Such A Perfect Day

Когда вы просыпаетесь рядом с человеком, с которым провели самую лучшую ночь в жизни… Вы просыпаетесь рядом с ним впервые. Есть ли что-то лучше этого?.. Если вдуматься - есть ли что-нибудь лучше этого момента? Когда впереди - у вас с ним впереди, у вас с ним!.. - целое утро и целый день… а потом еще вечер и ночь… Впрочем, неважно, сколько именно времени, самое главное, что вы с ним - вы с ним, черт возьми!.. - еще только на пороге чего-то. Это “что-то” еще не наступило. У вас еще есть время в запасе. Дополнительные минуты, за которые не жалко пересчитывать буквы в газетных передовицах или смотреть чемпионат Скандинавии по вязанию. Предвкушение праздника - это ли не чудо? Ощущение дороги - вы еще не достигли цели, но вы на пути к ней. Завтрак в самый первый день отпуска. Первые песчинки, липнущие к подошвам ног у самой кромки пляжа. Первые ноты морского воздуха. Первый раз… В самый первый раз, где-то в глубине кровати, на ее дне, вы обнаруживаете его тело. В окно светит солнце, ветер раздувает белые занавески… Впереди - весь день. Целая жизнь. И в ее предвкушении вы… вы поворачиваетесь на бок, к нему лицом, и смотрите… не можете поверить своему счастью… смотрите, смотрите... … он медленно моргает и улыбается сонно, мягко… мычит что-то расслабленное, с этой хрипотцой в голосе... признайтесь, она заводит вас больше, чем любое порно, эта его хрипотца… вдруг его руки… он обнимает вас под одеялом, тянет ближе… и вы хотите… хотите целовать его шею… нежно прихватывать кожу губами… и лизать… напрочь теряя остатки разума… и... - Доброе утро. - Ммм, - вы буквально не можете от него оторваться, - доброе… доброе... - Как ты спал? - Хорошо… я спал хорошо… - А который час, ты не знаешь? - Нет... - Сейчас, подожди. Он высовывает руку из-под одеяла, из этого плена, в который вы его затащили и откуда не хотите выпускать… … нет-нет, вы его не выпустите… никогда, больше никогда… пусть он всегда будет в этой кровати… а фотографировать… фотографировать… можно нанять кого-нибудь, кто будет делать это за него… в конце концов, у него имя и известность… премия World Press Photo и еще штук пять других… пусть кто-то делает это за него… нажимает на кнопку… а он будет только редактировать кадры… в каком-нибудь графическом редакторе… в мире цифровых технологий… все так делают… он будет тоже… прямо в этой кровати, с вами… рядом, опираясь спиной на подушку… … а вы в это время принесете кофе в двух чашках… и какую-нибудь сдобу… что он любит… не отрывая взгляда от дисплея, беспрестанно двигая курсор по изображению, он будет рассеянно откусывать… и, конечно, крошки… можно купить маленький пылесос… они специально сделаны для таких случаев… чтобы убирать крошки из кровати, в которой лежит человек, которого вы нашли и вдруг… полюбили… вы никогда никого не любили раньше, в вашей постели всегда было безукоризненно чисто… в вашей постели и жизни… но теперь он… теперь есть он, и ему вы простите любые крошки, любой хаос в ванной... вечно мокрые полотенца и следы зубной пасты на зеркале… лишь бы он… с другой стороны, он ничего не сказал вам… в ответ… не сказал… но, быть может, в таких делах достаточно одного… чтобы один хотел всего этого… очень-очень хотел, и тогда другой захочет тоже… в конце концов, это просто слова… слова ничего не значат… зато сейчас он здесь, с вами рядом… и можно немного помечтать… помечтать - в этом же ничего плохого… просто помечтать… - Слушай. - Да?.. - я поднырнул под его руку, которой он держал телефон перед глазами, и, медленно перемещаясь, стал целовать теплую кожу на груди. - Я слушаю… - Ты был в армии? - Неа... - Почему? - Как-то не сложилось. А ты? - И я нет, - он перевел на меня искрящийся смехом взгляд. - А жаль. - Почему? - Потому что навык быстрого сбора нам сейчас очень пригодился бы. У нас ровно полтора часа до вылета. И развернул ко мне дисплей. - Мы проспали? - спросил я очевидное. Вместо ответа он взял мое лицо в ладони и стал покрывать мокрыми, отрывистыми, звонкими поцелуями - раз, другой, третий!.. Потом с хохотом отшвырнул в сторону одеяло и во весь голос гаркнул: - Рота, подъем! *** За дверями терминала Варанаси оказалась огромная очередь встречающих таксистов с табличками в руках. - Это за нами, - Хенрик кивнул в сторону, где посреди моря незнакомых имен черным по белому было написано: “Мистер Холм и Мистер Му”. Мистер Холм и мистер Му. Они хорошо смотрелись вместе, эти имена. Мистер Хенрик Холм и мистер Тарьяй Сандвик Му. Хенрик Холм и Тарьяй Сандвик Му. “Здесь живут Хенрик Холм и Тарьяй Сандвик Му. Никакой рекламы, пожалуйста.” “Хенрик Холм и Тарьяй Сандвик Му. Третий этаж направо.” “Хенрик Холм и...” - Ты идешь?.. Водитель положил наши рюкзаки