Such A Perfect Day

- В какой-то момент все... - Хенрик поблуждал глазами по потолку, - накопилось, что ли. Начало переливаться через край. Ситуация стала выходить из-под контроля, я не мог ни на чем сосредоточиться, думал только о том, как бы скорее вернуться домой и взять в руки нож. Однажды на работе мне вдруг пришло в голову, что ждать до вечера совсем не обязательно: можно закрыться в туалете в обеденный перерыв. Взять достаточно салфеток, дезинфицирующее средство… нож из секции товаров для дома. Не такая уж плохая идея, правда?.. Помню, я сидел на кассе, пробивал товар, и пиканье считывающего устройства постепенно складывалось в слова и фразы, будто кто-то невидимый стоял за плечом и приговаривал: “Не такая уж - пик... Это плохая идея - пик... Никто не узнает - пик... Никто не заметит - пик... Ведь ты же хочешь - пик... Всего один порез - пик... Ты можешь остановиться в любой момент - пик... Как только сам решишь - пик... Но не решай прямо сейчас - пик... Зачем торопиться - пик... До перерыва десять минут - пик... Девять - пик... Всего лишь восемь - пик… Уже совсем скоро - пик… Ты же хочешь... Ты так сильно хочешь… Ну же… Один порез… Совсем крохотный… Сделай это… Пик.” Я невольно поежился. - И вот тогда стало понятно, что я подсел. Что нужно как можно скорее что-то менять, иначе я совсем потеряю контроль, и тогда кто-нибудь обязательно это заметит. Мама, брат, кто-то из друзей, на работе… И все будут смотреть на меня со смесью жалости и отвращения, как на сумасшедшего. Нет-нет, допустить такого я не мог!.. Надо было срочно что-то делать. Для начала я стал собирать информацию, читать статьи, зарегистрировался на форуме, где сидели такие же, как я. Там была, кстати, очень хорошая атмосфера: люди делились опытом, рассказывали, что помогает им справляться. Помимо прочего, советовали вести дневник. - Дневник? - Или рисовать, писать что-нибудь - как-то выплескивать эмоции. - И ты стал писать? - Нет, - он слабо усмехнулся. - Нет, писатель из меня не самый лучший. А художник - и подавно. С дневником тоже не задалось, но как-то раз… Однажды я возвращался после смены домой, это был достаточно холодный, морозный вечер. Солнце быстро клонилось к горизонту, и по всему небу разливался ярко-малиновый свет. Откровенно говоря, я никогда особенно не западал на такие вещи: закат и закат - ничего особенного. Солнце садится, а завтра поднимется снова. Но в тот раз, сам толком не зная, зачем, я вытащил телефон и сделал несколько кадров: пара далеких силуэтов, плывущих в алом мареве, деревья, фонарный столб, заглушка пожарной колонки… Дома посмотрел фотографии - и они мне понравились. И на следующий день, как ни странно, тоже. - И потом ты... - Я взял у мамы камеру - на ней был простенький стандартный объектив, но мне хватило и его. Почитал в сети про настройки, потыкал туда-сюда кнопки, методом проб и ошибок выставил самые простые позиции… И провел ближайший выходной, фотографируя все подряд, без разбору: людей, чашки в кофейне, дома, собак. И как-то так получилось, что ни разу не вспомнил о порезах. - Правда? - Это было так странно, - немного помолчав, продолжил он задумчиво. - Очень необычно: ты будто ловишь время в ловушку, подманиваешь его удачным ракурсом, светом… Как птицу крошками. Щелчок - и оно внутри, в кадре. И с этого момента больше никуда не денется. Ничего плохого больше не произойдет. Никто не умрет, не поссорится, не заболеет, не состарится. Я дотронулся до его лица, тыльной стороной пальцев погладил щеку. Хенрик машинально наклонил голову и потерся о мою ладонь. - Поэтому ты и стал фотографом? - Наверное. И еще… - он вдруг понизил голос почти до шепота. - Не обо всем получается говорить, понимаешь? Иногда слова поднимаются откуда-то снизу, из глубины, но так и не достигают поверхности. Затухают, как снулые рыбы. Тогда лица и предметы, которые живут внутри объектива, начинают говорить за тебя. Выражать то, что ты на самом деле хочешь сказать: что счастлив или что тебе больно, что надеешься или вот-вот потеряешь надежду. Постепенно их становится больше, этих голосов, ты отдаешь им все время, которое есть в твоем распоряжении… А потом еще и “покупаешь” дополнительное. Я улыбнулся, вспоминая его в поезде. - В общем, я стал фотографировать практически постоянно. Сначала просто так, по выходным, а потом записался на курс в Школу фотографии Осло. После нее был Калифорнийский колледж искусств… - Ого, - я невольно