцать-тринадцать, не больше. Вместо ответа Хенрик остановил на мне долгий, выразительный взгляд. Пару секунд я непонимающе глядел на него, а потом меня словно окатило изнутри кипятком: - О, господи… Но ведь это должно быть противозаконно! - В Индии женой может стать девочка любого возраста. Во многих деревнях по-прежнему считается, что девочка - это кара богов, и поэтому родители спешат выдать ее замуж как можно раньше. Так сказать, избавиться от обузы. При этом муж может быть старше лет на тридцать-сорок, а то и больше. - Ужас. - На самом деле, - он вздохнул, - сам по себе ужас начинается как раз тогда, когда муж умирает. Участь белых вдов - это вечный траур. До конца жизни им нельзя улыбаться, смеяться и вообще как-то проявлять радость. До конца жизни - никаких сладостей, никаких пряностей, вообще никакой вкусной еды, а только какой-нибудь несоленый рис. Кроме того, белая вдова должна стараться постоянно молчать и как можно меньше появляться на виду у других людей, потому что считается, что именно из-за ее испорченной кармы муж и умер. - Так он, блять, был старше ее на сорок лет!.. Хенрик покачал головой. - Это никого не смущает. Как и тот факт, что состояние медицины в стране за пределами больших городов зачастую плачевное. Соответственно, повышенная смертность. Проблемы с гигиеной, отсутствие во многих регионах канализации и водопровода… дорожные происшествия опять же. - И что, - я скользнул взглядом по сгорбленной хрупкой фигурке в белом, - вот так - везде? - Нет, слава богу, нет. Чаще всего этот обычай практикуется сейчас только в каких-нибудь деревнях или отдаленных селениях, да и там в последнее время ситуация значительно улучшилась. Если еще учесть, что достаточно распространенный раньше ритуал сати теперь находится под строжайшим запретом… - Это когда вдов сжигали вместе с умершим мужем? - Да. Накачивали наркотиками, курениями, тем же бетелем… И вперед. А иногда и без этого - загоняли силой, причем зачастую ее же собственные родственники, дабы она очистила опозоренное смертью мужа имя и собственную карму. Кого-то связывали, кто-то входил или прыгал в уже разгоревшееся пламя, некоторые поджигали костер сами, сидя внутри. Бывали случаи, когда женщина выбрасывалась из огня, и брахман ударял ее по голове дубиной, а потом ее тело затаскивали обратно. - Да они тут дикари какие-то!.. Просто дикари! - Как и всегда в таких случаях, причина в бедности, - он развел руками, - и, как следствие, отсутствии образования, неграмотности. Это в свою очередь ведет к радикальной религиозности. Кстати, исторически обряд сати первыми запретили мусульмане: они здесь правили в 16-м и 17-м веках. - Ну хоть кто-то!.. - Правда, позже указ о запрещении они же и отменили. - Блять. - Но попытка все равно была хорошая, - Хенрик улыбнулся. - После отмены запрета император издал закон, по которому для совершения обряда необходимо было получать специальное разрешение от его уполномоченных, а те, в свою очередь, были проинструктированы оттягивать его, насколько возможно. Кроме того, при любых обстоятельствах самосожжение запретили вдовам, имеющим детей. Стали назначать пенсии, премии, давать своеобразную социальную помощь, чтобы отвадить от самоубийства. - А британцы что по этому поводу говорили? - Британцы подошли к этому по-британски, - фыркнул он. - Сказали: “Вы сжигаете вдов, потому что это ваша традиция? Ну окей, мы уважаем традиции. У нас тоже есть традиция: когда мужчины сжигают женщину живьем, мы берем веревку, делаем петлю и накидываем ее им на шею. Ради бога, возводите свои погребальные костры, но тогда рядом наши плотники возведут для вас виселицы. Вы можете следовать вашим традициям, а мы будем следовать нашим”. - Так какой в этом вообще смысл, в самосожжении? - спросил я. - Жертвоприношение или что-то в этом духе? - Скорее акт очищения от греха и воссоединения. Хотя во многих индийских священных писаниях есть целая куча контраргументов и критики сати, многие говорят прямым текстом: “Не надо сжигать женщин на костре”, во многих, тем не менее, имеется оправдание этой практики. А если не оправдание, то уж, по крайней мере, предписание вдовам жить остаток жизни в аскетизме: никакого повторного замужества, никаких украшений или радостей. Вдова не имеет право на наследство покойного мужа, не может посещать храм, выходить на улицу, даже обедать за одним столом с семьей. Вдовы приносят несчастье. Провожая глазами проносящиеся за окном лачуги, я покачал головой. - Но сейчас-то что-то делается? Двадцать первый век в самом разгаре - неужели они тут зависли в средневековье?! - Нет, сейчас, конечно, ситуация намного