в багажник, сел за руль и бросил табличку на пассажирское сиденье. Первым моим порывом было попросить ее себе, но, к счастью, здравый смысл возобладал: это уж точно было бы слишком. Да и вообще. И вообще - мы сидели рядом, он держал меня за руку, большим пальцем машинально поглаживая ладонь. Зачем нужны еще какие-то таблички. Совершенно верно: незачем. Все хорошо и без табличек. … а кроме того, в Осло, слава богу, есть достаточно мастерских, где за совсем небольшие деньги… - О чем ты задумался? - Кто - я? Так, ни о чем. Давай, скажи ему. И спроси до кучи, не заказать ли вместе с табличкой и гравировку на столовое серебро. Вензеля и фамильный герб, с тебя станется. - А такое впечатление, что о чем-то, - Хенрик улыбнулся. - Давай, признавайся. - Ну… Не вздумай! - Ни о чем особенном, - я помотал головой, - честное слово. Просто смотрю на дорогу. - Ну хорошо, - он снова ласково потер мою ладонь, а потом вдруг спросил: - Ты не устал? Не хочешь вздремнуть, пока мы едем? - Вздремнуть?.. С чего вдруг? - Знаешь, я был здесь пару раз… Это особенный город, и, я уверен, ты запомнишь его на всю жизнь, но… - … он не для слабонервных, да? Как раз в эту секунду из-под колес нашей машины с пронзительным визгом вынырнул тук-тук. Хенрик многозначительно поднял бровь. - Ничего страшного, - сказал я и, мельком глянув в зеркало заднего вида, подвинулся к нему ближе. Притиснулся боком и положил наши сплетенные в замок пальцы ему на колено. - Все будет хорошо. Он обнял меня сзади, просунул руку между спинкой сиденья и поясницей, крепко прижал к себе. Потом потерся носом где-то у виска, опять улыбнулся и вслед за мной повторил: - Все будет хорошо. Дорога до отеля заняла примерно час, и, наверное, в другое время это был бы второй после Дели самый страшный час моей жизни. В другое время, но не сейчас. Не теперь, когда он обнимал меня. Не теперь, когда вокруг, полностью перекрывая вонь выхлопных газов на шоссе, клубился его запах. Не теперь. И пусть за окном снова царил полноценный Армагеддон. Пусть опять визжали тормоза, пусть мимо проносились груженые доверху фуры и битком набитые автобусы, а на проезжую часть то и дело выходили коровы и переносчики грузов. Пусть даже наш водитель был еще более сумасшедшим, чем все остальные: лишь этим и можно было объяснить тот факт, что нас мало кто обгонял, явно не желая связываться с психопатом. Пусть!.. Спиной и боком ощущая уютное тепло, я держал руку на его колене и думал только о том, что… Что счастлив. Что, кажется, еще никогда не чувствовал себя таким счастливым. Что, как ни странно, ни система, ни порядок, ни выверенная предсказуемость не принесли мне счастья. Зато хаос… Затягивающий, сильный, шумный - хаос подарил мне его. Его. И за это, за эту удивительную находку, в одночасье перевернувшую мою жизнь с ног на голову, я был хаосу благодарен. Такси затормозило у двери, окрашенной зеленой краской. В узком проеме виднелись ступени довольно крутой лестницы. Мы вышли, водитель отдал нам рюкзаки, взял плату за проезд и поклонился: - Welcome to Varanasi. После чего сел в машину и уехал. Я проводил его взглядом. - Как-то это неправильно. - Что? - Хенрик закинул рюкзак на плечо и поправил лямку. - Что неправильно? - Все это, - я сделал неопределенный жест по направлению удаляющегося такси. - Почему нас не пригласили в “магазин двоюродного брата”, где продают “отличный кашемир” - “вери чип, вери гуд кволити”?.. Почему никто не поинтересовался моим самочувствием? Не спросил “хэллоусер-ватизернейм-вереарюфром”? Где “приятный сервис” и “хваленое индийское гостеприимство”? Где это все?.. Он громко фыркнул и протянул мне руку. - Пошли. *** - А здесь довольно уютно, - сказал я, обозревая очередную ванную, на этот раз размером со спичечную коробку. Прямо над душевым смесителем, в угрожающей близости к голове потенциального желающего совершить водные процедуры, нависал бойлер для горячей воды, примерно того же возраста и явно выпущенный на том же заводе, что и дедов мотоцикл, отказавшийся заводиться еще в шестидесятых и хранящийся теперь как антиквариат в сарае у родителей. На передней панели виднелись три кнопки, две из которых были намертво утоплены в пластик, по корпусу агрегат опоясывала длинная резиновая трубка, назначение которой человеку, не знакомому с тонкостями индийского водопроводного дела, было абсолютно недоступно. Что, однако, было доступно - так это горячие мольбы всем богам всех пантеонов сразу о том, чтобы хотя бы раз в столетие кто-то осматривал винты, которыми бойлер крепился к стене. Дверок у душевого угла не предусматривалось, зато был забранный решеткой слив в полу. Туда заглядывать я не рискнул, чтобы не тревожить явно многочисленные