присвистнул, - представляю, сколько тебе пришлось заплатить. - Сколько бы ты ни представлял, - он поднял брови и многозначительно покивал, - умножь это на два. Пришлось взять максимальный студенческий кредит, использовать все накопления и занять у мамы. Но… Но оно стоило каждого цента. Не только потому, что курс был потрясающе интересным, хотя это, конечно, тоже: сама программа, преподаватели - у многих из них были свои мастерские, ателье, широкая известность… студенческое сообщество - в нем постоянно что-то происходило, какие-то мероприятия, события… Ты знакомился с кучей разных людей со всего мира, у каждого были какие-то идеи, оригинальные мысли, творческие задумки… Отличное было время! - он улыбнулся и повторил: - Отличное. А кроме того, там я стал постепенно обрастать связями. Мало-помалу меня начали приглашать на выставки - пока еще только студенческие, но тем не менее: туда частенько наведывались люди из серьезных агентств, выискивали так называемых молодых дарований. Иногда удавалось пропихнуть работы в бюджетные журналы, поснимать на заказ какую-нибудь презентацию. Попутно я рассылал резюме - пачками, во все стороны, куда попадет, и в определенный момент мне повезло: какой-то мелкий сотрудник из The California Sunday Magazine не поленился найти мою страницу в университетском поле, увидел пару фотографий, заинтересовался... показал чуть менее мелкому - тот, в свою очередь, кому-то еще немного покрупнее... И в итоге мне позвонили и пригласили на собеседование. - Ничего себе!.. - Я не спал всю ночь, - Хенрик тихо рассмеялся. - Разумеется, портфолио было готово давным-давно, но я так нервничал, что обновлял его, наверное, раз двадцать: выкидывал какие-то кадры, брал другие, снова возвращался к первым, опять передумывал… В итоге оставил то, что и собирался показывать изначально. - И тебя взяли? - Взяли. Внештатно, правда, но взяли. Давали тему или наброски репортажа, прикрепили к более опытному фотографу. Я снимал, что и как считал нужным, а потом мы вместе с ним это обсуждали. Разумеется, далеко не все из этого стоило внимания, но несколько работ все же напечатали. - А дальше? - Дальше… Со временем учеба закончилась, я вернулся домой. Снова разослал резюме, теперь уже с законченным образованием и опытом работы, и стал потихоньку получать отдельные задания из самых разных изданий. И мало-помалу, очень постепенно, у меня появилось имя. - “Хенрик Холм”, товарный знак, - я улыбнулся, протянул руку и обвел кончиками пальцев его губы. - Вроде того. Но самое главное - у меня ни разу не возникло желания взять в руки нож. Улыбка мгновенно слетела с моего лица. И он тоже посерьезнел: нахмурился, закусил изнутри щеку. - Довольно долго все складывалось хорошо. Настолько хорошо, что я поверил, что так будет всегда. Затем, в ноябре 2015-го, я оказался в Греции. Примерно за неделю до этого мне удалось назначить встречу с El País, это была большая удача. Я вылетел в Мадрид, представился, представил им портфолио - они сразу взяли одну мою фотографию в воскресный выпуск. Мы распрощались, а на следующий день… Помню, это была среда, утром было ясно, но ближе к вечеру погода сильно испортилась, и с неба ливануло так, что головы не поднять. Я взял такси в аэропорт, однако не успели мы выехать из центра, как из редакции позвонили снова: их постоянный фотограф на Лесбосе подхватил грипп и свалился с температурой, и им нужен был кто-то, кто мог бы вылететь туда прямо сейчас. Разумеется, я не размышлял ни секунды: тут же поменял билет и отправился на Лесбос. - А почему именно туда? Хенрик сел, подложив под спину подушку, облокотился на изголовье и вместо ответа кивнул на прикроватный столик с моей стороны: - Ты не мог бы дать мне пульт от телевизора? Я кое-что тебе покажу. Я передал ему пульт, он нажал на кнопку, и широкий дисплей на стене осветился приветственной заставкой AppleTV. Выбрав приложение, он зашел на свое Облако и в поле поиска ввел “Мория”. - Мория, Мория, - я поперекатывал слово на языке, - Мория… Звучит знакомо. Он кивнул и открыл папку с фотографиями. На первом снимке я увидел забор, а за ним - ряды одинаковых синих палаток. В опасной близости от некоторых из них горели костры. - Это лагерь, - догадался я. - Да, лагерь беженцев. Или, скорее, центральный пункт регистрации на острове. После того, как шлюпки пристают к берегу, это первое место, куда направляют людей. Тех, кто выжил. - А кто не выжил? - Тех хоронят. Иногда по несколько человек