Such A Perfect Day

Когда я проснулся, солнечный свет уже не проникал между неплотно подогнанными стыками гардин. В комнате было совсем темно и тихо, только из ванной доносился монотонный шум воды. По привычке пошарив в изголовье в поисках телефона, я приподнялся и оглядел ночной столик - там его тоже не нашлось, однако лежал лэптоп. Пару секунд я сонно пялился на него, соображая, как он мог здесь оказаться, а потом вспомнил: это же я!.. Я сам вдруг оказался здесь, в его спальне. В его постели. Черт возьми!.. В его постели!.. От наволочки исходил едва различимый запах краски, травянистый и сухой, далекий на фоне горьковато-сладкого, сильного, одуряющего аромата его кожи и волос. Я подтянул к себе вторую подушку, зарылся в нее лицом и глубоко вдохнул. Потом еще раз. И еще. На каждую волну, вливающуюся в легкие, мозг отвечал щемящим, восторженным ликованием: “Это действительно было! Тебе не приснилось! Он и ты!.. Ты и... Да! Да, да, да!..” Губы сами собой тянуло в стороны, я улыбался в подушку совершенно не в состоянии остановиться, перед зажмуренными глазами то и дело вставало его лицо, его глаза - их сначала удивленно-ошарашенное, а потом голодно-хищное выражение. Зрачки, будто взрывающиеся в замедленной съемке, его короткое и частое дыхание, и как он облизывал губы, толкая меня глубже в непроглядное марево, как нависал надо мной, как - едва успел щелкнуть замок двери номера - как мы набросились друг на друга, и все, что было потом… … первое ощущение его кожи, и руки… его губы… и как он… его низкий, бархатно-хриплый голос, и стон… нетерпеливый, уже почти бессознательный… стон удовольствия… и его рот - его умопомрачительно горячий, влажный, сосущий рот… О, господи. Господи-боже-мой. И этот запах... Этот его запах, от которого у меня просто отказывал разум!.. Я так и не смог понять, что это было, что он мне напоминал, но одно не подлежало никакому сомнению: он должен быть в моей спальне, этот запах. Я хочу, чтобы он там был!.. Хочу просыпаться и втягивать его ноздрями, задерживать в легких как можно дольше, чтобы он перемешивался с моей кровью и плескался по венам... чтобы часть его была во мне всегда… Чтобы каждое утро начиналось с запаха утреннего его. Да, так и будет! Так и будет: я куплю новую подушку - любую, какая ему нравится, любой формы, с любым существующим в природе наполнителем - и он будет на ней спать. На левой половине кровати. У него будет своя половина кровати, и он будет на ней спать. А утром, пока он в душе - совсем как сейчас - я подтяну подушку ближе, и он будет мой - его запах, весь мой, только мой... … мы натащим в ванную всякой ерунды… всяких забавных штук… и если ему непременно необходимо бросать мокрое полотенце на нерабочий торшер с оранжевым абажуром… если он хочет пробковую доску с открытками, садового гнома или сувенирную фигурку Элтона Джона с качающейся головой… У меня достаточно места!.. Для всего, что бы он ни захотел взять с собой. Для любого его багажа!.. Совсем для любого, лишь бы он... … и я всегда говорил бы ему “да”... Хенрик. Хен-рик... А вот интересно, все же какой кофе он любит? Потому что у “Неспрессо” так много сортов, очень трудно определиться… Но ничего страшного - подумаешь!.. Мы возьмем эту их упаковку со всем ассортиментом. Выберем выходной, закроемся в квартире и целый день будем пробовать кофе… Из одной чашки, по глотку - сначала он, потом я, потом снова он… … я закрою глаза - может, он завяжет мне их чем-нибудь… о, да, это было бы… … глаза и руки… он свяжет мне руки за спиной… я сяду на него верхом… это опьяняющее ощущение беспомощности… я никогда не был его поклонником, мне нравилось контролировать и задавать ритм… но теперь… … теперь… … я бы сел на него сверху… я… насадился бы на него… и вылизывал бы его рот… … он делал бы по глотку, а я слизывал бы кофе с его губ и пытался угадать сорт… и каждый раз, как мне удавалось бы, он разрешал бы мне приподняться и с силой опуститься снова… … один раз за одно верное попадание, один лишь только раз, а следующего он заставлял бы меня ждать… дразняще лаская при этом... пощипывая, поглаживая… растравливая… … это было бы мучительно… изматывающе… упоительно... О, господи. Да где же он?! Вода в ванной по-прежнему лилась, лилась и лилась, и в мирной тишине номера этот звук казался похожим на уютный летний дождь. Глубоко вдохнув напоследок, я отбросил подушку и встал. Джинсы по-прежнему валялись на полу - и мои, и его… каких-то несколько часов назад мы метались по кровати, то и дело наваливаясь друг на друга, стаскивая одежду - свою и чужую… матерясь, кусая губы - свои и… … у него все же роскошные губы… я мог бы, наверное, часами… А впрочем, без всякого “бы” - я могу сейчас!.. Сейчас, когда ничто больше не держит меня - осознанно или подсознательно. Я могу!.. Сейчас я сделаю пару шагов до ванной… постучу… Вот так. Вот… так… - Можно? Верхний свет был полностью выключен, за окном безмолвной громадой висел темный гостиничный сад, и в ванной было бы совсем непроглядно, если бы не ночная подсветка душевого угла: длинные светодиодные панели, вмонтированные в пол, окрашивали стены в зеленовато-синий, какой-то загадочный и потусторонний, придающий помещению еще большее сходство с гротом, однако теперь уже не наземным, а подводным - что-то подобное я видел на Капри. Хенрик стоял под душем спиной к выходу, уперев обе ладони в стену перед собой и наклонив голову. Вода падала сверху, мягко обнимала его плечи, а потом скользила вниз по спине и бедрам, бесконечной плавной линией очерчивая силуэт. На мой голос он не обернулся - видимо был глубоко погружен в собственные мысли. Кажется, теперь я наконец мог сделать то, в чем решительно отказывал себе с самого начала: больше не таясь, я стал его разглядывать. У него была крепкая, длинная спина, переходящая в узкую поясницу и ниже - в поджарую задницу, которую я, наклонив вбок голову, обозрел с большим удовольствием. Гибкая шея, достаточно сильные плечи и жилистые руки и ноги, в которых угадывались прочные кости, обвитые лентами мускулов. Лица я не видел, но представить его сейчас не составляло никакого труда: закрытые глаза, капли воды на щеках, на подбородке - их так и манило слизать… выпить с него подчистую, досуха... губы… его сочные, яркие губы… мокрые волосы, гладко прилипшие ко лбу и вискам… и снова шея… кадык, изгиб ключиц, нежная ямочка между ними… распаренная, раскрасневшаяся кожа на груди... Спиной или лицом, в профиль или анфас - и так, и эдак: он выглядел отменно. Как новехонький, едва-едва с конвейера, белоснежный боинг с самым шикарным бизнес-классом, который только можно представить, как Rolls-Royce Phantom, как… Как... Как божество. Верховное божество содомии и разврата, которому я был готов строить храмы, служить мессы и приносить всяческие жертвы. Улыбаясь от этой мысли, я сделал пару тихих шагов по кафелю и ступил в воду. - Не помешаю? Застигнутый врасплох, Хенрик невольно вздрогнул и покосился на меня через плечо. Я придвинулся ближе и обнял его со спины. Поцеловал шею, слегка прикусил выступающий в основании позвонок, завозил руками по груди и животу. - Какой же ты горячий… Ты давно проснулся?.. - Я уже почти закончил, - ответил он как-то невпопад, по-прежнему не поворачиваясь. - Дай мне пару минут, и душ свободен. - Обещаю, нам понадобится больше, чем пара минут… значительно… Я собрал языком капли воды на его левом плече и, припадая губами, стал медленно перемещаться вправо. - … у нас впереди… целая ночь… и даже больше… - Тарьяй… - … если мы захотим… - Послушай... - … остаться… - Тарьяй. - … давай останемся, - я стал спускаться, целуя вдоль линии позвоночника, с нажимом оглаживая живот и бедра, - здесь такая ванная… много места… и целых две спальни… я хочу тебя… я так давно тебя… Наконец я накрыл ладонью член и плотнее сжал пальцы, обхватывая его - пока еще совсем расслабленный, но, господи-боже, я уже знал, каким восхитительно горячим и твердым он может быть, каким гладким, каким плотно обтянутым кожей, каким распираемым изнутри, каким… Он вдруг перехватил мое запястье и мягко, но вполне определенно, отвел в