и, скорее всего, крайне высокоразвитые колонии и цивилизации. Картину довершал начатый рулон туалетной бумаги, почему-то стоящий на высоком подоконнике в каком-то почти насмешливом отдалении от унитаза. Вместо него рядом со сливным бачком обнаружилась жестяная лейка с узким носиком: судя по всему, туалет предлагалось завершать омовением. - Нет, правда: уютно. Просто и со вкусом. Сидящая на стене ящерица посмотрела на меня коричневыми бусинками глаз и - клянусь!.. - подмигнула. - И даже есть холодильник, - раздался из комнаты его голос. Действительно: рядом с запыленным окном, частично прикрытым криво свисающей гардиной, стоял холодильник. Бело-желтого цвета, с металлической ручкой и ржавыми подтеками по боку, похожий на лабораторный инкубатор для выведения смертоносных вирусов и радиоактивных мутаций. При звуке своего “имени” он настороженно замолчал, затем громко булькнул, что-то проскрежетал и затарахтел снова. Хенрик перевел на меня смеющийся взгляд. Ни о чем более не размышляя, я шагнул вперед. - Действительно… Какие все же, господи, у него были роскошные губы... просто роскошные, просто… невозможно оторваться… почему я ждал так долго… почему я вообще ждал… мне следовало поцеловать его прямо в аэропорту... - Действительно: холодильник… да… в нем можно хранить... - … продукты, - так же охотно залезая мне в рот, подтвердил он. - … всякие разные… если вдруг захочется… - … да… - … перекусить… - … наверняка… - … с другой стороны, - под футболкой, мимолетно огладив его живот, я вцепился в пряжку ремня, - с другой стороны, кровать… - … кровать есть, - порывисто вздохнул он, - кровать… я посмотрел… она есть... Чтобы начать, наконец, ковать железо, пока оно горячо - о, господи, да!.. - не переставая целовать, я толкнул его бедрами. Он покачнулся, но устоял на месте. - Слушай… - … угум? - я подтолкнул его снова. - Подожди… - … угум... Он вдруг фыркнул, а потом поймал мои ладони. - Подожди, постой… мы же… ты должен увидеть этот город… - … город как город, - я выкручивал руки из его захвата и, пока он не успевал спохватиться, лез расстегивать ремень и молнию на джинсах, - город… как… город… - Нет-нет… это особенный… ты никогда такого не видел… это буквально ядро… - … ядро, ага… - … центр Индии… - … центр, да… именно центр… сейчас я… Удачно расправившись с молнией, я двинулся было вниз, но Хенрик неожиданно ловко подхватил меня под локти и удержал на месте. - У нас будет время, - сказал он. И улыбнулся: - У нас еще будет много времени. И здесь, вместо того, чтобы продолжить тем же тоном, каким мы переговаривались все это время, я посмотрел ему в глаза и совершенно серьезно спросил: - Правда? Он подтянул меня ближе и обнял. Закрыл руками со спины, словно запечатал, и легко покачал. - Конечно. Некоторое время мы стояли молча, прислушиваясь к дыханию друг друга - сначала поверхностному, все еще выдававшему возбуждение, а потом все более легкому, расслабленному. - Кстати, в ванной живет ящерица, - не открывая глаз, пробормотал я. - Зеленая такая, с хвостом. Над ухом послышалось негромкое фырканье. - Это нормально. Мы не центр мироздания, и это не только наша планета. Все имеют право жить. - Да, но не в гостиничных же ванных! - Какое-то у тебя все же нездоровое отношение к ванным… Что по этому поводу говорит твой психолог? *** “Это уникальное место”, - сказал он и опять оказался прав. Не успела закрыться за нами входная дверь гостиницы, как я получил возможность в этом убедиться. По залитой солнцем улице в совершенном спокойствии мимо нас прошествовал человек. Мужчина лет шестидесяти, с округлым животом, костлявыми руками и ногами и длинной белой бородой, в дачных резиновых шлепанцах на босу ногу. В правой руке мужчина держал длинную палку, на конце которой были закреплены пальмовые ветви - этой своеобразной метелкой мужчина мел перед собой дорогу. И был при этом - голый. Абсолютно голый, если не считать маленькой белой повязки, прикрывающей рот. - Как хорошо, что они по-прежнему соблюдают меры предосторожности, - проводив мужчину взглядом, заметил я. - А? Что? - Хенрик наконец справился с замком на рюкзаке и повернулся в том же направлении. - Ах, это... Нет, это не имеет отношение к “короне”. - Неужели? - Это джайн. - Джайн, угу. А джайн - это… - Это представитель общины джайнов, - фыркнул он. - В принципе, они мало чем отличаются от буддистов: их основная цель - это избавление от негативных влияний кармы через умственное и физическое очищение. - И этого они достигают, разгуливая голышом, - констатировал я, по-прежнему смотря мужчине вслед. - Да, но не только. Джайны исповедуют строгий аскетизм, и самые просветленные ходят “одетые воздухом” - вот как он. Считается, что полное освобождение