в могиле. - Как это… по несколько? - оторопело спросил я. - На острове слишком мало места, - коротко ответил Хенрик. Дальше он стал медленно листать вперед, и перед моими глазами потянулись кадры, которые до этого я видел только в новостных выпусках. Сцены прибытия - шлюпки, много надувных шлюпок: некоторые уже пристали к берегу - их встречают спасатели и добровольцы, некоторых все еще мотает на приливных волнах, многие ждут своей очереди в отдалении. Мужчины и женщины в насквозь мокрой одежде, изможденные, до предела вымотанные штормами и суровым ветром. Дети - совсем маленькие, еще грудные, и постарше, с темными, кажущимися огромными глазами на бледных лицах... тощие, молчаливые подростки… совсем редкие старики - сгорбленные, словно почерневшие от времени и горя... Страх постепенно сменяется радостью… кто-то стоит на коленях и молится, кто-то лежит ничком, набрав полные горсти прибрежного песка... … кто-то закрывает рот ладонью и плачет... … сжимают в объятиях детей, друг друга… … хватают воду в бутылках, жадно пьют, давятся и кашляют... … пожилая женщина, раскрыв рот в яростном крике, протыкает лодку ножом: назад пути нет... … белое, безликое строение приемного пункта, похожее на дезинфекционный отсек… … худые люди вокруг костров - пламя освещает их смуглые, усталые лица, их глаза, где, кажется, больше нет никакой жизни… … скользкое месиво на земле - видимо, недавно прошел ливень... … ряды палаток… … хлипкий, замызганный грязью брезент… … бесконечные ряды… … и словно их зеркальное отражение - могильные холмы на дальнем конце кладбища: последнее пристанище для тех, кому это страшное путешествие стоило жизни… … “Неизвестный ребенок”... … “Неизвестный афганец”... … “Неизвестная сирийка”... … никаких имен, только дата на табличке… … одна-единственная дата, общая для многих... - Мне никогда не доводилось видеть ничего подобного, - сказал я после долгого молчания. - В новостях это выглядит совсем по-другому. - Как? - не отрывая взгляда от экрана, спросил он. - Более… Не радостно, конечно, но… Дает надежду, что ли. Надежду на жизнь. По крайней мере, на лучшую, чем та, которая была у них на родине. Хенрик поджал губы и покачал головой. - На их родине идет война. Все, что угодно, если сравнить с войной, будет лучше. Но лучше - это, к сожалению, далеко не всегда хорошо. И они, эти люди - ничего хорошего они здесь не увидели. Никто не хотел их здесь, на этой стороне мира, никто не был им рад. - Да, но… - Единственное, что мы, богатые страны, смогли предложить им - это отсутствие войны. Это все, на что у нас нашлись возможности и средства. Ни о каком человеческом отношении, ни о каком уважении даже не шла речь. В этом лагере, например, люди были вынуждены простаивать в очереди часами, чтобы воспользоваться душем или получить скудный продуктовый паек. Многие были заперты там годами: на огромной, огороженной забором территории, где кроме палаток - ничего. Дети и подростки составляли почти половину прибывших, однако ни подобия школы, ни какого-то общего места для собраний, ни спортивной площадки… Единственное доступное занятие - это игры в реках грязи и кучах мусора. И поверь мне, - с нажимом сказал он, - поверь: то, что ты до сих пор видел в Индии, не идет ни в какое сравнение с тем, что творилось там. - Но в итоге… В итоге их как-то расселили? Он снова покачал головой. - В итоге лагерь сгорел. - Сгорел?! - Да, в прошлом году. В начале сентября там выявили первый случай Covid-19, и без каких-либо массовых тестов, никак не отделяя больных от здоровых, закрыли весь лагерь на локдаун. Фактически получилось, что людей, как скот, затолкали в клетку, заперли и выкинули ключ в море. - И подожгли?! - в ужасе воскликнул я. - Нет, конечно. Но держу пари, - Хенрик прищелкнул языком, - многим чиновникам этого очень хотелось бы… Нет, пожар вспыхнул внутри, его устроили сами беженцы, доведенные до отчаяния условиями и общей напряженностью. - И что с ними теперь? - Ничего. За год мало что изменилось: кого-то перевели в другие лагеря, кто-то все еще на Лесбосе… Правда в том, что они никому не нужны. Все они: все эти люди, эти судьбы… эти жизни - по-прежнему никому не нужны. Даже если им все же удается пробраться дальше распределительного лагеря, все равно… Не только чиновники, но и местное население относится к ним зачастую просто бесчеловечно. Не так давно был случай, о нем узнали лишь потому, что это совершенно случайно попало в прессу. Несколько