сторону. Это было так странно, так неожиданно, так… неправильно, что, в мгновение выбитый из колеи, я невольно застыл. Несколько секунд мы стояли молча: я - окаменело таращась на его спину, он - по-прежнему крепко сжимая мое запястье. Потом я спросил: - Что-то не так?.. Я что-то не так сделал? - Ничего, - он разжал пальцы, отпуская мою руку. - Ты ничего не сделал, все в порядке. - Если я чем-то тебя... - Я же сказал!.. Его голос прозвучал непривычно резко, почти раздраженно. Ни разу за эти два дня я не слышал от него даже намека на такой тон. Я вообще не подозревал, что он на него способен!.. И почему теперь, именно теперь, после всего?.. Эта явная холодность, почти враждебность - почему? Что я сделал?.. Что сказал такого… И тут меня словно ударило молнией: да, я сказал!.. Там, на улице - сказал. Это? Оно?! Все же… оно? Секс - это секс, но все же не следовало вываливать это на него вот так, с бухты-барахты… Секс - да, он хотел меня, но… Но теперь, на свежую голову, не опьяненный возбуждением, теперь он снова вспомнил это мое неловкое признание и понял, что оно ему совершенно ни к чему?.. Как я и боялся - совершенно ни к чему?! - Мне жаль, если я тебя разбудил, - сказал Хенрик уже спокойнее, однако по-прежнему твердо: так разговаривают с детьми, никак не желающими делать, что от них требуется. - Сейчас я выйду, и ты сможешь принять душ. - Прости, - в полном замешательстве я наконец убрал руки и сделал шаг назад, увеличивая расстояние между нами. - Я не собирался тебе мешать. Я просто подумал, что мы могли бы… просто я... - Я хочу, чтобы ты ушел, - вдруг отрезал он. У меня потемнело в глазах. - Но… - Я хочу остаться один. В самом конце его голос дрогнул. Его волшебный, удивительный, переливчатый голос - хрустнул, как елочная игрушка под подошвой ботинка. Однако он тут же взял себя в руки и упрямо повторил: - Я хочу остаться один. Вода заливала мне лицо, попадала в глаза и нос. Совершенно дезориентированный, я пытался сморгнуть ее, вытереть рукой, выплюнуть, но это не помогало, она все лилась и лилась сверху - ядовитая зеленая вода, шершаво обжигающая веки и горло. По-прежнему молча он повернул голову и через плечо, с совершенно нечитаемым выражением лица, стал смотреть куда-то в пол, давая понять, что ждет, пока я уйду. И действительно: чего ты приперся? То, что ты не удержал язык за зубами, не дает тебе никакого права ломиться к нему в ванную и лезть с расспросами. Ванная - это место для расслабления и приятных мыслей, источником которых ты, судя по всему, не являешься. И чего ты тогда пристал к человеку?.. Или, может, он тебе чем-то обязан?.. Да, вы переспали - ну и что?.. Эка невидаль. Было здорово, вы оба получили удовольствие и, как говорится, that’s that. Вот и все. Приятный сувенир из Индии, романтическое дорожное приключение. Будет, о чем вспомнить, проезжая в Осло мимо вывески ресторана "Парни из Калькутты". Так зачем все портить? Зачем устраивать драму, если можно ее не устраивать? Ммм?.. - Прости, - губы плохо слушались, я до боли прикусил нижнюю, чтобы заставить ее двигаться, - мне не следовало вот так врываться. Я не хотел мешать. Быть может, последние слова или что-то в интонации заставили его пожалеть о своей резкости. Он бросил на меня быстрый взгляд, а потом снова отвернулся к стене. - Это ты меня прости, - сказал он уже мягче и тише. - Ты ничего такого не сделал, это только я... Пожалуйста, не сердись. Хотел он физического контакта в этот момент или мои прикосновения были ему противны - поделать с собой я ничего не мог, меня тянуло к нему, как на магните. Я не успел даже подумать, как рука опять легла ему между лопаток, прошлась по напряженно поднятым плечам. Затем вниз по спине, по бокам… Хотя он не поворачивался, однако и сбросить мою ладонь тоже не попытался - я расценил это как положительный знак: провел еще пару раз, под конец только лишь тыльной стороной пальцев, почти невесомо, и снова осторожно приблизился и обнял. Собирая губами воду, стал целовать шею, краешек уха, шелковую ямочку за мочкой. Он мог прогнать меня в следующую секунду: снова указать на дверь, крикнуть, что совершенно во мне не нуждается, что будет лучше, если я уйду, и на этот раз окончательно, что ему надоело таскаться со мной, что ему ни к черту не сдались мои откровения и что… Да что угодно!.. Однако секунды летели, он молчал и не двигался, и единственным звуком, нарушающим тишину, был шорох водных струй. Не зная, сколько продлится это своеобразное перемирие, но надеясь на хорошее - черт возьми, надеясь, как никогда раньше!.. - я снова обнимал его, держа за отчего-то конвульсивно подрагивающий живот и прижимаясь к затылку то щекой, то губами, то лбом. - Послушай, - прошептал я в какой-то момент, - это ничего, если ты не хочешь ничего серьезного. Это совсем ничего не значит... Я и сам не ожидал, честное слово. Я понимаю, у тебя своя жизнь, и я свалился в нее, совершенно как снег на голову. Я не планировал ничего такого… не собирался тебя грузить… или как-то мешаться под ногами... Хенрик слушал, по-прежнему никак не реагируя, и от этого молчания, от отсутствия хоть какой-то поддержки у меня мутилось в голове, я буквально чувствовал, как все неотвратимо рушится, весь выстроенный мной воздушный замок с башенками, веселенькими флажками и увлекательным дегустированием капсульного кофе. - Пожалуйста, скажи что-нибудь, - в какой-то момент я не выдержал. - Не молчи!.. Даже если это будет последнее, что ты скажешь - неважно. Только не молчи. Несколько секунд он продолжал стоять недвижимо, а потом повел плечами, высвобождаясь из моих рук. Ответа определеннее быть не могло. Я сделал шаг назад и уже собрался окончательно выйти - из душа, из ванной, из номера… из этой чертовой страны!.. Как вдруг он развернулся. Медленно, явно через силу, не поднимая глаз. Встал передо мной, опустил сжатые в кулаки руки и замер, давая возможность себя рассмотреть. Непонимающе хмурясь, я скользнул взглядом по его лицу, по добела прижатой клыком нижней губе, по усеянной каплями воды шее… по плечам... снова машинально отмечая, как чертовски привлекательно он смотрится... потом по коротко ходящей груди, по животу... он стоял неподвижно, но волновался, определенно волновался... и я все никак не мог понять, почему... еще ниже… расслабленный член, бедра... ничего необычного... все, как у... И тут я увидел их. На внутренней стороне левого бедра… Ровные, гладкие, чуть более и чуть менее выпуклые… почти белые, едва заметные и тут же, рядом - красные, еще не зажившие, уродливо распухшие от воды… Шрамы. Шрамы, их было много - старых, многолетних и явно свежих, всего лишь нескольких дней давности… они змеились по коже, будто выжирая его изнутри… медленно и неотвратимо… пока он смеялся и фотографировал цветочные гирлянды на рынках… пока шутил и выбирал коктейли… все это время они жрали его заживо… Шрамы. Много, много шрамов. И судя по тому, как они были расположены, он оставлял их на себе сам. Он сам себя!.. Я поднял глаза, и в ту же секунду меня словно ошпарило: разглядывая эту страшную находку на его теле, я совсем забыл проконтролировать собственное лицо, забыл вовремя стереть с него выражение шока и оторопелого ужаса. Как только наши глаза встретились, я должен был сказать что-то - хоть что-нибудь!.. - дать ему понять, что это ничего не меняет между нами - совершенно ничего!.. Прямо сейчас, в это самое мгновение сказать… крикнуть, если понадобится!.. что я по-прежнему хочу быть с ним, что это выражение моего лица, которое он, судя по взгляду, явно принял за брезгливое отвращение - что это не оно, совсем не оно!.. Я просто не ожидал, просто был застигнут врасплох, и только. Только лишь!.. Однако, как назло, в голове было пусто. Гулко и пусто, жестоко пусто, мозг работал вхолостую, никак не в состоянии связать воедино обрывки фраз и восклицаний. То и дело открывая рот, как выброшенная на берег рыба, я немо таращился на него, не в состоянии прервать это с каждой секундой все более катастрофическое молчание. - Теперь я хочу, чтобы ты ушел. Он сказал это самым спокойным, самым нейтральным тоном, но