лучше. Что касается сати, то это строго запрещено, и все присутствующие при этом немедленно объявляются вне закона. Нет никаких различий между пассивными наблюдателями и подстрекателями - все они признаются одинаково виновными. Кроме того, правительством прилагаются действительно существенные усилия по уничтожению ореола самопожертвования вдов: проводится разъяснительная работа, сносятся соответствующие надгробия, строго наказываются те, кто организуют паломничество к местам погребальных костров и получают любые сопутствующие доходы. - И теперь это искоренили окончательно? - спросил я. - Почти. Время от времени можно услышать о единичных случаях - последний был, кажется, в 2006 году - даже два, с перерывом в несколько месяцев, - но это действительно исключения, и, как правило, после них закон ужесточают еще больше. - А вдовы? - И с ними ситуация тоже потихоньку выправляется, - Хенрик удовлетворенно кивнул. - Существует множество организаций по защите прав женщин, у них довольно успешные программы, поддерживаемые на государственном уровне. Строятся школы, проходят регулярные кампании, разъясняющие необходимость образования не только для мальчиков, но и для девочек. Высшее образование для девушек и женщин стало очень популярным не только в высших кастах, но и в средних - это тоже большой плюс. Кроме того, создаются центры помощи - вот, например, есть город, где действует множество ашрамов для вдов. - Это вроде кризисных центров? - В принципе, да. Там они могут спокойно общаться друг с другом, носить любую одежду, украшения, заниматься любимыми делами. С каждым годом в эти ашрамы приезжает работать все больше волонтеров, а сам город считается священным - считается, что смерть там освобождает всех от круга жизни и смерти, а именно вдов - от повторения унижений вдовства. Некоторые волонтеры специально ищут таких женщин по отдаленным селениям и деревням, находят им кров, если их выбросили на улицу, обеспечивают едой и одеждой. И стараются увезти - вот как раз в этот город. - Как он называется? - Вриндаван. Когда я числился в газете, мы ездили туда, делали репортаж. Очень особенное место, я никогда его не забуду. - Не сомневаюсь. Некоторое время затем мы ехали в молчании. Я старался как-то уложить в сознании культурные и исторические различия народов и цивилизаций, разнести их по категориям “объяснимое” и “гребанная дичь”, а Хенрик, понимая, как непросто происходит этот процесс, не прерывал моих размышлений. - Как ты? - негромко спросил он затем. Я проводил глазами женщину с курицей: та поднялась со своего места и стала двигаться к тамбуру, держа птицу на манер ручной собачки. От тамбурной двери курица бросила на меня последний, полный достоинства взгляд. - Даже не знаю. Все как-то… слишком. Все это: шум, торг, вонь, цветы в мусоре, клаксоны, коровы… вдовы и весь этот дикий менталитет… вегетарианство, сакральность жизни и одновременно повсеместное насилие... Он кивнул, соглашаясь. - В этом вся Индия. Она не укладывается в наши европейские рамки: это негигиенично, это грязно, это нецивилизованно, это попросту варварство… Вся жизнь в Индии противоречит нашим нормам, нашим стереотипам, нашей культуре и привычкам. Именно поэтому первое впечатление от нее чаще отрицательное: нам непонятно, нам не нравится, мы не принимаем такой порядок вещей. - Это нельзя назвать порядком, - я помотал головой, - это какой-то хаос. - Не совсем. Как и везде, здесь есть свои нормы, правила, законы - неписанные и настоящие. Знаменитая индийская бюрократия, наконец!.. Не сговариваясь, мы одновременно хмыкнули, и он продолжил: - Но чтобы понять их, эти нормы и правила, нам придется выпрыгнуть за границы своих личных. Мыслить по-другому. - Это как? Как они? - Ну да. Индия не желает соответствовать нашим представлениям о том, какой должна быть Индия. Индийцы не знают наших правил и норм, не задумываются о своих. Они просто живут, как жили поколениями до и будут жить поколениями после. Живут, как складывается, как получается. - Но как же так можно жить?! - Они принимают реальность такой, какая она есть в настоящий момент, - глядя в окно, задумчиво проговорил он, - и в этом смысле они намного счастливее нас. Свободнее, что ли. Вот эта их непосредственность, граничащая с детской наивностью, которую мы, европейцы, часто принимаем за нецивилизованность, наглость, навязчивость и назойливость - если подумать, черты, присущие именно детям… Все это делает их свободными. Ты так не считаешь?.. Хенрик перевел взгляд на меня и мягко улыбнулся. - Мне трудно судить, - подумав, ответил я. - Я здесь всего двое суток, и для меня это… Здесь