групп сирийских беженцев оказались на севере России, в Мурманске - это последний крупный город перед границей с Норвегией. Везти их на автотранспорте никто не взялся, пешком пересекать границу запрещено, так что оставался единственный вариант: велосипед. - В смысле - велосипед?.. Через границу на велосипеде? - Да, как ни странно. С одной стороны, это транспорт - то есть “не пешком”, - а с другой, не автоматизированный. Не машина, например, даже временный вывоз которой надо оформлять. - Ага, понимаю… Такая лазейка в законе? - Вроде того, - он кивнул. - И вот представь: суровая зима, полярная ночь, ты в совершенно незнакомом городе. В России, из всех стран!.. Все твое имущество умещается в какой-нибудь холщовой сумке, ты совершенно растерян: не знаешь, куда идти, с кем разговаривать, на каком языке… ничего. А тебе надо добраться до границы - хоть как-то, любой ценой. Что делают местные?.. Они продают тебе велосипед. - Ну это хорошо, разве нет?.. - Велосипедом это можно назвать, только если сильно зажмуриться. А если все же открыть глаза, то сразу видно, что это ни что иное, как старая, полуржавая развалюха, которая хоть и едет, но совершенно на последнем дыхании. И продают тебе ее - не дарят, а продают!.. - по цене боинга. Врут, - Хенрик брезгливо поморщился, - что именно столько и стоят велосипеды в России, и даже дороже, но именно сейчас тебе крупно повезло: “по доброте душевной” и потому, что русские и сирийцы - братья навек, ты можешь его купить с большой скидкой. И ты… - … у меня нет выхода. - Совершенно верно. На кону стоит твоя безопасность, безопасность твоей семьи, вокруг зима и непроглядная темень - тебе не до торга. Ты даешь то, что просят, даже если это твои последний деньги. - Это ужасно, - вздохнул я. - Это подло, - безапелляционно отрезал он. - И, увы, совершенно не редкость. Однако… Как бы там ни было, в 2015 году до пожара в лагере “Мория” было еще далеко. Тогда все еще стояло на месте: и палатки, и административное здание. Я снимал несколько суток подряд, кадры выходили один красноречивее другого. И когда я думал, что уже закончил, береговая охрана получила сигнал с одного из своих катеров: две шлюпки сбились с маршрута и обе терпели бедствие в открытом море. Патрульный катер принял большую часть беженцев с одной шлюпки и просил подкрепления для другой. И я… Он сделал небольшую паузу, словно собираясь с силами. - Я уговорил их взять меня на борт. - Прямо в море?! Он молча кивнул и сжал зубы так, что под кожей тяжело прокатились желваки. По-прежнему не говоря ни слова, он промотал папки почти до самого конца списка и в самом низу нашел нужную - без названия и титульной фотографии, какую-то безмолвную и безликую, словно постыдный, тщательно скрываемый от посторонних глаз секрет. Кликнул пультом… … и в тот же момент я буквально остолбенел. С огромного дисплея, полностью погружая в момент кадра, на меня смотрела та самая девушка, которую совсем недавно я видел на стене арт-галереи Дели. Еще совсем молодая, практически юная, мать или сестра… С развевающимися по ветру, растрепанными волосами, изможденная и одновременно натянутая, точно струна, она сидела у самого борта шлюпки и прижимала к груди хлипкое креслице-переноску с закутанным в тряпки младенцем. Хенрик снова кликнул. Вот что-то резко привлекло ее внимание: на следующем кадре девушка повернула голову, напряженно всматриваясь в сторону. Еще “клик” - и стало понятно, что это какая-то опасность: ее лицо исказилось от ужаса. “Клик” - в борт ударила мощная волна, поднимая за собой фонтан серых брызг. “Клик” - шлюпка накренилась. “Клик” - началась паника. “Клик” - какого-то мужчину откинуло назад, он не удержал равновесия и с силой врезался в девушку. “Клик”... “Клик, клик, клик!..” “Клик”. Хенрик остановился. https://culturafotografica.es/samuel-aranda-premio-ortega-gasset/ Это был тот самый кадр, который я видел в галерее. Тот самый: падая за борт, она по-прежнему держала ребенка и в ужасе кричала, а вокруг бесновались волны. - Это твоя фотография, - прошептал я пораженно. - Ты был там… Это твоя фотография! - Да. Я был там, - сухим, будто бескровным голосом подтвердил он. - Их спасли? Спасли?! - я затряс его за руку. - Скажи, что спасли!.. - Ей бросили спасательный круг, но она не смогла его поймать - мешало креслице. Их накрыло волной и почти сразу отнесло течением дальше от шлюпки. Девушка вынырнула, но шансы на то, что ей удастся поймать круг со