от всего земного и, как следствие, очищение возможно только лишь в состоянии абсолютной наготы. - А почему у него белая повязка на лице? - От насекомых. - Здесь так много насекомых, что они залетают в рот? - изумился я. - Когда задаешь очень много вопросов, - невозмутимо кивнул Хенрик, а потом не сдержался и засмеялся. - На самом деле джайны верят, что все живое обладает душой, и каждая душа священна. Поэтому следует относиться ко всему живому, как к себе, никому не вредить и нести добро. Любое причинение насилия - строгое табу. - И повязки… - Да: чтобы случайно не проглотить летающее насекомое и тем самым не лишить его жизни. По этой же причине - метелка. - Чтобы ни на кого не наступить? - Именно. Они никогда не используют транспорт и не принимают пищу после заката солнца: боятся ненароком раздавить или съесть какую-нибудь букашку. Процеживают воду перед питьем. - Ну и, конечно, строгие вегетарианцы... - Да, но и там свои правила: джайны не употребляют в пищу растительные компоненты, для добывания которых приходится “причинять насилие” растению. Другими словами, яблоки и помидоры - можно, картофель и лук - нельзя. Хлеб - только бездрожжевой: дрожжи - это живые организмы. Кисломолочные продукты тоже под запретом, ну и так далее. - Понятно, что ни рыбной ловлей, ни скотоводством, ни земледелием при таком раскладе заниматься они не могут - а на что же они тогда живут? - Торгуют. Ювелирное дело, ростовщичество - всякие такие занятия. Они отличаются патологической честностью, и поэтому многие состоятельные индусы доверяют им управление своим имуществом. - Хм, - глубокомысленно подытожил я. - Вот именно, - он фыркнул. - А теперь пойдем. И закинул руку мне на плечо. Он уже касался меня на людях - в этом не было ничего нового или странного. Брал за руку в Дели, дотрагивался до пальцев, передавая стаканчик ласси на рынке в Агре. Его ладонь лежала в моей, когда мы шли по ночному поезду в Джайпуре. Как и всегда, это был простой, естественный жест, никак не выдававший нас окружающим, не говоривший о нас больше, чем требовалось. Приемлемый жест в стране, где двум мужчинам, если они близкие друзья, не возбраняется обычный человеческий контакт. Простой и естественный жест… Но тогда и теперь - какая между ними была разница! Какая огромная, невообразимая, переворачивающая все вверх дном разница!.. “Здесь это ничего не значит”, - сказал он в Дели, впервые протягивая мне руку. В тот момент мы стояли на берегу огромного людского моря, и его жест был продиктован исключительно соображениями безопасности: “Я не хочу потерять тебя”. “Я не хочу потерять тебя”. Я не могу тебя потерять. Те же самые слова зазвучали вдруг по-другому, обрели новый смысл. Ощущение его руки тогда - ладонь-в-ладонь, кожа к коже, но все же на определенном расстоянии друг от друга - тогда и теперь: его тело в непосредственной близости от моего, тяжесть на плече, запах. Тогда и теперь - как все изменилось!.. Я старался не прижиматься к нему слишком близко, изо всех сил соблюдая хотя бы какие-то нормы общественной морали и правопорядка, и если задевать бедром, то только через раз, старался не улыбаться слишком откровенно, слишком безрассудно, слишком… счастливо. Старался, но черт возьми, как это было сложно! Сложно, сложно!.. Мне хотелось обхватить его за пояс, вплавиться щекой в плечо и идти большой и неуклюжей сороконожкой, пусть даже то и дело путаясь в шагах и рискуя запнуться. “Я не хочу тебя потерять”. Те же самые слова, теперь имеющие новый смысл. Как и все вокруг, включая меня самого: те же самые формы, та же самая оболочка, из которой словно разом вытряхнули содержимое, промыли и почистили, а потом наполнили заново. Мы шли куда-то или, вернее, он куда-то меня вел, и я понятия не имел, куда, и это не играло никакой роли. Предложи он заглянуть в опиумный притон или подпольный бордель, или еще куда-нибудь в этом духе, я не задумался бы дважды. Я не задумался бы вообще ни о чем, попроси он довериться ему. Осознавать это было настолько невероятно, что временами от одной мысли у меня просто перехватывало дыхание. Никогда раньше я не был или, по крайней мере, не чувствовал себя настолько ведомым, никогда не подчинялся, не следовал за кем-то безоглядно. И в любое другое время я яростно противился бы этому… этому… Этому безволию, если хотите. Этой слабости, этой такой беспомощной зависимости, этому резко накатывающему страху потерять вдруг обретенное - его я уж точно не испытывал прежде!.. В любое другое время я рассмеялся бы в лицо тому, кто сказал бы, что это со мной произойдет. И что этому страху и этой зависимости - всей этой любви - я буду на самом деле рад. До дрожи, до судорог в кончиках пальцев, до щекочущего