сколько в нем я услышал разочарования… Его смешливый, яркий, его красочный и разноцветный голос - каким бесцветным и пустым он прозвучал!.. От мгновенно накатившей злости я чуть было не ударил себя кулаком по голове: проклятый идиот!.. Никчемный, бесполезный, набитый соломой тупица! - Послушай, - я буквально бросился к нему, - послушай!.. Он нахмурился и мгновенно подобрался, сгруппировал плечи и крепче уперся ногами в пол, будто готовясь к защите. Покачал головой, давая понять, что не хочет, чтобы я приближался. Но черта с два, если бы я дал бы себя остановить!.. - Это не играет роли! В моем отношении к тебе - не играет никакой роли!.. Что бы ни произошло, как бы ты ни… Что бы ты ни делал с собой, я все равно тебя… - Нет! - Я только… - Я сказал: нет! - Послушай… - Что еще я должен сказать, чтобы ты оставил меня в покое?! - вдруг выкрикнул он, окончательно выходя из себя. - Но... Не успел я договорить, как плечо пронзила резкая боль, за которой тут же отозвался затылок: со всей силы Хенрик толкнул меня назад, я не удержал равновесия и, поскользнувшись в воде, влетел в стену. Несколько секунд он смотрел на меня слепо и яростно, полыхая глазами и шумно выталкивая воздух сквозь раздувающиеся ноздри - точь-в-точь загнанное в угол дикое животное, затем его черты постепенно разгладились, лицо посветлело, взгляд приобрел осознанное выражение и прежнюю мягкость. Он виновато сморщился и протянул мне руку. - Больно?.. Прости, я не хотел… Прости, пожалуйста!.. - Нет, - пока он не успел передумать и снова отодвинуться, я обхватил его за шею и вжал в себя так, что он тихо охнул. - Нет, мне не больно, это все ерунда, ерунда!.. Он тяжело вздохнул, и мгновение спустя, с каким-то оглушающим ликованием, я почувствовал, как его руки смыкаются за моей спиной. Вот так… Теперь постой так… Постой со мной… Не беги… Не убегай… Теперь я с тобой... Все будет хорошо… - Прости, - снова повторил он, трогая губами где-то у виска. Вместо ответа я только сильнее обнял его, а потом стал целовать - везде, куда мог дотянуться: губы, подбородок, щеку, скулу, нежную кожу под ней, шею… длинную, гибкую шею… колотящуюся жилку… вздрагивающий кадык… и снова шею, опускаясь к плечу, чуть прикусывая и тут же зализывая вспыхивающий розовым участок... Сначала он пробовал отстраниться, откидывал голову или отворачивал вбок, тем самым неосознанно только давая мне больше простора для маневров, однако мало-помалу тело брало свое. Он задышал чаще, машинально заводил руками, гладя и сжимая мою спину, то и дело опускаясь на бедра. - Мне не нужна твоя жалость, слышишь? - бормотал он упорно, однако с каждой секундой все более отрывисто и бессвязно, все быстрее погружаясь в возбуждение, куда я толкал его, не давая ни малейшего шанса опомниться. - Я не хочу, чтобы ты… чтобы ты меня, - он словно захлебнулся голосом, - жалел… мне не нужна... жалость... Его сердце барабанило мне в грудь, будто отчаянно просило открыть дверь и впустить его внутрь, в тепло, из суровой и изнурительной непогоды, которая незримо терзала его и от которой он, судя по всему, давно перестал даже пытаться скрыться. Каждую секунду, как я думал об этом, у меня перехватывало дыхание и подкашивались ноги. Я гнал от себя эти мысли, что есть сил - потом, в другой раз, не сейчас, не время!.. - стараясь сосредоточиться только на одном: он по-прежнему обнимал меня, по-прежнему тянулся за моими губами - пусть бессознательно, в накатывающем мороке физического возбуждения, вопреки тем словам, что все более неразборчиво шептали его губы… Пусть так, пусть!.. Его тело хотело внимания, это невозможно было скрыть, оно хотело внимания и ласки, моей ласки… И господи боже!.. Если и был какой-то смысл в моем скоропалительном решении выйти из самолета в Нью-Дели, то это был он, тот самый смысл, именно сейчас. И я ласкал его. Казалось, мы были в этот момент совсем одни, мы - потерпевшие кораблекрушение посреди океана, чудом спасшиеся на крохотном необитаемом острове... и на многие мили вокруг - никого, ни одного звука, ни единого признака живого существа, только тихое шуршание теплого дождя, только запах земли и зелени, только уютный, безопасный покой… и я обнимаю его… целую губы, волосы, грудь... плечи, руки… В какой-то момент он прижался ко мне пахом, и я почувствовал его уже наполовину твердый член. Накрыв ствол рукой, я стал поглаживать его, слегка разминать, сжимая пальцы и отодвигая нежную кожицу, обнажая постепенно наливающуюся кровью головку. Он машинально расставил ноги шире и в какой-то момент, когда я уже совсем беспрепятственно проник ему в рот, издал низкий, мычащий звук - еще не совсем стон, но уже вполне определенный знак того, что тело окончательно взяло верх над разумом. С определенным усилием отрываясь от его рта, я стал губами спускаться сначала от подбородка по шее, по пути еще раз чуть царапнув зубами кадык - он еле заметно вздрогнул и сразу же подался вперед снова: похоже, это было одно из его особо чувствительных мест, и я мысленно пообещал вернуться к нему позже, - а потом по груди вниз к животу. Оказавшись перед ним на коленях, я поднял голову. Он дышал через рот, приоткрыв блестящие от влаги, ярко-красные губы, и смотрел как-то растерянно и недоверчиво, нахмурившись, словно не знал, чего от меня ждать. Не отводя взгляда, я высунул язык и длинно лизнул член от самого основания до головки. Он бездумно подался вперед, на лицо набежало темное облако, в мгновение сменившее растерянное недоверие на неприкрытое желание. Синеву заволокло черным, он стал выдыхать часто и хрипло, одной рукой скользнул мне на затылок и захватил в кулак волосы. Я делал это много раз раньше, с разными людьми, и, кажется, у меня неплохо получалось - по крайней мере, никто не жаловался, в общем-то, даже наоборот, - но почему-то сейчас я волновался. Да что там волновался!.. Меня просто мелко трясло, это было одновременно тревожно и до предела комично, и в другой раз я непременно посмеялся бы над самим собой - виданное ли дело: простой минет, а столько соплей!.. Но это в другой раз, а теперь мне было не до смеха. Теперь у меня было стойкое ощущение неопытности, граничащей чуть ли не с беспомощностью: странное, неожиданное, ошеломляющее ощущение нового начала, которое мне было совершенно незнакомо раньше и которое я, кажется, испытывал только с ним - без всякого понятия, почему. Поначалу я взял неспешный темп, двигаясь осторожно и стараясь растянуть это на подольше, выласкивая головку длинными, сладкими касаниями, щекоча кончиком языка раскрытую щель уретры, облизывая и посасывая туго натяную кожу, под которой нетерпеливо толкалась кровь. Однако быстро стало понятно, что, и так уже эмоционально взвинченный вынужденным признанием, долго он не продержится. Поэтому я плотно сжал губы, расслабил горло и стал насаживаться до основания, так глубоко, как только мог. Двигаясь в резком темпе, одной рукой я направлял его в себя - буквально горящего на языке, сочащегося солоновато-терпко и шелково, а другой рывками двигал по длине собственного члена. Перед глазами стояло его лицо, я представлял, как оно выглядит сейчас... Как невменяемо, безумно, как порнографично и непристойно выглядит его лицо: расширенные зрачки, открытый рот, запрокинутая шея… как наслаждение искажает его черты, как кривятся налитые алым, восхитительно полные губы... Больше не контролируя себя, Хенрик низко стонал в такт моим движениям и тянул за волосы так, что затылок попросту ничего не чувствовал. Он был уже почти на самом краю, должен был кончить вот-вот. Когда я в очередной раз опустил голову, заглатывая, его тряхнуло крупной судорогой. Раз, другой - а затем под его громкий, протяжный стон рот наполнился густым и горячим. Я водил языком, глотая одну за другой терпкие капли - они пахли горьковато-сладким, как и он сам, и от этого запаха, волной бьющего в грудь, заполняющего меня от пальцев на ногах до макушки, рассудок снова капитулировал. Я стоял перед ним на коленях, обхватив за бедра, мой собственный член пульсировал и буквально орал, требуя разрядки, но я по-прежнему держал его во рту, качаясь вверх и