второй попытки таяли на глазах. В шлюпке тем временем началась паника, ее швыряло ветром из стороны в сторону - в любой момент она могла перевернуться и затянуть всех под воду. - Но не может же быть, чтобы ничего нельзя было сделать!.. Хенрик поднял глаза на дисплей и, будто обращаясь к девушке, именно ей рассказывая события последующих секунд, продолжил: - Кто-то из команды береговой службы бежал по палубе катера со вторым спасательным кругом. Неожиданно налетела новая волна, катер резко накренило, спасатель врезался в человека, который в это время стоял у самого борта. Оба упали и покатились по палубе. Произошла заминка. - Что значит заминка?.. В каком смысле заминка?! Все так же смотря ей в глаза, он повторил: - Заминка. Прошло несколько секунд, прежде чем трос спасательного круга смогли распутать. Этого времени хватило, чтобы девушку вместе с ребенком снова накрыло волной. - И это был... - холодея, начал я. - Это был конец. Хенрик снова нажал на кнопку пульта, изображение сменилось новым, затем еще одним и еще: косой, хлещущий наотмашь дождь, головы других беженцев… скользкие борта шлюпки... безжизненное личико ребенка с закрытыми глазами... пустой спасательный круг в воде и он же - отнесенный волной в сторону, теперь вне зоны досягаемости… … ее лицо… полный ужаса взгляд… распахнутый рот... рука, в последнем усилии тянущаяся из воды… … крики, ветер, плач… Потом три кадра подряд: общий план шлюпки - смазанный и нечеткий, снятый при падении, борт катера и снова кусок спасательного круга. И напоследок - серая громада моря. - Я снимал до самого конца, - сказал он после долгой паузы. - До последнего. До самых последних мгновений их жизни. Если бы я перестал и сделал что-то… Сам бросил бы им спасательный круг, например… Или хотя бы не стоял на пути!.. Если бы я что-то сделал - быть может, они могли бы выжить. Но я снимал. Снимал и снимал, и снимал. Я был так увлечен трагедией внутри объектива, что не сделал ничего, чтобы предотвратить ее в реальности. - Но ты же… Я беспомощно замолчал на полуслове, и он резко, как-то почти гневно, воскликнул: - Что?! Что - я? Не виноват?.. Эта смерть - и в ней тоже нет моей вины?! Затем, не дожидаясь ответа, снова вернулся к экрану, промотал фотографии обратно и остановился на той, что висела в галерее. - Если ты откроешь список лауреатов фонда The World Press Photo за 2016-й, то на первом месте там будет стоять мое имя. - Правда? - Да, - подтвердил он без всякой радости. - Я получил за нее премию года. И еще штук пять других. Она публиковалась в Time, Der Spiegel и The Guardian. Я пересчитал в них все буквы Q и все буквы J, но это все равно ничего не изменило. Вздохнув, я придвинулся ближе и, чтобы сделать для него хоть что-то, стал гладить по руке. - Улетая из Лесбоса, еще только садясь в самолет, я уже четко знал, что сделаю сразу, как окажусь дома. И так и получилось. - Ты сорвался… - Я вернулся к тому, с чего начал, - поправил Хенрик. - Дани оказался прав: я приношу несчастья. - Нет. Нет, это не так, слышишь?! - я заглянул ему в лицо, снова потормошил за плечо. - Это просто глупая фраза, которая вырвалась у него в тот момент, не более. Я уверен, что он не имел этого в виду! - … я добрался до квартиры, закрыл за собой дверь и, даже не убирая чемодана, взял нож. И с тех пор… Хенрик поднял на меня глаза. - С тех пор я, по крайней мере, научился держать это под контролем. - Как это - под контролем? - спросил я. - Один порез за один раз, - пояснил он так спокойно, словно дело касалось самой обычной вещи. - Один, максимум два раза в месяц. - Послушай… - Пару раз в месяц - и я свободен. Только пару раз - и я могу жить дальше. Заниматься любимым делом, путешествовать, встречаться с людьми, играть в шахматы... давать имена аквариумным рыбкам. Пару раз в месяц - это же совсем немного, правда? Или даже один... - Да, но… - Один раз - и я могу быть с кем-то. Он накрыл ладонью мое лицо, ласково погладил по щеке. - … кто понравился мне сразу, с первого взгляда. Я обвил руками его шею, прижался губами к губам - уже, кажется, в сотый раз за эту ночь, самую длинную в моей жизни. Какие все-таки они были нежные, его губы… Нежные, теплые и чуть припухшие оттого, что он постоянно прикусывал их, когда волновался. Я так хочу остаться с тобой... Потом мы легли. Я устроился щекой у него на животе, потираясь щекой о теплую кожу и едва-едва сдерживаясь, чтобы не замурлыкать, а он запустил пальцы мне в волосы - уже