ощущения в горле - рад. В любое другое время раньше. Но теперь… Теперь был он. Он шел вперед, и я шел за ним. Рядом с ним. Бок о бок. То и дело прижимаясь бедром, поворачивая голову, делая вид, что высматриваю в стороне что-то особенно интересное, а на самом деле снова и снова втягивая носом его запах. “Смотри, там!” - восклицал он. Там!.. Смотри!.. И я смотрел. Смотрел, куда он показывал, мало-помалу переставая думать и рассуждать, превращаясь только в глаза, в уши, в жадно раскрытые ноздри. Цвета. Запах дыма, сандала, кориандра и канализации. Поток непонятной речи. Бесконечный торг. Смех. Коровы с выпирающими ребрами. Козы. Буйволы. Шум. Пробки. Клаксоны. Дребезжание велосипедных звонков. Мотоциклы и тележки торговцев зеленью. Садху - отрекшиеся от мира монахи, завернутые в оранжевую мантию с выкрашенными в белый цвет лицами. Отсутствие светофоров. Забитые под завязку перекрестки. Движение в разные стороны. Дикие черномордые обезьяны на карнизах. Дымящиеся навозные кучи на дорогах. Курицы. Уличные жаровни. Бурление кипящего масла в огромных котлах. Старенькие мобильные телефоны. Склоненные за игрой головы. Картофельные чипсы в маленьких чумазых ручках. Сари. Детская школьная форма. Коричневые деловые костюмы. Дешевые полиэстеровые галстуки в полоску. Переносимые на голове - кажется, плывущие по воздуху - огромные тюки из спрессованных коробок. Сидящие рядком нищие и прокаженные. Открытые настежь окна и двери. Высокое небо. Замызганные вывески и фасады. Битком набитые автобусы. Открытые кабины уличных писсуаров. Спящие на картоне люди. Голые пятки. Бороды и усы. Золотые кольца на пальцах. Уличные стоматологи. Искусственные челюсти и отдельные зубы, разложенные на брошенной на землю тряпке. Напильники и огромные щипцы, больше похожие на кусачки для арматуры. Дешевый ром для дезинфекции инструмента и анестезии. Люди вокруг. Потрясающий калейдоскоп людей - самых разных, явно состоятельных и ужасающе нищих, красивых и уродливых, идущих свободно или калечных, едва волочащих по земле иссохшие ноги. Люди, люди, люди… Целый муравейник из людей. Везде были чьи-то глаза, чьи-то руки, чей-то жующий рот. Везде кто-то куда-то шел, бежал, спешил. Все было заполнено невероятным жизненным соком, все издавало звуки и пребывало в непрерывном движении. Все было вовлечено в шумный, непрестанно шевелящийся хаос. Привычный хаос, на который я теперь смотрел совершенно другими глазами. - … почти целых сорок пять лет, представляешь? - Что, прости? Не убирая ладони с моего плеча - на всякий случай я прижался к нему еще плотнее, чтобы, даже пожелай он, у него все равно не было бы возможности это сделать, - Хенрик показал в направлении мужчины в белом балахоне, сидящего в тени раскидистого дерева. Правую руку мужчина держал высоко поднятой вверх. - Это последователь одного известного здесь святого - Амара Бхарати*. Вот уже больше сорока четырех лет он держит правую руку поднятой. Я глянул на последователя святого. - Вероятно, это прозвучит неожиданно, но все же: зачем? - Говорит, это освободило его от мирского. - Поднятие руки в воздух? - недоуменно переспросил я. - Именно, - Хенрик кивнул. - Так что если ты вдруг тоже захочешь… - Не хочу освобождаться от мирского, - я снова повернул голову и, делая вид, что собираюсь сказать ему что-то на ухо - что такого, самый простой жест, принятый между друзьями, - на самом деле потерся кончиком носа о его щеку. - Не хочу. Ну или, по крайней мере, не таким способом. - А каким? - Каким… Например, мы можем раздеться догола - как джайны… - И ходить по улицам? - Зачем ходить? - пользуясь тем, что в кои-то веки мы свернули в переулок, где было совсем мало народа, я положил руку ему на бедро и красноречиво сжал пальцы. - Нам совершенно необязательно ходить… - Я смотрю, ты все продумал, - усмехнулся он. - Разумеется. - В таком случае - как насчет обета ненасилия?.. И вегетарианства? Не причинять зла, и уж тем более не есть живых существ? Я напустил на лицо глубокомысленный вид и со всей серьезностью, на которую только был способен, сказал: - Обещаю не глотать. Несколько секунд Хенрик смотрел на меня изумленно, потом громко фыркнул и расхохотался. - Ну что же, раз так, то... - начал он и вдруг резко дернул меня в сторону: прямо по центру дороги возвышалась очередная куча навоза, в которую я чуть было не вступил. - Черт!.. - Это тоже “мирское”. И вон там, смотри. У замызганного, оплеванного бетелем фасада какого-то строения были аккуратно разложены на солнце спрессованные коровьи лепешки. - Они здесь сушат дерьмо? - спросил я очевидное. - Ага. Оно хорошо горит. - Чтобы топить дома? - Помимо прочего. А еще им можно швыряться. - Швыряться?! - На Новый год, да. Такая