вниз - теперь легко и неспешно, размеренно, лаская его до тех пор, пока он окончательно не затих. Когда он глубоко и расслабленно вздохнул, я медленно снялся, напоследок провел языком по стволу и все еще горячей, натянутой коже головки, собирая последнее, а потом, совершенно не отдавая себе отчета, словно по какому-то зову, сел на коленях и уткнулся в его бедро - туда, где по коже ползли шрамы. И в тот же момент, едва губы коснулись выпуклых, мертво-гладких полос, свидетельств его боли и тщательно скрываемого унижения, в этот самый момент меня накрыло. Я едва успел протянуть руку и дотронуться до себя, как под веками взорвалось, и с невнятным всхлипом я кончил. Не знаю, сколько это длилось - оргазм и следующее за ним состояние оцепенения. Я не слышал никакого внешнего шума, ничего не видел, не чувствовал своего тела. Перед глазами стояла только какая-то неописуемая, ярко вспыхивающая темнота, в ушах шипел белый шум, на фоне которого частые и короткие удары сердца казались оглушающими. Первое, что я почувствовал, когда немного пришел в себя, была его рука - он по-прежнему держал ее у меня на затылке, теперь уже не сжимая, а ласково перебирая волосы. Саднящим, будто натертым песком горлом я сглотнул, а потом поднял лицо. Он смотрел на меня своими удивительными синими глазами, глубокими и словно матовыми в приглушенном освещении ванной. - Спасибо. И это было “спасибо” не за секс, не за хороший минет в душе - нет… Это было совсем другое “спасибо". Хенрик накрыл мою щеку рукой, бережно провел большим пальцем по губам. Я поймал его ладонь и что есть силы прижал к лицу, вдавливаясь носом в самый центр. Потом он помог мне подняться, и я обнял его, как никого никогда не обнимал. Вода по-прежнему падала сверху, огибала наши тела и беззвучно исчезала в водостоке. *** - Мне кажется, нам придется заплатить за химчистку. - Ты думаешь? Стоя на пороге его спальни, мы обозревали развороченную, раскрашенную всеми цветами радуги постель. - Пойдем ко мне? Я протянул ему руку, опасаясь, как бы он не опустил глаза и не пробормотал что-нибудь вроде “прости, я устал”, но он не стал сопротивляться и сразу же вложил свою ладонь в мою: может, действительно устал - спорить и объяснять, и ждал теперь, пока кто-то решит за него, или именно сейчас не хотел оставаться один. Как бы там ни было, мы захватили его телефон, свой я тоже вытащил из кармана джинсов - пленка на нем была вся заляпана краской, а потом отправились ко мне. Те несколько метров, что разделяли наши спальни, я вел его за собой. Он шел медленно, как-то грузно, по-старчески тяжело передвигая ноги. Небольшая лампа на прикроватном столике давала мягкий, уютный свет. Я раскидал в стороны декоративные подушки, снял одеяло, оставляя только верхнюю простынь, после чего приглашающе откинул край. - Ми каса эс су каса. Мой дом - Ваш дом. - Как формально, - он слабо фыркнул, сел на постель, а потом на локтях продвинулся ближе к изголовью. - Угу. Еще я знаю mucho gusto - “очень приятно”, и ¡Feliz Navidad! - “С рождеством!” - ¡Muy bien! Очень хорошо, молодец! Мы оба засмеялись - негромко, чуть скованно, будто незнакомцы, но и это было сейчас лучше, чем ничего. Укладываясь рядом, я нечаянно стянул простынь в сторону, обнажая шрамы. Смех тут же застрял у него в горле, а сам он напряженно замер. Я аккуратно накрыл его снова, придвинулся ближе и обнял. - Это больно? - Да, - не раздумывая, ответил он. - Это больно. - Прости, что я спросил. - Нет, ничего. Просто очень странно - говорить об этом. - Тебе совсем необязательно рассказывать, - я стал осторожно гладить его по животу. - Только если хочешь. Когда захочешь. Только бы оно было - это “когда”. Только бы оно было, слышишь?.. Все остальное неважно. - Я не хотел, чтобы кто-то это видел, - продолжил он после паузы. - Понимаю. - ... особенно ты. - Почему особенно я? Хенрик улыбнулся глазами. - Ты понравился мне сразу. - Правда? - Правда, - он повернулся на бок, одну руку подложил под подушку, а большим пальцем другой стал мягко водить мне по щеке. - Конечно, правда. Ты был такой… - Какой? - Забавный. Как только что родился на свет. Смотрел большими глазами, озирался по сторонам… - Да ладно, - я шутливо толкнул его в плечо. - Нет, правда. Это было мило. Я думал, мы доедем до центра, я попрошу твой номер телефона, может, возьмем где-то по кофе… Но потом в тук-туке у тебя сделалось такое лицо… - Не совсем милое? - Не совсем, - он опять фыркнул. - Я бы даже сказал, зверское. У меня было четкое ощущение, что ты проклянешь прямо там и Индию, и тук-туки, и меня вместе с ними. - О, господи. Тебя-то за что?! - Ну... За то, что втянул тебя в это. - Глупости! - А там и тогда казалось, что очень даже правда. Однако, к счастью, все образовалось, и даже лучшим образом: ты согласился подняться и… - Согласился?.. Согласился?! Да я готов был умолять, только чтобы ты не исчез так же неожиданно, как появился!.. Когда ты расплатился и собрался выходить, я серьезно рассматривал возможность вцепиться в тебя и ныть что-нибудь максимально жалкое. Не погнушался бы ничем, вплоть до какого-нибудь выдуманного синдрома!.. Секунду он смотрел на меня, удивленно приподняв брови, а потом не выдержал: прыснул и рассмеялся - теперь уже почти совсем легко и расслабленно, своим прежним солнечным смехом. Это был… Господи, это был самый прекрасный звук, который я когда-либо слышал!.. - В общем, все получилось лучшим образом. Не знаю, вероятно, я и сам тогда до конца этого не осознавал, но… По крайней мере, мне было приятно на тебя смотреть. Очень приятно. Разговаривать, слушать. Видеть, что ты смотришь на меня тоже. - О, я смотрел на тебя тоже, - улыбаясь, я дотянулся до него и поцеловал. - Еще и как смотрел! Пялился, глазел и таращился - все вместе. Приходилось себя постоянно одергивать, чтобы ты не решил, что я какой-нибудь сталкер, которого опасно пускать даже на порог!.. Разве ты не заметил?! Он пожал плечами. - Ну... Почти сразу стало понятно, что у тебя кто-то есть. Кто-то без своей половины кровати, но все равно очень постоянный. И последнее, чего мне хотелось - это влезать третьим. В комнате повисло молчание. Я покачал головой. - Это больше неважно. - Разве? - Нет. Все изменилось и больше не будет, как прежде. - Но он, этот… - Рикард. - Этот Рикард… У вас ведь было серьезно, разве нет? - Насколько может быть серьезным взаимный комфорт, - сказал я. Хенрик понимающе хмыкнул. - Взаимный комфорт в наше время - что может быть серьезнее? - Именно так я и думал раньше. - Правда? - Да, - я придвинул подушку ближе, удобнее подстраиваясь под его руку. Он скользнул пальцами назад к затылку и стал тихонько массировать. Под его прикосновениями глаза закрывались сами собой, хотелось жмуриться и урчать. - Выверенная, четкая… ох, да, здесь… ммм… четкая, отлаженная система. Никакой непредсказуемости, никакого хаоса... - … никакой драмы, - смешливо подхватил он. - Именно. И до определенного момента меня это вполне устраивало. - А теперь тебе захотелось драмы? Я открыл глаза и встретился с ним взглядом. - Теперь мне неважно, будет она или нет. Теперь все изменилось. - Хм… На этот раз он двинулся мне навстречу. Завис на локтях, сверху разглядывая мое лицо, снова улыбнулся и прижался губами ко рту. Прошелся языком по внутренней поверхности, приласкал мой, щекотно дотронулся самым кончиком до уздечки. Поцелуи - я никогда раньше не придавал им особого значения. Это было безусловно приятно, но не более, чем хорошая закуска перед отменным основным блюдом. В том смысле, что всегда были вещи острее, более захватывающие, сулящие гораздо более запоминающееся удовольствие. Однако теперь, эти его неспешные и тихие, нежные прикосновения… Наши языки не сталкивались, не врезались один в другой на полной скорости; от укусов и быстрых, яростных ласк не горели губы... тело не выгибало, грозя разломить пополам, не бросало в мгновенный жар, в паху не шипело бикфордовым шнуром возбуждение… Теперь все было по-другому: как-то по-домашнему уютно, интимно, будто кроме нас двоих на многие мили вокруг действительно больше никого не было. Это было… поразительно, не