все с ног на голову, прямо противоположно тому, к чему я привык. И если бы не ты… Если бы не ты!.. - Если бы не я?.. - Меня бы здесь не было. Я даже думаю, что, если бы не ты, сейчас я был бы уже дома: так и не получив багажа, прямо там взял бы билет на ближайший рейс, а все время до вылета провел бы в гостинице при аэропорте. - Мне кажется, ты заблуждаешься на свой счет, - он вдруг хитро прищурился. - По-моему, в тебе гораздо больше авантюризма, чем ты привык считать. Я покачал головой и усмехнулся. - Ты плохо меня знаешь. … но я совсем не против, чтобы ты узнал меня получше… я даже всеми руками за... - Может быть. Но что-то мне подсказывает, что эта поездка многое для тебя изменит. - В каком плане? - Индия меняет людей. В принципе, после любого путешествия возвращаешься другим человеком, но… Индийский образ жизни учит не строить конкретных планов наперед. Как-то примиряет с идеей внезапности, что ли. Здесь учишься доверять жизни и наблюдать за переменами. Вообще - наблюдать. Просто смотреть и жить. Это именно та страна, куда можно ездить бесконечно и понимать, что ты так ничего и не понял - ни о жизни, ни о себе самом, - но что у тебя по-прежнему есть шанс. - Это полностью противоречит всему тому, чем я жил до сих пор, - вынужден был признать я. - Понимаю, - кивнул он. - Но, вот увидишь, чем больше ты будешь думать, тем меньше будешь понимать, понравилось тебе здесь или нет. Индия - это тайна. Загадка, заставляющая возвращаться к ней снова и снова. Наркотик, если хочешь, - он задорно фыркнул. - Привыкание с первой дозы. - То есть дальше меня ждет ломка? - Вроде того. По увиденному, по общей атмосфере, по людям. ... по человеку... по одному-единственному человеку... - В Индии с тобой может произойти то, о чем ты всегда мечтал, и то, чего ты больше всего опасаешься. Мне кажется, ты будешь скучать по этому ощущению. По крайней мере, я точно знаю, что буду. - Может быть, - согласился я. - Знаешь, я все время пытаюсь понять, зачем я все-таки вышел… - Из самолета? - Угу. Я пытаюсь и пытаюсь, но каждый раз у меня такое впечатление, что причина - настоящая причина - от меня ускользает. Он поблуждал взглядом по вагону, снова улыбнулся - мягко и тепло. - Может, в этом и суть? Не пытаться понять. - Как это? - Не пытаться уложить в систему, категоризировать, определить, поставить штамп - синий или зеленый. Может… просто почувствовать?.. За окном быстро смеркалось, и в проходах вскоре зажгли тусклое освещение. Мы поговорили еще немного - негромко, как-то уютно, почти интимно. Он откинул голову на перегородку, прикрыл глаза, пару раз глубоко вздохнул. Постепенно его голос стал звучать совсем тихо и наконец перешел на неразборчивое бормотание. Поезд катился дальше, сквозь безлюдную темноту полей. Он дремал, сложив на коленях руки и поджав под сиденье длинные ноги, а я смотрел на него в отражении окна. Большая часть наших попутчиков уже давно потеряла к нам всякий интерес и либо тоже дремала, либо занималась своими делами. Должно быть, из-за плохого освещения и потому, что стекло искажало черты, он казался мне сейчас совсем другим, чем я привык видеть за эти два дня - значительно старше, усталым, каким-то словно резко похудевшим и измотанным. Вообще-то я не привык наблюдать за людьми во сне, меня никогда это не привлекало. Более того, если бы сейчас кто-то спросил меня, как выглядит во сне Рикард, я не смог бы сказать ничего вразумительного - а между тем, я достаточно часто видел его спящим. Что значит “как он выглядит?” Как все люди, когда спят: закрытые глаза, ровное дыхание, одна рука закинута за голову. Какое у него при этом лицо?.. Обычное: лоб, нос, веки, щеки, губы. Все, как у всех. Рикард. Мы спали вместе, иногда даже просыпались в одной постели - так почему же теперь, старательно вызывая в памяти его образ, я не мог припомнить ни одной характерной черты?.. Почему сейчас его лицо ускользало от меня, будто уходило под воду, с каждой секундой все больше погружаясь на глубину?.. Без четверти одиннадцать поезд подошел к конечной станции. Я положил руку Хенрику на плечо, осторожно потряс. Он открыл глаза и сонно улыбнулся: - Приехали? - Да, - ответил я почему-то шепотом. - Пойдем. Все еще заторможенно, зевая и потирая пальцами веки, он потянулся за рюкзаком. Я помог ему протащить его между баулами, а потом… Потом он пошел за мной. Впервые за эти два дня он - за мной, а не наоборот. Конечно, направление у нас было только одно - к открытому тамбуру, но все равно. Он шел за мной, тихо ступая по притихшему вагону, будто по хвойному настилу в заброшенном лесу, время от времени я оглядывался на него, и у меня