традиция: считается, что битва коровьим навозом приносит хорошее здоровье и процветание. А потом все поют и танцуют. - Знаешь… Я встретился с его смеющимся взглядом и сам не удержался от улыбки. - Знаешь, меня это уже ничуть не удивляет. - Правда? - радостно спросил Хенрик. - Правда, - я обнял его крепче. - Ничуть. *** - Здесь много храмов. - Много, - он кивнул. - Еще три университета, обсерватория, которой четыреста лет, самые известные центры индийского танца, йоги, медитации. Но храмов больше всего. - Почему? - Ну… Это особенное место. Святой город, центр паломничества. Говорят, даже мысль о том, чтобы попасть сюда, снимает все грехи. - То есть мы теперь как бы... безгрешны? - подначил я. - Получается так. - Надо что-то срочно с этим делать. Быстро оглянувшись и удостоверившись, что никто не обращает на нас внимания, я обхватил его за шею и потянулся губами. Хенрик засмеялся. - Как мало в тебе почтения к святыням. - Ну почему же… Иди сюда... *** - Как они не путаются во всех своих богах? - я заглянул в раскрытые двери очередного религиозного строения, откуда разносилось по округе нестройное песнопение и звяканье цимбал и колокольчиков. - Их же… сколько? Десятки? Тысячи? - Десятки тысяч. - Десятки тысяч?! - Или даже сотни. Хочешь пить?.. - Хенрик протянул мне бутылку с водой. - Но что самое удивительное - в этом многообразии прекрасно разбирается любой малограмотный крестьянин. А вот какому-нибудь дипломированному религиоведу из другой страны понять и запомнить, кто есть кто, будет довольно трудно. - И кто из всех этих богов самый главный? Шива? Вишну? - Если сильно упростить, то самых-самых главных богов три. Брахма - он творит вселенную в начале времени, Вишну - он сохраняет ее в течение ее существования, и Шива - его задачей является разрушение вселенной в конце времени. - А все остальные? - я кивнул на небольшую будочку, где в окружении цветов и подношений восседало существо с телом человека и головой обезьяны*. - Как они располагаются по значимости? - Когда как, - ответил он. - Один и тот же бог в одном районе Индии почитается как вседержитель мироздания, а в другом он на посылках у какого-то местного, никому за пределами этой деревни неизвестного божества. Некоторые боги “дружат”, соседствуют в храмах. Некоторые конкурируют. Все это в какой-то степени напоминает баньяновое дерево. - Какое дерево? - Баньяновое. Ну такое, знаешь, - он неопределенно покрутил пальцами в воздухе и фыркнул. - В общем, погугли. Кстати, дерево с самой большой в мире площадью кроны - это как раз он, баньян*. Растет здесь, в Индии, в штате Западная Бенгалия. - И какое отношение оно имеет к индуизму? - Оно постоянно пускает новые корни, которые со временем превращаются в стволы, которые потом также пускают корни, и так бесконечно. И все эти стволы и корни, вроде как разные, но одновременно - часть общего целого. Знаешь… Хенрик замолчал, подбирая слова, а потом улыбнулся: - По-моему, это замечательно. - Что именно? - Что такой огромный выбор и нет никакой официальной доктрины, единственно верной. Каждый выбирает себе божество по вкусу, и нет никаких раскольников или еретиков. - Да, наверное, - подумав, согласился я. - Что-то в этом есть такое… Объединяющее. - Вся Индия такая. Все компоненты разные сами по себе, но удивительным образом всегда сплавлены воедино. Каждому найдется место. Сначала это все, конечно, обрушивается на тебя запахами, красками, пением, грохотом… Никакой координации, сплошной хаос!.. А потом начинаешь видеть в хаосе систему. Постепенно понимаешь, что сам хаос - это и есть система. Просто совсем другая. Мимо степенно прошествовала пара средних лет, у мужчины на голове была повязана традиционная чалма*. - А сикхи? У них тоже сотни тысяч богов? - Нет, у них один. Единый бог и всемогущий творец, которого никто не знает, как зовут. - Как-то это скучно, - я пожал плечами. Хенрик фыркнул. - До чего же трудно удержать твое внимание!.. Ладно, вот интересный факт: сикхи должны всегда сохранять при себе пять предметов: волосы - их никогда не стригут и не обнажают на публике, деревянный гребень, который их поддерживает, стальной браслет, спрятанный под одеждой кинжал и… трусы до колен. - Трусы - это важно. - Ага, - он снова фыркнул. - Особенно я не вникал, но у них там какие-то специальные сакральные трусы. - Как у мормонов*? - Наверное. Но на этом их сходство с мормонами заканчивается. - Слава богу, - я сделал большие глаза и покивал. - Мормоны точно с другой планеты. - Согласен. А сикхи - нет, они нормальные ребята. Проповедуют любовь и братское отношение ко всем людям на земле, независимо от происхождения, уважение чужих свободы и воли, выступают против кастовой системы, против