каким-то совсем привычным жестом - и продолжил рассказывать: - Некоторое время после этого я не снимал. - Было слишком тяжело? - Мне казалось это кощунством, - задумчиво ответил он. - Я всерьез собирался бросить фотографию и вернуться в магазин. - Слава богу, что ты этого не сделал. - Ты думаешь? - Мы никогда не встретились бы, - я поднял голову и встретился с ним взглядом. - Ты прав, - он тепло улыбнулся. - И что заставило тебя продолжать? - Знаешь… Однажды я наткнулся на интервью Кеннета Джарека - это очень известный военный фотокорреспондент. Он работал в более чем восьмидесяти странах, сотрудничал с кучей известных журналов и, помимо прочего, снимал в Ираке во время войны в Персидском заливе. Не слышал о нем? - Что-то не припомню. - Неважно. Одна из его фотографий того времени стала всемирно известной, даже скандальной: на ней изображен сгоревший заживо иракский военный, который пытался выбраться из пылающего грузовика. Снимок был сделан после налета авиации союзников на автомобильную колонну отступающих из Кувейта иракских войск, теперь он включен в университетскую программу по фотографии. - Покажи мне. Свободной рукой Хенрик снова взял пульт и открыл приложение Google. https://rarehistoricalphotos.com/dont-photograph-people-like-mom-will-think-war-see-tv-gulf-war-1991/ Фотография и правда была страшная: обуглившийся труп, впаянный в искореженный остов грузовика, в страшной ухмылке скалящий зубы. Почерневшей костью, совсем недавно бывшей рукой, он тянулся из разбитого лобового стекла по направлению к зрителю, словно прося о помощи. - Это ужасно, - пробормотал я. - Это война, - эхом отозвался Хенрик. - Она не бывает красивой. - А известно, как его звали? Он кивнул. - У него было очень распространенное имя. Его звали “солдат”. Он сражался в армии Саддама - может, был искренне предан диктатору. Считал долгом занять мирный Кувейт и победить американцев. Или… Или его семье угрожали смертью, если он не возьмет в руки оружие. Или он был просто бедняком с улиц Багдада, случайно втянутым в эту войну, как и сотни тысяч других. Как бы там ни было, судьба этого снимка оказалась печальной: его не согласилось опубликовать ни одно американское издание. - Почему? Из-за “сцены насилия”? - Не совсем. Фотография - это не только то, что ты показываешь, но и то, как ты это делаешь. Другими словами, не только объект, но и способ. До этого кадра само освещение войны было очень кинематографичным, почти театральным. Многие снимки делались с помощью камер, закрепленных на боевых самолётах и «умных» бомбах, с такой высоты человеческая жизнь казалась совсем незначительной. В выпусках новостей дым от пожаров над жилыми кварталами имел синеватый или зеленоватый оттенок, чаще всего из-за приборов ночного видения - и это не выглядело как нечто страшное или жестокое. Это выглядело как “О, смотрите-ка, сколько дыма, ничего себе!..” Все это лишало зрителя эмпатии, снижало значимость насилия и смерти, низводило обстрелы и взрывы к спецэффектам. Война воспринималась как кино, после которого все актеры целыми и невидимыми отправятся по своим домам. А этот снимок разрушал такое представление. - А что случилось в тот день? - я кивнул на экран, внутренне снова поежившись от вида пустых глазниц на обезображенном черепе. - Какая-то бомбардировка? - Этот эпизод называется теперь Highway of Death, “Шоссе Смерти”*, - пояснил Хенрик. - Иракские войска и вместе с ними мирные жители отступали из Кувейта и попали под обстрел союзников. Колонна оказалась заблокирована со всех сторон и полностью уничтожена. Уже после, среди сожженой техники, частных автомобилей, автобусов, оружия и фрагментов тел журналисты находили множество личных вещей: семейные фотографии, бытовые предметы, детские игрушки. - И эта фотография заставила тебя снова взять в руки камеру? - Скорее интервью с фотографом. Он сказал - и я запомнил эти слова: “Если я не буду это снимать, то люди, как моя мать, будут думать, что война - это то, что они видят по телевизору”. Немного подумав, он добавил: - Нет ничего достойного в войне, война - это ужасно и омерзительно. И поэтому ее надо показывать. Как нищету, болезни, страдания, несправедливость - надо!.. Если необходимо - оскорблять зрительское чувство прекрасного, травмировать его нелицеприятными видами и описаниями. Потому что в конечном итоге это вовлекает в проблему, пробуждает чувство ответственности за происходящее - в каждом, а не только в тех, кто