меньше. Просто поразительно. - А у тебя? - спросил я, когда он снова устроился рядом. - У тебя кто-то есть? - Нет, никого. В смысле, никого постоянного. Я не boyfriend material. - Что это значит? - Что? - Вот эта твоя фраза: “я не материал для отношений”. Ты сказал это еще в Дели, когда мы сидели на кухне. Что ты имеешь в виду? - Ну, - он поблуждал глазами по потолку, - во-первых, я почти всегда в разъездах… - Да, и это тоже ты говорил. Почти слово в слово. - Правда? - Да. Но все-таки? Хенрик вздохнул, повернулся на спину и положил руки поверх простыни. - У меня было много связей, - начал он. Затем немного помолчал, должно быть, подбирая правильные слова, и после паузы продолжил: - Много, однако все это были только лишь связи, и ни одна из них не длилась долго. Ни одна из них не длилась вообще. - Почему? - Это всегда был только секс. Разовый, двухразовый, трехразовый - неважно. Может быть, секс и приятный разговор. Ужин или бокал вина. Но всегда только секс. - Мне кажется, в этом нет ничего необычного, - осторожно заметил я, - в конце концов, в наше время никто не обязан заводить отношения, многие вполне счастливы сами по себе. Как я. Был до позавчера. - Разумеется, - он мимолетно скосил на меня глаза, потом снова стал разглядывать потолок. - Но причина не в этом. - А в чем? - То, что мы обычно называем “отношениями”, было у меня один раз. Быстро закончилось и не принесло счастья ни мне, ни ему, - предваряя так и не заданный вопрос, он пояснил: - Да, это был парень, так уж вышло. - И больше ты ни с кем… - Нет. Много всего произошло с тех пор, и мне казалось, так будет лучше. Нет, не так: я был четко уверен, что так лучше. Чем меньше эмоциональной привязанности - настоящей эмоциональной привязанности - тем проще и легче всем. Собственно, это так и есть. Ну… Зато честно. И что же ты будешь делать теперь?.. Какое-то время он лежал тихо, руки по-прежнему поверх одеяла, а потом, так и не дождавшись ответа - а что на это ответишь, господи-ты-боже-какой-же-я-идиот - снова развернулся ко мне лицом. В приглушенном свете ночника его лицо казалось старше, черты словно заострились, кожа натянулась на скулах. - Понимаю, - сказал я. - Понимаю... “Чем меньше эмоциональной привязанности, тем лучше” - он снова говорил моими собственными словами, но теперь это не приносило мне совершенно никакого удовольствия. Теперь мне было… неуютно?.. Плохо, беспокойно, досадно?.. Горько - вот правильное слово. Правдивое и реальное. “Горько”. То чувство, когда вы все понимаете и со всем согласны, и именно это разрывает вам сердце. И заметьте: впервые. Я лежал рядом с ним - с парнем, которого знал всего пару дней, - раз и навсегда потеряв сердечную девственность, и это было совсем не так смешно, как звучало на слух. Совершенно не смешно. - У тебя было когда-нибудь такое… Хенрик вдруг подался вперед - я машинально отодвинулся, чтобы дать ему место на своей подушке. Он прижался лоб в лоб, обхватил мою голову руками и зашептал - тем низким, хрипло-мягким голосом, который крохотными крючками впивался в грудь и сладко царапался там: - … когда ты четко знаешь, что делает, о чем думает, что чувствует другой человек - где бы он ни находился?.. Где угодно: рядом, на соседней подушке, или на другом конце города? Или вообще в другой стране? Было? - Нет, - ответил я. - Даже близко нет. Разве такое вообще возможно? - Знаешь… В тот момент, когда я только тебя увидел, мне вдруг пришло это в голову. - Что? - Как здорово было бы найти такого человека. Как мне хотелось бы его найти. Его губы снова встретились с моими, язык без усилий пробрался внутрь, переплелся с моим, и я снова стал тонуть в этих мягких, невозможно сладких прикосновениях. - Как мне хотелось бы его иметь, - продолжал шептать он, медленно вылизывая мой рот. - Случайно найти… в аэропорту, в пустом зале выдачи багажа… у закрытой камеры хранения... Каким это было бы… необъяснимым... потрясающим… чертовски прекрасным совпадением... *** - Здесь прикольная ванная. Теперь я лежал к нему спиной, он обнимал меня сзади и время от времени уютно терся носом о затылок. - Ничего такая, - сонно пробормотал я, глубже зарываясь в его руки. - Сойдет. - Сойдет? И только-то?.. Это к чему же ты тогда привык?! Не открывая глаз, я хмыкнул. - Мне понравилась твоя, в Дели. - Да ладно! - недоверчиво воскликнул он. - Там же все старое - и сантехника, и мебель… А кроме того целая куча бесполезного барахла! - Да, я как раз хотел спросить... С чего ты вдруг решил устроить в ванной последний приют старьевщика? Он засмеялся мне в волосы, и кожу защекотало теплое облачко дыхания. - Если очень честно, мне и самому хотелось бы знать. Я полностью… Ладно: почти полностью уверен, что оставлял все в гостиной, по крайней мере, в начале. Оно как-то само переместилось. - Переползло. - Ага. Я переплел наши пальцы, мягко сжал его ладонь, а потом подтянул ее повыше, ближе к лицу. - Но правда: мне понравилась твоя ванная. Она была доверху заполнена жизнью. Как чашка Петри. На это он ничего не ответил, только снова потерся носом и поцеловал затылок. - Можно задать тебе личный вопрос? - спросил я пару минут спустя. А нужно ли?.. - Конечно. - Тот бокал с губной помадой… - Какой бокал? Тот бокал. Для белого вина. С помадой по краю. - Он стоял на бортике ванной, я случайно обратил внимание. Угу. - Он принадлежал кому-то особенному? Особенной?.. - Не понимаю, о чем ты говоришь. И нечего совать свой нос. - Извини, - пробормотал я, невольно краснея от досады: и надо оно мне было!.. - Нет, подожди. Он привстал на локте и потянул меня назад за плечо. Я повернулся и встретился с его искренне недоуменным взглядом. Все еще мысленно ругая себя за длинный язык, то и дело запинаясь, я стал объяснять: - Там был такой… на бортике ванной… Кто-то забыл бокал из-под вина с отпечатком губной помады. И такой же был на салфетке - на пробковой доске, среди открыток. Я подумал… Слушай, знаешь… На самом деле, совершенно неважно, что я подумал! Это не мое дело, и ты уж точно не обязан отвечать. Прости, я… В общем, давай забудем, ладно? Хенрик нахмурился, скосил глаза в сторону и покусал губу, явно старательно копаясь в памяти. - Я действительно не имею никакого понятия, - сказал он наконец. - Отпечаток на салфетке - это Чучо, но бокал… - Чучо? Напряженная складочка на переносице тотчас разгладилась, он тепло улыбнулся. - Это был тот вечер, когда мы виделись в последний раз, на следующий день я уезжал. Мы договорились встретиться в баре, но ближе ко времени он позвонил и спросил, не могу ли я забрать его от варьете, ему нужно было что-то закончить. В общем, я пришел - со служебного входа, как он и просил… Еще думал, не будет ли проблем с охраной - но нет, меня пропустили сразу, даже показали, куда идти. И, знаешь, что? - Что? - Он устроил для меня целое представление! - Чучо? - Да, - Хенрик рассмеялся. - Не знаю, что именно он всем им сказал, но… Черт, меня приняли как президента, не меньше!.. Глядя на него, радостно сверкающего глазами, я тоже не удержался от улыбки. - “Happy birthday Mr. President” и вот это с развевающимся белым платьем?.. - Ты не поверишь, но… да! Я погладил его по лицу. Он мимолетно поймал мои пальцы губами, поцеловал кончики. - Это было потрясающе! Они устроили целое шоу - только для меня, я был единственный зритель в зале, можешь себе представить?! Потом мы там и остались - и “девочки”, и техники, даже охранники присоединились. Заказали выпивку, пиццу, отлично посидели!.. Уже под утро Чучо вышел меня проводить, мы взяли по кофе, прогулялись по набережной... И вдруг оказалось, что расставаться очень тяжело. - Давно вы с ним не виделись? - Давно, - Хенрик вздохнул. - Конечно, соцсети, переписка… Но это все же другое. Совсем не то. Несколько секунд он молчал и только улыбался, чуть разворачивая голову, потираясь щекой о мою руку. Потом вспомнил: - Так вот: бокал. Я и правда не знаю, чей он. Может, когда в последний раз были гости, кто-то забыл его там. Наверное, в тот раз. - Это неважно, - я пожал плечами. - Раз ты спросил - значит, важно. - Нет, я... Хенрик вдруг посерьезнел, улыбка