неравных браков, в том числе и детских. В общем, против любого насилия и принуждения. Кроме того, они активно занимаются благотворительностью: при каждом сикхском храме есть кухня, где каждый может поесть совершенно бесплатно. - Это здорово. А здесь есть их храм? Я бы посмотрел. - В Варанаси нет, - Хенрик помотал головой. - Но вообще их довольно много по всей Индии, а самый главный находится в Пенджабе. Он называется “Золотой храм” - его верхние ярусы покрыты золотом, и смотрится это, конечно, впечатляюще, особенно на солнце. Там хранится оригинал их священного писания: сборник молитв и религиозных гимнов, настолько почитаемый, что у него есть собственная комната. - Собственная комната? У книги есть собственная комната? - И даже больше: собственная кровать и собственное одеяло. Каждое утро книгу достают - “будят”, а каждый вечер снова укладывают спать. - Понятно. А книге читают книгу на ночь?.. *** - Пойдем, ты должен увидеть самое главное, - он потянул меня куда-то в сторону. - И что здесь самое главное? - Река. - Ганг? - Ганга. И это “она”. Богиня и Мать. - А где она, эта мать? - А вот это, - Хенрик повертел головой, обозревая маленькие переулочки, которые отходили от нас во все стороны на манер лабиринта, - это трудно… - Коровы! Ни секунды не медля, я вжал его в стену и тут же вжался сам: рядом почти вплотную прошло очередное стадо, поднимая за собой столпы пыли и оставляя свежие кучи. - О, господи, - он звонко чихнул и засмеялся. - Кажется, мы заблудились. И правда: сразу после очередного цветочного базара, где на сотни метров тянулись, заполняя окрестности душно-сладким ароматом горы цветочных головок - роз, жасмина, шафрана, мы свернули куда-то за угол очередного храма, потом еще раз, и еще, и наконец оказались в полумраке лабиринта, где в узком просвете между стенами наверху виднелся лишь маленький кусочек синего неба. Здесь было тихо и прохладно, изредка слышался негромкий говор, стук тарелок об стол, звяканье приборов, бормотание телевизора. По встречающейся то тут, то там арабской вязи, начертанной прямо на домах, на удивление чистых, свежеокрашенных светлой краской, по далеким напевам с минарета, мы поняли, что оказались в мусульманском квартале. Здесь никто не кричал “хеллоусер-ватизернейм”, не предлагал купить или попробовать что-то. Торговля на земле шла по-прежнему, но уже совсем в другом стиле. После, кажется, десятка поворотов и тупиков, мы вдруг наткнулись на маленького старичка в белой шапочке и с длинной седой бородой. Сидя на раскладном стульчике на крыльце дома, он оглядывал прохожих строгим, неулыбчивым взглядом. Не успел никто из нас даже открыть рот, чтобы спросить дорогу, как старик махнул костлявой рукой вправо и, на секунду показывая золотые зубы, выкрикнул что-то на фарси. Мы не стали переспрашивать и просто двинулись в указанном направлении, однако через несколько метров улочка перешла в тупик. И почти сразу же откуда-то сверху послышался звук, похожий на сухое щелканье. Подняв головы, на одном из хлипких балкончиков мы увидели еще одного старичка - он энергично щелкал пальцами, привлекая к себе внимание. - Ganga? - на всякий случай спросил Хенрик. Вместо ответа этот старичок, так же, как и первый, вытянул палец в сторону узкого и темного прохода между домами и тоже крикнул что-то непонятное. В конце прохода нас ждал очередной балкончик, очередной старичок и очередное восклицание. Мы с Хенриком переглянулись: так вот в чем дело!.. Вместе с указаниями, которые они выкрикивали не нам, а друг другу, старички передавали нас “из руки в руки”, провожая до самого выхода из лабиринта. Очередная пара поворотов - и вот уже вокруг снова шумно и грязно, привычно визжат тук-туки, скрипят педалями и дребезжат звоночками рикши, продают чай масала, очкастые уличные писари строчат что-то на колониальных пишущих машинках, пахнут типографской краской ателье свадебных открыток и свежей стружкой столярные мастерские, жужжат швейные машинки. “Yes, this way, sir!”, “Next turn to right”, “Ganga over there”. И все снова, как всегда, но опять совершенно по-новому. А потом… Дома вдруг расступились, и мы оказались перед рекой. Или вернее, перед ведущей к ней лестницей с бетонными ступенями. Хенрик сказал, что она называется гхат, и этих гхатов в Варанаси около восьмидесяти семи. Или даже больше. У каждого из гхатов свое название и предназначение: где-то торгуют, где-то празднуют, где-то занимаются спортом. На одном гхате живет большое стадо буйволов. На другом - общественная душевая: женщины и мужчины стоят по пояс в мутной, бурой воде. Кто-то ныряет с головой, моет шампунем волосы, трет себя мочалкой. Кто-то остается ближе к берегу и просто брызгает водой на