было странное чувство дежавю, как будто все это - безмятежный покой, еле слышный звук шагов и ощущение его присутствия - как будто все это уже было. *** Ночной Джайпур встретил нас огнями: светилось все, что могло светиться, и шумело все, что могло шуметь, так что, когда мы наконец добрались до гостиницы и вошли внутрь, я чуть не оглох от тишины. В холле царил приятный полумрак: горели уютные лампы на низких столиках, и мягким, рассеянным светом подсвечивалась стойка администратора. Номер нам дали на последнем, четвертом этаже. Портье сделал копии паспортов, выдал магнитную карточку-ключ и проводил нас к лифту, после чего с поклоном пожелал доброй ночи. Мы вошли в элегантную кабину, отделанную изнутри вишневым деревом, с застекленными витражным стеклом дверцами, чем-то неуловимо похожую на исповедальню католического собора. Хенрик прислонился к стене и положил ладонь на поручень, я нажал кнопку этажа, кабина нежно вздохнула и медленно поплыла по лифтовой шахте. Приглушенный свет, запах дерева, зеркало, в котором отражался его затылок - несколько прядей смялись в сторону, пока он дремал в поезде, и мне стоило определенных усилий, чтобы сдержаться и не поправить их. Пока мы поднимались, никто из нас не сказал ни слова, но это молчание не казалось тягостным, отчего-то в тот момент ни он, ни я не чувствовали необходимости говорить. У двери Хенрик приложил карточку к считывающему устройству, и мы вошли в довольно просторную гостиную, на противоположных сторонах которой находились две спальни. Не сговариваясь, мы разошлись: он - влево, я - вправо. - Какой большой номер, - заметил я, бросая рюкзак на пол. - Завтра государственный праздник, все остальное было забронировано, - донесся его голос с другого конца номера. - Нет, я не против, разумеется. Отличный номер! Я лег на кровать, с удовольствием потянулся спиной, вытянул вверх руки, зажмурился. Плечи и поясница немного ныли от усталости, и лежать на хорошем, в меру твердом матрасе было приятно. - Отличный... - И это ты еще не видел ванную, - Хенрик вдруг возник в дверном проеме. - Большая? - я поднял голову. - Ага. Слушай, пойдем выпьем? - Сейчас? - Конечно, сейчас. - Ну… А разве не поздно? - Нет, - он энергично помотал головой. - Ну… - Просто скажи “да”. Всегда говори только “да”. - Хорошо, - я фыркнул. - Да. - Отлично. - А где, в городе? - Нет, внизу. В баре. - Думаешь, они еще открыты? Все-таки время… Уже скоро полночь. Хенрик помахал в воздухе гостиничным буклетом. - Здесь написано, что любое желание гостя для них - закон. Прямо вот любое. Не веришь - на, прочти сам. Он бросил в меня буклет, листочек подхватил порыв воздуха и, не долетев до кровати, спланировал куда-то в сторону. - В общем, тебе придется поверить мне на слово. - Ну если так, - я засмеялся, - тогда конечно. И действительно: услышав, что мы не прочь пропустить по бокалу, тот же самый портье немедленно отложил свои дела и снова поклонился: - But of course, sir. The bar is right this way, sir. Follow me, if you please. Небольшой, но уютный бар находился в глубине фойе. Перед стойкой полированного дерева, по фасаду которой шли плавные, изогнутые линии, стояли высокие стулья. По верхнему ярусу, за бутылками, зеркальные вставки сочетались с витражным стеклом, от боков разлетались в стороны причудливые бабочки и стрекозы. Портье хотел зажечь общий свет, но Хенрик остановил его, сказав, что подсветки стойки будет достаточно. - As you wish, sir. What would you like to drink? - Ты что хочешь? - спросил Хенрик, оглядывая бутылки. - Да что-нибудь, - я пожал плечами. - В общем-то неважно. Пиво, наверное?.. - Пиво?! Он сжал губы и решительно помотал головой. - Ну уж нет. Пиво можно пить, где угодно, а сейчас мы возьмем что-нибудь поинтереснее. Do you know if it’s already midnight? - обратился он к портье. - It’s ten to, - ответил тот, сверившись с часами. - Без десяти, отлично. It’s his birthday, you see. - А very happy birthday, sir! - Thank you, - поблагодарил я. - Вообще-то он был вчера... - Вчера не считается, - перебил Хенрик и, чуть прищурившись, присмотрелся к бейджу на лацкане пиджака портье. - Sunny, right?.. - At your service, sir. - Perfect. Can you make us a cocktail, Sunny? - That would be my pleasure, sir. What would you like? И они синхронно повернулись ко мне. - I have no idea! - я посмотрел сначала на одного, потом на другого. - Anything. A gin and tonic, maybe?.. - A gin and tonic?! - показательно изумился Хенрик, после чего, будто призывая в союзники, опять перевел взгляд на Санни и посетовал: - Kids these days have no imagination… Санни улыбнулся. - First he said