непосредственно участвует в этих событиях. Если мы считаем себя достаточно взрослыми, чтобы воевать, чтобы причинять друг другу боль, то мы должны быть достаточно взрослыми, чтобы смотреть на это. - Поэтому? - я протянул руку и погладил его по лицу. - Что “поэтому”? - Поэтому хиджры? И белые вдовы, и дикие детские браки, и вся эта ужасающая нищета?.. В ответ он снова прошелся пальцами по моему затылку, осторожно протянул пряди. - И поэтому тоже. - Но ведь есть и другая сторона жизни? - спросил я. - Что-то хорошее, например? Что-то, что ты снимал с радостью? С надеждой на лучшее?.. Хенрик улыбнулся. Сначала только глазами, а потом сразу всем лицом, всем своим существом, как раньше. - Конечно, есть. Смотри. На экране снова появилась заставка Облака Гугл, он открыл крайнюю папку, поставил режим непрерывного воспроизведения, и совсем недавно отснятые кадры потянулись один за другим: разноцветные развалы овощей и фруктов на рынке, открытые и улыбчивые лица торговцев, водоносов, женщин-покупательниц, неизменно чумазых, но радостных, белозубых детей… сверкающие на солнце брызги воды из уличных колонок... горы специй... ворующие с повозок обезьяны, жмурящаяся на свет сытая собака… запотевшие стаканчики с ласси, горы нежных, разноцветных лепестков... … и вдруг - я. Мое лицо. Цветочная гирлянда вокруг шеи, удивленный взгляд в камеру - он застал меня врасплох, я совсем не ожидал, что он станет меня снимать. Вот я наклонился над лотком и принюхиваюсь к специям. Торг с продавцом кассии - он смеется, да и мне весело тоже. Улыбающийся кроваво-красным очередной торговец, и я - мой неподдельный ужас. А здесь я слишком быстро набираю в рот ласси: крепко зажмуренные глаза, сморщенное от пронзительного холода лицо. Тадж-Махал. Общие кадры, “трудный” цветочный орнамент на фасаде. И снова я - задрав голову, обозреваю белоснежный купол. Поезд в Джайпур и ракурс снизу, будто исподтишка: я смотрю в окно, а курица, сидящая на коленях у женщины напротив, смотрит на меня. Оранжевое пятно заходящего солнца на моей щеке. Я поднимаю ноги, и снизу выпархивает облачко пыли: радостно хохоча, мальчик с фирменным значком на футболке метет веником под сиденьем. Утро Холи и первое “благословение” краской - я оторопело смотрю на свои руки. Разноцветная вакханалия вокруг. Взмывающие в небо на качелях статуи богов. Оркестры, шествия, парады. Рани. Маленькая Рани, проводящая ладошкой мне по щеке. А потом… В какой-то момент мир будто перестал для него существовать, и с тех пор его взгляд был прикован только ко мне: вот я вытряхиваю порошок из волос, вот ладонью вытираю краску со лба и щек... говорю что-то, смеюсь, покупаю... в самый последний момент отскакиваю перед волной окрашенной воды, пущенной с какого-то балкона, и сразу за этим - мой возмущенный окрик… Смотрю прямо в камеру. Смотрю на него, ему в глаза. И где-то в глубине объектива они ласково улыбаются мне в ответ. Его невозможные синие глаза - улыбаются и мерцают. - Есть и другая сторона - бесспорно, - повторил Хенрик. - И жизнь определенно стоит того, чтобы жить. Я поднялся, перекинул через него ногу и сел сверху. Взял в ладони его лицо и поцеловал. - У нас по-прежнему нет презервативов, - пробормотал он, тут же принимаясь скользить по мне руками, недвусмысленно сжимая бедра и подаваясь навстречу. - Это по-прежнему не проблема… совсем не проблема… у нас еще будет время... *** - Сегодня был такой хороший день, - пробормотал он мне в затылок. - Правда? - Угу... Such a perfect day. Я так рад, что провел его с тобой. Я развернулся на подушке и оказался лицом к лицу с уютной и мирной, слегка заспанной синевой. У самой кромки волос на лбу у него было пятнышко краски - упрямое, маленькое пятнышко, не пожелавшее исчезнуть под душем. Послюнявив палец, я мягко потер его. - Послушай… - снова начал он. - Слушаю... - Там, на улице… Ты сказал, что любишь меня. Я только и успел сглотнуть мгновенно подскочивший к горлу комок, как он продолжил: - А теперь? - Ничего не изменилось, - сказал я, по-прежнему невольно краснея, но все же не отводя взгляда. - Даже несмотря на все это, - Хенрик поморщился и показал глазами вниз, - уродство? Вместо ответа я осторожно накрыл ладонью его израненное бедро. Он мгновенно подобрался, конвульсивно сжал пальцами угол подушки. Я придвинулся ближе, уперся ему в лоб и, мимолетно тронув губами губы, прошептал: - Если ты захочешь, мы превратим шрамы в цветы. Или во что-нибудь еще. - Что ты