на его губах как-то разом потускнела, словно внутри выключили свет. - Знаешь, в моей ванной никого не было. Так чтобы вместе со мной - никого. И в ту же секунду стало понятно, что шутки кончились, и радостные воспоминания тоже, и то, о чем он расскажет дальше, врежется мне в память надолго. Я нашел его ладонь и сжал пальцы. - Нет? - Нет. И вообще… Я никогда не спал ни с кем при свете. - Из-за… - Из-за шрамов, да. - Но... как это возможно? - осторожно спросил я. - Разве возможно такое скрыть? - Конечно, возможно, - он дернул уголком рта. - Все возможно, если знаешь, что скрывать. Если очень хочешь это скрыть. В конце концов, всегда можно сделать так, чтобы человек… в общем, чтобы он или она не успели даже заподозрить, что у тебя есть какой-то изъян. В памяти одна за другой мгновенно встали недавние сцены, и да - именно это он и делал: постоянно перехватывал инициативу, не давая мне опуститься ниже, незаметно отводя мои руки, отвлекая поцелуями и прикосновениями. Тогда, в горячечном тумане возбуждения, разум отказывал мне раз за разом, я безвольно падал на подушки и, обо всем забывая, снова и снова подставлялся ему. И в самом страшном сне я не мог представить, что эта его сосредоточенность на моем удовольствии - не более, чем уловка, отрепетированная хитрость, привычный трюк, который он проделывал, чтобы не дать постороннему увидеть себя - настоящего себя!.. Что мне, как и всем остальным посторонним, побывавшим в его постели, он не доверял, открывшись в итоге совершенно случайно и только потому, что я вывел его из себя, практически силой вынудил на это унизительное признание!.. - Нам не обязательно говорить об этом, - сказал я, вздохнув. - Прости, что я влез не в свое дело. Мне не следовало и, если хочешь, мы просто... - Я так долго это скрывал, - неожиданно перебил Хенрик. - Очень долго. Почти столько же, сколько помню себя взрослым. - А ты не пробовал, ну… Обратиться к специалисту, например?.. - К психологу? Конечно. - Это не помогло? - На какое-то время, - подумав, ответил он. - Но потом… Я и правда много езжу. А сеансы по Скайпу - нет, это не мое. Когда мы разговаривали в последний раз, она посоветовала мне найти кого-нибудь, с кем можно было бы поговорить. - И ты не нашел? Не может быть, чтобы... - Я не искал, - он помотал головой. - Мне не хотелось ни с кем об этом говорить. Потом мы довольно долго молчали. Я легко водил пальцами по его руке и ждал: отсюда разговор мог повернуть в любую сторону. Он мог продолжить рассказывать или окончательно закрыть эту тему, но, как бы там ни было, решать это сейчас мог только он один, мне оставалось лишь подчиниться его выбору. - Это был Дани, - наконец прерывая тишину, сказал он. - Тогда, в начале. - Тот самый Дани? - зачем-то переспросил я, хотя сразу стало понятно, что именно он имел в виду. - Тот самый. - Который перешел в индуизм. - Угу. - С которым вы не виделись несколько лет… но который позвонил тебе недавно… - Да. - … и предложил встретиться… - Да. -... завтра. - Завтра, - эхом повторил он. - Это здорово, - совершенно на автомате произнес я. - Вам есть, что рассказать друг другу. А я в это время… … я… Я улыбнулся - нейтрально и дружелюбно, давая понять, что все понимаю, что я вообще очень понятливый, и хотел было сказать еще что-нибудь в том же духе, мол, старый друг лучше новых двух, какую-нибудь такую несусветную ересь, но он меня опередил: - Все это было много лет назад. Все, что было - уже история. - Хорошо. - Я серьезно, - Хенрик поймал мои пальцы и накрыл своими, обездвижил, словно этим жестом придавая больший вес словам. - Древняя история. - В любом случае, это не мое дело. Что бы ни было - это было между вами, и кто я, чтобы... Он сжал мою ладонь, теперь с силой, почти до боли, и я замолк на полуслове. - Это было давно, - повторил он, тут же расслабляя кисть и принимаясь тихонько поглаживать смятую кожу. - А кроме того, это не принесло никому из нас ничего хорошего. - Что ты имеешь в виду? - Иди сюда. Я лег ближе и прижался к его телу. Он подтянул простынь, чтобы мы были накрыты оба, обнял меня под ней, немного помолчал. - Мы с ним росли вместе, я говорил. У меня была не слишком... как бы это сказать... Не слишком сплоченная семья. С мамой мы ладили всегда хорошо, а вот с отцом - как-то получилось, что мы не находили общего языка почти до самой его смерти. У него был, если можно так выразиться, довольно своеобразный характер и твердые представления о том, что правильно и нет. Как жить надо и как не надо. - И ты… Ты в эти представления не вписывался? Серьезно?.. Как это возможно?! - Мягко говоря, - Хенрик мимолетно поморщился. - Он был старше мамы, работал хирургом, в своей среде пользовался довольно широкой известностью. В общем и целом, человек старой закалки. - Понимаю. - В Неаполе у него был коллега, с которым они много лет дружили семьями. Почти каждый год мы ездили к ним на каникулы. У взрослых были свои дела, а нас - меня и Дани - оставляли с бабушкой. - С Наной. - Да, с Наной. Это было хорошее время. Счастливое. Хенрик легко вздохнул и улыбнулся, словно само упоминание ее имени запускало в нем какую-то реакцию безусловной радости. Затем снова посерьезнел - переносицу прорезала острая складочка, у меня так и зазудели пальцы ее расправить - и продолжил: - С Дани мы были лучшие друзья. С самого начала, как только познакомились еще совсем детьми. У нас было все общее, одно на двоих. Если что-то покупали одному, то же самое покупали и другому. Если наказывали, то обоих сразу. И хвалили тоже - обоих. Мы были неразлучны, и не было наказания хуже, чем сидеть по разным комнатам. Так прошли года, мы выросли, а потом… Он запнулся, подбирая слова. - Потом так вышло, что вы перестали быть просто друзьями?.. - Да. Однажды это произошло, и не было ничего более естественного и правильного. - И сколько вам было? - Мне - шестнадцать, ему - восемнадцать. Нам казалось, что так будет всегда. Что мы будем вместе всегда - весь год, а не только летом. Каждый год. Такие, знаешь… глупые детские мечты. Он снова замолчал, покусал краешек губы и затем снова продолжил, но теперь уже не просто серьезно - теперь с явной натугой, более заставляя себя говорить, нежели действительно желая этого. Я уже было открыл рот, чтобы еще раз сказать, что ему нет необходимости насиловать себя, что он может рассказывать только о том, о чем хочет, или не рассказывать вовсе - он мне буквально ничего не должен!.. - однако в последний момент передумал: быть может, пришло мне в голову, именно сейчас настало время вытащить эту историю на свет, хорошенько отряхнуть от пыли и проветрить, чтобы потом со спокойной душой попрощаться и окончательно убрать в самый дальний угол чердака. - У Анны и Федерико, родителей Дани, был загородный дом на побережье, почти прямо на пляже, мы часто проводили там выходные. В какой-то раз отец читал доклад на конференции в Риме и уехал за пару дней, чтобы подготовиться, у мамы были дела с ресторанными поставщиками, так что мы - Анна, Федерико, Нана, Дани и я - поехали вперед. С нами был еще Миммо, младший брат Дани. - Миммо? - переспросил я с невольной улыбкой. - Это от “Беньямино”, - пояснил Хенрик, - уменьшительно-ласкательное домашнее имя, у них там так принято. - Миммо, надо же... И что произошло? - Это был, знаешь… Он поднял голову и вдруг улыбнулся, будто на потолке увидел знакомые лица, сцены, привычные пейзажи… кадры счастливого, беззаботного прошлого. - Это был такой хороший день... Один из тех, что навсегда врезаются в память. На всю жизнь. Лето, море, нагретый песок... Треск цикад в дюнах. Легкий ветер. Чистое небо и солнце. Так много солнца!.. И мы, я и он - на виду и в то же время будто одни: можно было заплыть подальше и… Потом мы возвращались на берег и, господи, как было трудно держать руки при себе!.. - Добавляло остроты? - я улыбнулся. - Не знаю, может быть, - он перевел на меня взгляд. - Может быть. Все было так ново… Все увлекало, казалось невероятным, потрясающим! Постоянно щекотало в горле и хотелось тереть глаза, чтобы раз за разом убеждаться, что все это происходит