beer, - продолжил Хенрик, демонстративно меня игнорируя, - now it’s a G&T… Boring, boring… so very boring! - Hey, I’m literally sitting right here! - я невольно засмеялся. - No, we need something spectacular!.. Something, - он пролистал меню напитков, - something... - Might I suggest a Moscow mule, sir? - предложил Санни. Оба снова синхронно повернулись ко мне. Хенрик закусил губу и, сверкая глазами от смеха, выжидательно поднял бровь. - Sounds very good, - поспешил согласиться я. - Well, in that case… Однако не успел Санни окончательно принять заказ, как Хенрик выкинул вперед ладонь в жесте “стоп”: очевидно, ему только что пришла идея лучше. - No, wait! I got it! Мы с Санни замерли в ожидании. - Two Singapore slings, thank you. Хенрик с хлопком закрыл меню, давая понять, что на этот раз не передумает. Портье почтительно поклонился. - Excellent choice, sir. Coming right up. Ни секунды не медля, он достал джин, черри-бренди, бутылки Бенедиктина, Куантро и гранатового Гренадина. Аккуратно отмерил, вылил нужное количество в шейкер, затем туда же добавил биттер Ангостура, ананасовый и гранатовый соки, разрезал и выдавил лайм. Последним в шейкер отправился лед. - Там ананасовый сок, - заметил я Хенрику, пока Санни взбивал коктейль. - Ничего, - он напустил на лицо выражение героического самоотречения. - Один и только лишь один-единственный раз я сделаю исключение. Ради твоего дня рождения… - … вчера… - … неважно. Ради этого я потерплю. - Это большая жертва с твоей стороны, - я покивал. - Именно. Закончив взбивать, Санни медленно отфильтровал насыщенного красно-оранжевого цвета жидкость в наполненные льдом хайболы, украсил красной мараскиновой вишенкой, долькой ананаса и долькой апельсина. Воткнул прозрачные трубочки. - Please enjoy. - This looks fantastic. Thank you, Sunny, - сказал Хенрик. - My pleasure, sir, - Санни поклонился. - Will there be anything else? Хенрик глянул вопросительно, и я помотал головой. - No, thank you. - Should you need anything, please let me know. Санни положил на стойку портативный звонок с кнопкой вызова. Плавным, явно отработанным жестом Хенрик протянул ему зажатую между пальцев, сложенную вчетверо купюру. Санни принял чаевые с тем же достоинством, с каким это сделал Нирадж сегодня утром. - Thank you very much, sir. Напоследок еще раз поклонившись, он вышел из-за стойки и, неслышно ступая по ковру, удалился по своим делам. Хенрик взял в руки бокал, пододвинул мне мой. - Итак, с днем рождения. - Спасибо, - я улыбнулся. - Skål. - Skål. На вкус это было, конечно, потрясающе. Довольно сухой, с выраженной горчинкой вишневой косточки, с какой-то далекой травянистостью, вероятно от Бенедиктина или биттера, слинг раскрывался на языке сложными, многоуровневыми оттенками, при этом являясь полной, абсолютной противоположностью своему свежему и яркому, тропическому, обманчиво-беззаботному виду. Его невозможно было ни с чем сравнить и, без сомнения, это был самый необычный, самый противоречивый коктейль из всех, которые я когда-либо пил. - Ну что, - Хенрик причмокнул и облизал губы, - ты уже чувствуешь груз лет? Близкую старость? И как чертовски несущественно твое существование по сравнению с размерами вселенной? - Нет, - я невольно фыркнул. - А ты? - А как же, - серьезно кивнул он. - Каждый день. - Правда? - Ну да. Засыпаю и просыпаюсь с этой мыслью. - Подожди, - я наклонился, стараясь заглянуть ему в лицо, - ты... правда?! Он снова обхватил трубочку губами, от крепкого алкоголя они у него стали совсем яркими. Покосившись на меня сбоку и самую малость помедлив, он привычно улыбнулся: - Конечно, нет. Это шутка. - Прозвучало как-то не слишком смешно… - А это мой тебе подарок, - он многозначительно поиграл бровями. - Лишняя минута. - Думаешь, целая минута? - подначил я, тоже делая глоток. - Ага. Я сверялся со справочником, все честно. - Ну что же, тогда - спасибо. Целая лишняя минута на исходе такого длинного дня… Это был длинный день, правда?.. - Угу, - Хенрик поставил локоть на стойку и подпер голову кулаком. - Если бы я сейчас был дома - в смысле в Дели… Если бы я сейчас был в Дели, то именно так и сказал бы Мистеру Блип-Блопу: это был длинный день. Длинный и хороший. - Скучаешь по Мистеру Блип-Блопу? - я улыбнулся. - Конечно. Мы с ним весело проводили время. Решали всякие дилеммы… - Давай сейчас, хочешь? - Дилеммы? - Ага. - Ты разве не устал? - Мы недолго, - я посмотрел на часы. - Давай. Всегда говори “да”, помнишь?.. Хенрик набрал коктейля в рот, поперекатывал по сторонам, погулял взглядом по потолку, делая вид, что размышляет. - Ладно, давай. Но только пошлые. - А что, с Мистером