имеешь в виду? - спросил он тоже шепотом. Не опуская взгляда, я передвинул кончики пальцев и стал бережно гладить там, где тонких, выпуклых ниточек было особенно много. - Татуировки. Люди часто делают их, чтобы скрыть ожоги или порезы*. Набивают цветы… Самые красивые цветы на свете!.. Или бабочек… змей, стрекоз… кроны деревьев, струны гитары… разъезжающися половинки молнии… Что угодно. Все, что ты захочешь… Он порывисто вздохнул и влажно заблестел глазами, а потом, должно быть, не выдержал: резко зажмурился и с силой прижал к векам пальцы. - Ты делаешь мне больно, - простуженным, сиплым голосом сказал он после паузы. - Так хорошо и так больно, это почти невыносимо. - Это называется “дилемма дикобраза”, - ответил я. - Люди хотят быть ближе, прижиматься друг к другу теснее… и колят друг друга иголками. - Мне кажется, я сошел с ума, - пробормотал он, по-прежнему не отнимая ладони от лица. - Все эта ночь и ты… Я точно сумасшедший! - Может быть… Я отвел его руку и, мягко прижимаясь губами, стал целовать: сначала рот, потом щеки, подбородок, самый кончик носа и напоследок - одно за другим нежные, чуть припухшие веки с влажными ресницами. - Может быть. Но открою тебе секрет: все самые лучшие люди безумны*. Затем я лег рядом и натянул на нас обоих сначала простынь, а после и одеяло - под утро стало прохладнее. - Спокойной ночи. - Спокойной ночи, - Хенрик глубоко вздохнул. - Я буду скучать по тебе, пока не проснусь. *** Прижимаясь расслабленным телом, он обнимал меня со спины и тепло дышал в волосы. Дремота накатывала быстрыми волнами, но я, сколько мог, упрямо держал глаза открытыми, блуждая взглядом по стенам и обстановке спальни. Конечности сковывала приятная слабость, я находился будто внутри идеальной сферы, очерченной контурами его тела. Мысли текли плавно, невесомо, как струящийся песок, и я думал, что, сам того не зная, ждал этого всегда - той минуты, когда окажусь в легком, душистом тумане его запаха. В этом тумане медленно растворялась вся моя прошлая жизнь. Все, чего я хотел, чего добивался, что считал важным раньше, теперь казалось жалкой, не стоящей внимания бессмыслицей. Жалкой… Я и сам был жалким: смотрел на себя и раздувался от гордости, как глупый попугай с ярким оперением, нарисованный на куске заурядной фанерной декорации. А между тем, в мире оказались другие трудности - чуть сложнее, чем дороговизна бокала пива в модном баре Осло или случайная потеря багажа в аэропорту незнакомой страны. Другие радости, кроме широкого выбора капсульного кофе. И именно он показал мне это. По-настоящему показал. Он - в нем невероятным образом словно соединились тысячи судеб, о существовании которых у меня не было до сих пор никакого представления: судьбы солдат, стреляющих друг в друга, судьбы монахов, безмолвно перебирающих четки, наемных убийц, поэтов, отшельников... проституток, святых, бездомных и сумасшедших. Все они, казалось, стояли сейчас у изголовья моей кровати и в предрассветном сумраке смотрели на меня его глазами. Смотрели и ждали ответа. Только одно я мог ответить им. Только одно-единственное, что не подлежало сомнению: отныне и навсегда все изменилось. Теперь, когда он появился в моей жизни, назад дороги нет. Все изменилось и больше не будет, как раньше. Он… Его слова, их горечь и радость, его выражение лица, прикосновения, руки, губы, голос... нахмуренный лоб и невероятная, открытая и солнечная улыбка - весь он целиком. Я не просил его у вселенной, я и понятия не имел, что такие, как он, существуют, живут под одним со мной небом. Он обрушился на меня без всякого предупреждения, совершенно случайно, в этой странной, необъяснимой, неподвластной логике стране, и теперь - хотел я того или нет - теперь я был с ним связан. Раз и навсегда присоединен к нему, приклеен, как ключ в общей связке или страница книги. Мое тело, мой разум, все мое естество будто расплавилось и залилось рядом с ним в новую форму. От этого на сердце было беспокойно и тревожно, но ни на какое спокойствие и ни на какой комфорт я не променял бы этого странного и одновременно такого естественного теперь ощущения. В самый последний момент, когда под музыку его размеренного дыхания я уже почти совсем провалился в сон, мне вдруг пришло в голову, что мы оба - я и он, двое взрослых мужчин, - чем-то очень похожи сейчас на едва родившихся на свет зверьков - слепых и голых, жмущихся друг к другу лапами, мордами, брюхом, зарывающих носы в скудный, мокрый мех.