наяву, по-настоящему. Понимаешь?.. - Понимаю, - я усмехнулся, вспоминая себя еще утром. - Конечно, понимаю. Все так же улыбаясь, он продолжил: - Наверное, все так чувствуют, когда впервые влюблены, не знаю… Мне хотелось остаться с ним вдвоем. Господи, как мне хотелось!.. Чтобы в какой-то момент все - пуф! - и испарились. Только я и он. Волны, вечереющее небо… У него на коже все время сверкали брызги воды, как будто он вообще не высыхал, сколько бы времени ни провел на солнце. Так странно… И я смотрел на них - у него на плече, вот тут… Он машинально дотронулся до меня пальцем, показал место. Обжег предназначенным для другого прикосновением. - Смотрел, смотрел… Они блестели, и он все время смеялся… Я никогда не забуду этот день. - Да, - сказал я. Хенрик быстро глянул на меня и тут же спохватился: вдруг осознал, с какой теплотой говорит об одном человеке, находясь в постели с другим. - В общем, когда солнце стало садиться, его родители вернулись в дом: Федерико позвонил мой отец, у них началась какая-то долгая дискуссия, а Анна с Наной стали накрывать к ужину. - И вы наконец остались… - И Миммо. Миммо играл у берега. Неделю назад ему как раз исполнилось пять, и на день рождения ему подарили огромный грузовик на дистанционном управлении. Нана звала его с собой, но он все никак не хотел уходить - все возился с этим грузовиком, строил из песка то ли замок, то ли военную крепость. “Ну, Нана, ну еще чуть-чуть!..” Его голос снова изменился, в который раз за эту ночь: теперь стал глухим и далеким, каким-то сырым, словно звучал с самого дна глубокого колодца. - А я мог думать только об одном. Мне было шестнадцать, я был влюблен - впервые, да еще и взаимно! Я мог думать только об одном… “Пойдем поплаваем”, - сказал я Дани. А он ответил, что кому-то надо присмотреть за Миммо. “Брось, - ответил я, - его отлично видно из дома. Вон Нана мелькает на кухне и то и дело посматривает сюда. Все будет хорошо, вот увидишь. Пойдем со мной. Пойдем...” - И что он? - Он сомневался какое-то время, отказывался, но я его убедил. Я был очень убедительным! - воскликнул Хенрик и вдруг засмеялся - каким-то хриплым, каркающим, с ноткой безумия смехом, от которого у меня внутри буквально похолодело. - Я убедил… Мы заплыли за утес, несколько раз он порывался вернуться… “Подожди, подожди...” Я нырнул и под водой стянул с него шорты, и он… Он быстро потерял способность возражать. - Но… - Когда мы вернулись, - немного помолчав, закончил Хенрик, - Миммо нигде не было. - Что значит... - Водолазы искали его всю ночь и нашли только к утру - тело далеко отнесло течением. Может, он увидел рыбу или медузу и пошел за ней в воду, или ему стало жарко, и он захотел искупаться. Или еще что-то. Главное, что в этот момент никого из взрослых рядом с ним не оказалось. Совершенно сухим горлом я сглотнул и в оглушительной, давящей тишине покачал головой: - Но ведь это не ваша… Не твоя вина!.. Там были его родители, Нана - они должны были… Да, конечно: вы и сами не были детьми, но… - Через два года разбились его родители, - продолжил он, словно не слыша. - После смерти Миммо Федерико стал выпивать. Однажды он сел за руль с похмелья и на автостраде не справился с управлением: вылетел на встречную и врезался в фуру. Анна была с ним в машине, они оба погибли на месте. - Господи... - Последний раз мы виделись с Дани на их похоронах. После кладбища вернулись домой, и в какой-то момент я нашел его совершенно одного на кухне. “Хочешь, уйдем отсюда? - спросил я. - Прогуляемся немного, спустимся к морю… Хоть что-нибудь. Хочешь?..” А он ответил: “Мы виноваты в их смерти. Ты и я, мы оба виноваты”. Внутри словно выстрелила пружина: я буквально подскочил на кровати и уставился на него в каком-то необъяснимом негодовании. - Что значит “вы оба виноваты”?! При чем здесь.... Никто из вас не виноват - это же ясно, как белый день!.. Вы были не одни на этом пляже, кроме вас там были еще люди - его родители, бабушка!.. А вы - вы же только… - Я люблю тебя, - вдруг сказал Хенрик, невидящим взглядом смотря перед собой. Сердце мгновенно бухнуло и замерло. Впрочем, когда он продолжил, сразу стало понятно, что он совсем не то имел в виду: - “Я люблю тебя, - сказал Дани. - Но ты приносишь несчастья”. - Но это же… Это несправедливо! - не в состоянии лежать спокойно, я сел. - Это какой-то… какой-то… Это бред! Полная чушь! Что значит “ты приносишь несчастья”?.. Привстав на локтях, он тоже поднялся выше, облокотился на изголовье кровати. Оставляя на коже красные полосы, с силой потер лицо. - Так ему было легче. Все это - весь этот ужас, что ему пришлось пережить… Потеря, вина… Такая неподъемная вина!.. То, что чувствовал я, просто съедало изнутри, а уж он!.. Не представляю, каково это. В таких ситуациях мозг ищет причину - хоть какую-то, любую. Это помогает ему справляться с хаосом. Нам всем нужна какая-то причина. - Но… Но ваша связь - это не причина! Не причина, почему так произошло!.. Это просто… ну… Я не знаю, что именно, но совершенно точно не причина! - Как бы там ни было, с тех пор мы больше не виделись. Дани поступил в университет в Риме и почти сразу уехал. Я пытался с ним связаться - звонил, писал, пытался пробиться в соцсетях. После того, как он окончательно перестал отвечать на звонки, я взял у Наны адрес и приехал к нему в общежитие, но и тогда он не захотел со мной разговаривать. - Совсем? - Он даже не открыл мне дверь, - с горечью сказал Хенрик. - Даже не открыл дверь... Некоторое время мы молчали, я судорожно искал подходящие слова, но что вообще можно сказать в таком случае?.. Так и не найдя ничего сколько-нибудь стоящего, я просто сел к нему ближе, плечо к плечу, и взял за руку. - И что было дальше? - Дальше… Дальше я пытался. - Пытался? Он посмотрел на наши руки, задумчиво покачал их в воздухе. - Пытался если не забыть это все - забыть это было бы невозможно… Если не забыть, то хотя бы, знаешь… прожевать. Прожевать и проглотить. - Понимаю... - Мне казалось, что больше ничего не имеет значения. Учиться я не пошел - просто не мог себя заставить, вместо этого устроился в супермаркет. В принципе, платили там неплохо: хватало на съемную квартиру, на жизнь и еще удавалось что-то откладывать - особо тратить деньги мне все равно было некуда, да и не хотелось. Я никогда не отказывался от лишних смен, мне было все равно, работать ли в обычные дни, вечерами или в канун рождества. В общем, всю неделю я вел вполне обычный образ жизни. Делал вид, что так и надо, что все в порядке. I’ve moved on. - Разве ты не уставал? От того, что все время притворялся? - Ты себе не представляешь, как. - И ты ни с кем не разговаривал об этом? - осторожно спросил я. - Не знаю, хоть с кем-нибудь: с друзьями, с психологом… У тебя же явно была депрессия!.. - Нет, - вздохнув, ответил он. - Я не хотел ни с кем об этом говорить. Я выбрал другой способ. - … алкоголь. - Да. Знаешь, как бывает… Ты пьешь сначала в одном баре, потом перемещаешься в другой… потом в клуб… у кого-то обязательно есть молли*... ты танцуешь - не помнишь, с кем… потом оказываешься в постели - тоже не помнишь, с кем… так проходит два-три дня, иногда больше, потом наступает понедельник, и на работе ты снова раскладываешь товар по полкам… Тот же самый товар по тем же самым полкам. И так каждый раз, неделя за неделей, месяц за месяцем. Ты улыбаешься всем вокруг, чтобы не совсем уж сильно себя ненавидеть. Умело и качественно изображаешь радость и оптимизм. Эдакий, знаешь… тропический коктейль с зонтиком, какой-нибудь веселенько-оранжевый, с вишенкой наверху… И со временем привыкаешь. Со временем это становится нормой. Чем-то само собой разумеющимся. Ты улыбаешься, улыбаешься, улыбаешься. И ничего не имеет значения. Ничего от тебя не зависит. - Как кнопки, - машинально пробормотал я. - Кнопки?.. Какие кнопки? - На светофорах. Когда ты нажимаешь на кнопку, чтобы переключить сигнал светофора, а на самом деле… - … они не работают, да, - тут же подхватил он, и теперь меня это нисколько не удивило. - Что-то в этом роде. Именно это я и чувствовал в тот период. Единственное, что я чувствовал. Нет никакого