Блип-Блопом вы решали пошлые? - Разумеется, - он веско кивнул. - Мистер Блип-Блоп - та еще оторва. - Да, у него прямо на морде было написано, - фыркнул я. - Ну начинай. - Для затравки придется взять что-нибудь попроще... Он окинул меня с ног до головы оценивающим взглядом. - ... все-таки ты еще новичок. - Я быстро учусь. - А это мы посмотрим. Итак… Что бы ты выбрал: завесить все стены дома мотивирующими цитатами в рамочках или до конца жизни лайкать и постить эти же цитаты во всех соцсетях прежде, чем погуглить что-то или посмотреть новости? - Мотивирующие цитаты - это вроде “Carpe Diem”? - Ага, - Хенрик пожевал губами и торжественно изрек: - “Будущее создается тем, что ты делаешь сегодня, а не завтра”. - Понятно. - “Когда кажется, что весь мир настроен против тебя, помни, что самолет взлетает против ветра”. - Ох ты ж, блять. - “Никогда не поздно стать тем, кем тебе хочется быть”. - Пожалуйста, хватит. - “Будущее принадлежит тем, кто верит в свои мечты”. - Меня сейчас стошнит. - В общем, ты понял. - Еще с первой фразы. - Если что, я могу привести еще несколько примеров. Много примеров. - Нет!.. Достаточно. - Как скажешь, - он пожал плечами. - Ну так что? Дома или в сети? - Конечно, в сети! Смотреть на это дома?.. Каждый день?! Ну уж нет. - Согласен, - Хенрик кивнул. - Я бы тоже выбрал второй вариант. Представляешь, приходишь ты домой: день был хреновый, все с самого утра шло через задницу, на работе завал, начальник - высокомерный козел, соседи жарят рыбу на балконном гриле, от налоговой прилетело требование на доплату подоходного за год… - У меня прямо мурашки по коже, - доверительно поведал я. - Именно. И вот, приходишь ты, открываешь дверь, и у тебя одно только желание: как-нибудь доползти до кровати и наконец оставить этот день позади. Одно-единственное. Открываешь, значит, дверь, и первое, что видишь - рамочку, а в ней красивым шрифтом с завитушками: “Позволь каждой ошибке научить тебя великому уроку: каждый закат - это начало рассвета”. Изображая бессильное отвращение, я покачал головой. Хенрик тоже покачал и поцокал языком: - А потом еще удивляются, откуда в мире столько насилия. Я засмеялся. - Ладно. С разминкой закончили, едем дальше. Что бы ты выбрал: смотреть, как твои родители занимаются сексом, или самому заниматься сексом, и чтобы родители смотрели? - Определенно ни то, ни другое! - воскликнул я. - Нет уж, так не пойдет. Остаться в стороне не получится: выбирай. - Ну… Тут надо подумать. - Подумай, - Хенрик согласно кивнул. - Но очень быстро. - Даже не знаю. С одной стороны, может быть… Если бы я был очень… очень-очень-очень хорош в этом, то родители были бы горды? Как если бы они сидели на трибунах на матче, а я раз за разом забивал супер-гол?.. Он фыркнул. - Вроде как “Посмотрите, это наш сын!.. Посмотрите, как красиво он только что кончил!” Так, что ли? - Вроде того. Или, знаешь, как владельцы породистых собак, мол, это наш чемпион!.. - Хм, в этом есть свой резон. - А ты? - спросил я. - Заниматься сексом перед родителями - это, конечно, странно, - начал он. - Но, с другой стороны: вот актеры - у них же тоже есть родители. Кто-то, кто качал их в колыбельке и вряд ли думал, что их чадо будет совать свой член во всякие разные места на виду у половины мира. - Но это же только игра! - Ну и что?.. Игра или нет: все голые, стонут, совершают характерные движения… Ты, например. Только представь: твои родители в зале, а ты вынужден изображать половой акт на сцене - так достоверно, как только возможно. - Не могу сказать, что это самая комфортная ситуация, конечно... - Это еще мягко сказано. - … но ничто не сравнится с тем, чтобы наблюдать, как занимаются сексом родители. - О, определенно! Это хуже всего. В качестве жеста солидарности Хенрик поднял бокал и чокнулся с моим. - Так, это мы решили. Дальше… - Сколько их у тебя? - поинтересовался я. - Достаточно, - он хмыкнул. - У нас с Мистером Блип-Блопом была насыщенная интеллектуальная жизнь. - Да, это видно. - Не отвлекайся. Что бы ты предпочел: всю жизнь жить с 17-леткой с типичными взглядами подростка или с 70-летним партнером, который всячески уважает тебя и твои нужды? - Ну… - Хотя, справедливости ради, для тебя это слишком сложный вопрос: ты сам только-только перестал быть 17-леткой. - Да иди ты! - я засмеялся. - Ну не знаю, - он пожал плечами. - Попробуй - чисто теоретически... - Секс с 17-летним точно лучше, чем с 70-летним, - начал я. - Держу пари, - согласно кивнул Хенрик. - Одновременно, должно быть чертовски утомительно каждый раз объяснять ему самые элементарные вещи… 17-летние сейчас похожи на мушек-однодневок. - Ну тут тебе лучше знать. - С другой стороны, чем дальше, тем больше ты рискуешь нарваться на старческое слабоумие. - Не понимаю, о чем ты говоришь, - Хенрик помотал головой. - Не понимаешь? - участливо осведомился я. - Хочешь, я повторю? Помедленнее?.. - Не надо, - булькнув от смеха, он спрятал нос в бокале. - Точно? Я могу, мне не трудно. - Точно. - Ну ладно, я хотел как лучше. Так вот: старческое слабоумие. Кроме того, самым распространенным вариантом социальной активности для вас как пары будут… - … похороны. - Совершенно верно, потому что все его друзья будут один за другим “парковать тапочки”. - “Парковать тапочки”? - удивился он. - Так еще кто-то говорит? - Не знаю, - я пожал плечами, - скажи мне ты... дедуля. - Кхм... Ладно, туше. - А ты? - спросил я. - Я... - он задумался. - Нет, я бы однозначно выбрал малолетку. - Правда? - Ага. - Почему? - Расходы на дантиста меньше. Протезирование и все такое. Ужасно дорого. - Это правда. На этот раз я чокнулся с ним бокалом, после чего мы сделали по очередному глотку. - К вопросу о дантисте, - продолжил он затем. - Ты предпочел бы десять лишних зубов или третью руку? - Хм... А лишние зубы мне для чего? - Не знаю. Быстрее жевать?.. - Нет, это как-то не очень, - я помотал головой. - Тогда, конечно, руку: это значительно более функционально. - И что ты будешь делать лишней рукой? Кстати, куда она будет у тебя крепиться? - Ну… Я озадаченно осмотрел собственную грудь. - Наверное, между уже существующими руками? - То есть спереди. - Ну да, глупо иметь третью руку на спине, не находишь?.. Хенрик окинул меня взглядом, на манер китайского болванчика покачал головой. - А по-моему было бы гораздо удобнее: спереди она будет мешаться, зато если сзади - можно зацепиться за что-нибудь… За поручень в трамвае, например, и висеть себе спокойно. - А если она зачешется? Где-нибудь, куда не достать? - Да, ты прав: это проблема, - он наморщил лоб. - Вот видишь. - Если уж на то пошло, я бы лучше взял лишнюю ногу. - Почему? - Потому что она может быть в резерве. - Как на скамейке запасных? - Типа того. - Натер мозоль на одной ноге - ничего страшного, у тебя есть запасная!.. И идешь себе дальше. - Да, в этом есть свой смысл, - признал я, а потом предложил: - Как насчет запасного члена? - Неплохо, неплохо!.. Но как… - Рядом?.. - Нет, рядом это… Зачем?.. Нет, лучше один спереди и один сзади. Да, точно!.. Только представь, какие безграничные возможности! Ты был бы самой великой на свете порно-звездой, зуб даю. Твое имя с трепетом произносили бы все начинающие порно-звезды! - Вообще да, - я согласно кивнул. - Это была бы выдающаяся карьера. Но, опять же: непроизвольная эрекция сзади - должно быть, не слишком удобно… Пару секунд он смотрел на меня, кусая губы, а потом расхохотался. - Ты прав, это было бы крайне неудобно. - Особенно в школе, - подхватил я, тоже смеясь. - Представляешь, тебя вызывают к доске, а ты… С обеих сторон!.. - О, боже, нет! - он замахал рукой. - Как представлю, аж в холод бросает! - Не говори. Будто подросткам мало обычных поводов для буллинга… - Вот именно. - Ладно, - сказал я, - у меня тоже есть для тебя задачка. - Давай. Он потянулся к бокалу, набрал побольше в рот... - Что бы ты предпочел: крайнюю плоть в качестве века или веко в качестве крайней плоти? … и, мгновенно поперхнувшись, закашлялся. Я легонько постучал его по спине. - Господи, - мгновенно покраснев, просипел он, - за что, Господи?! Зажав трубочку от коктейля зубами, я невинно округлил глаза и сделал удивленное лицо, мол, а что такого, обычный вопрос. - Как-то ты слишком зациклен на аномалиях мужских половых органов, ты не находишь? Я пожал плечами: - Ну так и?.. Хенрик задумался. - А если веко в качестве крайней плоти, то это... типа, как настоящее веко?.. - Ага. - С ресницами? - Конечно. - О, боже, - он скривился. - Теперь этот образ будет преследовать меня вечно. Я выждал, пока он расслабится, а потом сделал контрольный: - Оно еще и моргать может. - Бля-а-а. - Ну. Представляешь, приходишь к кому-то домой, снимаешь штаны - а там у тебя член подмигивает? Секунду у него на лице было выражение искреннего, почти детского изумления: он явно представил себе эту картину. Потом он громко фыркнул, с силой выталкивая воздух из груди, и снова расхохотался - громко и искренне, как всегда заразительно. Я подытожил: - В общем, я так понимаю, ты выбрал бы крайнюю плоть вместо века. - Это явно меньшее из зол! В конце концов, сделал бы обрезание. Если подумать, трудно представить себе что-то более криповое, чем подмигивающий член. - Да, я тоже… очень бы удивился, если бы такое увидел. Отсмеявшись, он продолжил: - Ладно. Если бы ты мог выбирать, ты выбрал бы родителей-геев или родителей-лесбиянок? - Ммм, - я прищурился в потолок. - Хороший вопрос. Хороший вопрос… С одной стороны, все геи сумасшедшие. - Правда? - Конечно, - кивнул я со знанием дела. - Они пьют только шампанское Moët, напяливают на себя платья с перьями, провокационно танцуют и тратят кучу денег на интерьер. - И смотрят “Евровидение”, - добавил он. - И смотрят “Евровидение”, да. А лесбиянки все ходят в безразмерных штанах и дерутся. - С кем? - Ну… со всеми. - И с другими лесбиянками тоже? - изумился Хенрик. - И с другими лесбиянками тоже. - Я не знал. - Это общеизвестный факт, - я снисходительно поднял бровь, мол, читать надо больше. - Понятно. А с другой стороны? - С другой стороны, геи больше зарабатывают. - Откуда ты знаешь? - Это тоже общеизвестный факт. Иначе откуда им взять деньги на Moët, вечерние платья и маленьких, визгливых собачек в попонках от Burberry?.. - Логично. - Так что с этой точки зрения я предпочел бы родителей-геев. Однозначно. - Как-то ты быстро сбросил с весов все достоинства родителей-лесбиянок, тебе не кажется? - Это какие? - заинтересовался я. - Они же все время дерутся. - Они же не будут бить тебя! - воскликнул Хенрик. - Да уж, это было бы нежелательно. - … или друг друга, если на то пошло. Они просто, ну… сильные. Могут научить тебя приемам рукопашного боя. Пригодится, если у тебя два члена, а твои одноклассники далеки от идеалов толерантности и “live and let live”. - Ну в общем, да, - согласился я. - Кроме того, я не особенно люблю Moët. - Нет? - Неа. “Кристалл” мне нравится больше. - Понимаю, - насмешливо покивал он. - Жизнь трудна. - Так что мы решили? Пока, сжав губы и сосредоточенно нахмурившись, Хенрик размышлял, я допил остатки. - Это очень трудная дилемма, - сказал он наконец. - Очень трудная! Я разрываюсь между баснословным богатством и возможностью навалять одноклассникам… - Вот и я, - поставив бокал на стойку, я вздохнул, - тоже для себя не решил. - Тогда... оставим это на завтра?.. И он улыбнулся - губами, глазами, всем лицом, всем своим невероятным, открытым лицом, и я… я посмотрел на него, и... - Пойдем? - не дожидаясь ответа, он спрыгнул со стула. - Уже и правда очень поздно. *** Мне казалось, я усну сразу же, как голова коснется подушки, однако этого не случилось. Физическая усталость навалилась на тело плотно, придавила к кровати, лишая всякой возможности двигаться, но голова была удивительно ясной. Мы пожелали друг другу спокойной ночи почти сразу, как зашли в номер, и он тут же скрылся в своей спальне. Через две двери и пространство общей зоны до меня не долетало ни звука с той стороны, но каким-то шестым чувством я знал, что в эту минуту он тоже не спит. Может, проверяет снятые кадры или читает что-то на дисплее телефона, или даже разговаривает с кем-то, у кого из-за разницы во времени самый разгар дня или раннее утро. Интересно, что он подумал бы, возникни я сейчас на пороге его спальни - со вполне определенным предложением?.. Удивился бы, решил бы “почему нет, какая разница” или стал бы смущенно объяснять: “Нет, это не ты, это я, ты очень приятный парень, но у меня не стоит на парней, извини, если нечаянно дал тебе другое впечатление, надеюсь, это не испортит тебе настроения и не создаст неловкости между нами на остаток пути...” Да, я хотел его - к этому моменту это, разумеется, было ясно, как божий день. Меня волновало его присутствие. Мне хотелось взять его за руку и сделать вместе с ним все, что последовало бы за этим. И да, у меня были ни к чему не обязывающие связи на одну ночь, на две, на неделю. Были, и, когда я понимал, что хочу - этого человека, этого секса с этим человеком - когда я понимал это, то не сомневался, не перебирал в уме фразы подката, не зная, на какой остановиться, и уж точно - совершенно и абсолютно точно - не думал о том, что будет после. После - было после. После было неважно. Так почему же с ним все было по-другому? Почему я просто не мог сказать ему - встать сейчас, выйти из спальни, прошлепать босыми ногами по темной гостиной, постучать и, дождавшись разрешения открыть дверь, сказать: “Слушай, ты мне нравишься, и если я тебе тоже не противен, то, может, займемся сексом? Сегодня и, если нам будет хорошо, то и завтра тоже?” Это было бы, по крайней мере, честно. Я ни разу не солгал бы, я сказал бы только правду: он мне нравился. И, если он не чистый гетеро, а хотя бы би, то - почему нет?.. Почему - и я понимал это, как никогда четко, чувствовал буквально нутром - почему этого было бы мало? Почему секса с ним было бы так ничтожно, так катастрофически мало?