смысла, никакого особого предназначения, ничего такого. Мы живем, пока не умрем. Дышим, пока не перестанем. И все. Я нагнулся к нему и поцеловал краешек плеча. Потом большим пальцем стал тихонько потирать кожу на тыльной стороне его ладони. - Но… Потом все более или менее наладилось? Я имею в виду, теперь ты известный фотограф, теперь все совсем не так, как было раньше?.. Хенрик приподнял брови и снова вздохнул. Затем, так и не ответив прямо, продолжил рассказывать: - Однажды я разбил в магазине банку с соусом. Какая-то чертовщина, не иначе: все шло, как всегда, и тут она просто выскользнула у меня из рук!.. Я стал собирать осколки с пола и неудачно порезался. В общем, ничего серьезного, мне быстро оказали помощь, не пришлось даже ехать в больницу. И это было бы ничего не значащим происшествием, одной из сотен или тысяч повседневных мелочей, если бы не одно но: совершенно неожиданно вид крови помог мне почувствовать себя живым. - Как это? - Я помню, что смотрел на ладонь… Он вдруг усмехнулся и вытянул вперед руку, словно предлагая и мне взглянуть на невидимый порез. - Смотрел и смотрел, как завороженный. Кровь часто капала вниз, и в какой-то момент, совершенно неожиданно для себя самого, я сделал шаг в сторону, чтобы она не смешивалась с соусом, чтобы ее было лучше видно на кафеле… Она падала, но, как ни странно, с каждой каплей, которую я терял, во мне будто прибавлялось сил. Я думал: “Надо же, во мне что-то еще осталось!.. Что-то живое!” И еще, почти сразу: “Я хочу испытать это снова”. Чуть помолчав, он спросил: - Тебе не кажется это… логичным? - Не знаю, я не очень в таком разбираюсь, - не вполне уверенно ответил я, на что он тут же кивнул, мол, понимаю, не бери в голову. - Дома я снял пластырь и долго смотрел на ранку. Рассматривал, трогал. Кровь запеклась и была на ощупь как… как, - машинально потирая один о другой пальцы, он стал вспоминать ощущение, - как смола. Как смола дерева, знаешь?.. Шершавая и одновременно какая-то гибкая, упругая, будто живая. Притягивала к себе... Словно говорила: “Вот увидишь, теперь станет легче. Я помогу, ты больше не один… Я с тобой, я тебе помогу...” Я вздохнул. - Мне понадобилось время, чтобы окончательно решиться, - продолжил он. - Наверное, целый месяц. Сначала я отговаривал себя, мол, что за ерунда. Дикость!.. Потом думал: “Может быть”. Знаешь, вот это: ни “да”, ни “нет” - может быть. Вроде как “если мне захочется”. Если я буду в настроении. Вроде как я сам хозяин этого положения. - И ты все-таки это сделал… - Конечно. Все, что я говорил сам себе, вся та иллюзия контроля - это была, разумеется, только иллюзия. Бравада. Самообман. Все было решено с самого начала, с того мгновения, как я увидел кровь на кафельном полу магазина. Оставалось только взять нож. - Тогда ты пошел на кухню… - Нет, - Хенрик решительно помотал головой. - Для этой цели обычные ножи не годились. Я заказал японский, прямая поставка из Сакаи, у них там традиционно много мастерских. Со всеми сборами он обошелся мне почти в семь тысяч, - он невесело усмехнулся, - наконец-то нашлось, куда тратить деньги. - Прямо скажем, недешево. - Да. Но зато он был острый, как дьявол. И ложился в ладонь… Он просто в нее втекал. Идеально. Как будто я всегда держал его в руке… Как будто мы были рождены, чтобы быть вместе. И он меня не разочаровал, мой новый лучший друг… О, нет! Как только я увидел кровь, ощущение переполненности жизнью вернулось снова. И так ярко!.. Я сидел в комнате с закрытыми окнами, со спущенными гардинами, посреди ночи, а мне казалось, что я стою на самом конце Языка Тролля*, понимаешь?.. Вокруг только свежий, холодный ветер, небо, простор, свобода… И я - живой! Внутри меня бежит кровь, я жив, не умер вместе с Миммо, вместе с Анной и Федерико, вместе с нами, с… Он словно поперхнулся воздухом. Резко осекся и замолчал. - Ты поэтому это делал? - осторожно спросил я. - Чтобы что-то почувствовать? Несколько секунд он сидел все так же молча, не двигаясь. А потом, не успел я спохватиться, одним взмахом откинул простыню, обнажая израненное бедро. Потянул мою руку ниже и, не глядя, прижал подушечки пальцев к шраму, сразу надавливая сильнее, почти впечатывая в кожу, не давая мне отдернуть ладонь. Я почувствовал рубцовую ткань - гладкую и плотную, как тело сытого червя. - Вот это, - сказал он, глядя на меня совершенно больными, лихорадочно блестящими глазами, - это день рождения Миммо. Ему исполнилось десять. Родители подарили ему PlayStation, и он едва мог усидеть на месте за праздничным обедом. Это, - пальцы переместились, и я нащупал новый шрам, - это Федерико. Он вышел на пенсию, купил лодку, как мечтал всю жизнь, и теперь, что ни день, рыбачит в море. Это Анна… Для Анны в мире нет ничего важнее Миммо. Каждую пятницу сразу из школы они идут прямиком в кондитерскую и в нарушение всех правил едят пирожные перед обедом. Это Нана - услышав об автокатастрофе, она не потеряла сознание, не упала и не ударилась головой о каменную ступеньку. Поэтому у нее не развился Альцгеймер, и она не звонит мне ночами, чтобы спросить, сделал ли я уроки на завтра. А это… Его пальцы двинулись в сторону, глубже по внутренней стороне бедра, и с силой потащили меня за собой. Этот шрам был толще остальных, грубее и бугристее - он явно дожидался, пока кожа зарубцуется, а потом проводил лезвием по тому же месту, снова и снова. - Это Дани. У него есть младший брат, родители и бабушка. И… ... и ты. У него есть ты. Вы. У вас есть вы. Не договорив, Хенрик закусил губу и отвернулся. Я подождал немного, а потом медленно высвободил пальцы и накрыл шрамы ладонью. - Это не твоя вина, - сказал я, на что он только покачал головой. - Послушай меня: это. не твоя. вина. Это несчастный случай. Трагический несчастный случай, в котором никто не виноват. Тебе не нужно наказывать себя за него. - В такие моменты мне становится лучше, - прошептал он, по-прежнему избегая встречаться со мной взглядом. - Когда лезвие входит в кожу - это больно. И когда ноет шрам - тоже. Больно. Но одновременно… Я протянул руку и погладил его по лицу. Медленно-медленно, едва ощутимо. На секунду он снова показался мне похожим на животное, но теперь не атакующее, не скалящее зубы, а смирное и осторожное - даже слишком осторожное, вышедшее ночью на водопой и способное сорваться с места из-за резкого хруста ветки или слишком яркого света. - … одновременно такое ощущение, будто внутри распускается цветок. Это трудно объяснить… Огромный красный цветок, становится тепло и легко. Он заполняет все внутренности до самого отказа, и там не остается места для вины. Просто не остается. Физическая боль заглушает моральную, выдавливает ее из тебя... Вина вытекает вместе с кровью. Ты смываешь ее в водопровод, и ее больше нет. И господи!.. Как это… Какое это счастье! Как в детстве, помнишь?.. Ты баловался, тебя наказывали, и на душе было так тяжело, так гадко! Но потом, когда наказание заканчивалось, ты буквально парил в воздухе: кто-то словно вычеркивал шалость толстым карандашом, раз - и не было. Разбитая ваза магическим образом склеивалась, грязное пятно на праздничных брюках исчезало… Ты был “свободен”! Помнишь это ощущение?.. - Мне кажется, да, - сказал я. - Помню. - Свободен. А маленькая пощипывающая ранка - доказательство того, что ты ничего не придумал, твой самый что ни на есть подлинный пропуск в эту свободу. - Мне никогда не приходилось сталкиваться с подобным, но… Наверное, этому трудно противостоять? Он покачал головой. - Почти невозможно. Ты подсаживаешься быстро и бесповоротно, как на самый сильный наркотик. Это как… Как тяга, наверное. Связь, о которой ты можешь не думать неделями или даже месяцами, но которая рано или поздно обязательно тебя позовет. И тогда ты будешь и самым несчастным, и самым счастливым человеком одновременно. - А у тебя были такие периоды, когда тебе это было не нужно? - Конечно. Самый длинный на несколько лет. Тогда я как раз начал снимать. - Расскажи про это. Я легко потянул его на себя, и машинально, не думая, он поддался: сполз чуть ниже, а потом и вовсе лег. Я накрыл его простыней и обнял за плечи.