обнаженные части тела, умывается и чистит зубы - щетками, палочками или просто пальцем. Есть гхат - прачечная. Женщины в подвернутых до колен сари мочат в реке одежду, мылят, а потом, скрутив в замахе, изо всех сил колотят по специально установленным камням. Болтают, смеются. Вдоль берега натянута длинная веревка, на ней развешаны рубашки - от ветра они наполняются объемом и забавно размахивают руками. На специальной платформе уложены сари, простыни, платки, белье: все сушится на солнце. Рядом чинят лодки - подбивают что-то, покрывают паклей, обвязывают веревками. Рядом занимаются йогой. Рядом спят. Рядом молятся. Протягивают руки к реке. Рядом бреются и стригутся. Рядом медитируют. Рядом молодежь слушает что-то из переносного динамика. Рядом дети играют с мячом. Тут же бродят тощие собаки и козы. По мутной воде плывут лепестки принесенных в жертву цветов, дощечки, обрывки тканей… Я показал на какой-то невнятный, раздувшийся во все стороны серый ком. - Что это? - Это, - Хенрик пригляделся повнимательнее, - это свинья. Ну или когда-то ею была. Или подожди… Нет, точно: свинья. - О, господи. - Тут, конечно, плавает всякое-разное, - хмыкнул он. - В том числе и всяческие останки. - И вот эту воду… Они ее пьют?! - Ну да. Причем независимо от статуса: и нищие, и богачи. - Но как это вообще, - я не мог поверить собственным глазам, - это же не вода, это... суп! Суп из всех известных науке бактерий и микробов! - А вот местные с тобой не согласятся. Они верят, что в Ганге течет целебный нектар, а сама река - священна. И только демоны видят в ней нечистоты. - Демоны? Какие еще демоны?! Ты только посмотри!.. - Справедливости ради, если нам с тобой прямо сейчас выпить по глотку - боюсь, банальной диареей мы не отделаемся. Но вот они - они пьют эту воду каждый день. И - ничего. Чувствуют себя замечательно. И кто из нас тогда прав?.. - Не знаю, но лично я к этой воде и близко не подойду. Он покусал губы, явно сдерживая смех. - Не хочу тебя расстраивать… Но вот тот кофе, который мы выпили в гостинице… Как ты думаешь, откуда город получает водоснабжение?.. Несколько секунд я смотрел на него молча, очень выразительным взглядом. Потом демонстративно повернулся и двинулся дальше. Хенрик расхохотался и, нагнав меня в два шага, уже совсем привычно закинул руку на плечо. На этот раз я не стал проверять, видит ли нас кто-нибудь: обхватил его за пояс и крепко прижался. - Река - это мать, - сказал он. - Все, кто верят в это, - ее дети. А своих детей мать не обижает. *** Побродив еще немного, мы взяли пару бутылок воды, достали сендвичи и протеиновые батончики, которые утром купили в гостинице, и устроились на ступенях одной из лестниц. Сидя напротив него, касаясь коленом, я рассказывал про театр - Хенрик слушал внимательно, с интересом, изредка задавая вопросы. Постепенно начинало смеркаться. Ближе к шести на соседнем гхате стали собираться люди. - Что там будет, не знаешь? - Скоро начнется пуджа, - глянув в сторону, кивнул он. - Что это - пуджа? - В общем-то, религиозная служба. Считается, что именно на этом гхате Брахма совершил жертвоприношение, чтобы вымостить дорогу Шиве, вернувшемуся в свой любимый город Варанаси после снятия с него заклятия изгнания. - Звучит драматично. - Если хочешь, можем подойти поближе. Откровенно говоря, идти никуда не хотелось. Вообще не хотелось двигаться - если только затем, чтобы прижаться спиной к его груди, но только за этим. - Давай останемся здесь еще немного? - попросил я. - Давай, - Хенрик улыбнулся и будто прочитал мои мысли: пересел ближе, так что теперь мы соприкасались боком от плеча до колена, а потом переплел наши пальцы. - Отсюда тоже хорошо видно. И действительно: видно было отлично. В назначенное время на большой деревянный помост на самом краю гхата вышли семеро молодых священнослужителей-браминов, после чего в воздухе раздался громкий трубный звук. - Это что у них? - я пригляделся. - Раковины? - Да, морские раковины больших размеров. Они называются шанкха - это ритуальный предмет в индуизме. Олицетворяет благословение, плодородие и является символом первичного звука, “Нада-Брахма”, звуком дыхания Брахмы, из которого возникла вселенная. Этот звук всегда открывает или закрывает богослужение в храмах. - А это какой-то специальный моллюск? - Да, как же его?.. - он на секунду задумался, но почти сразу потряс головой: - Нет, не помню. Помню только, что там есть что-то от “груши” - потому что раковина по форме похожа на грушу: вытянута с одного конца. И очень важно, чтобы завиток на ней закручивался только вправо. - Вправо потому что… - Потому что считается, что моллюск обретает его после пяти непрерывных рождений обычным моллюском. - То есть пять раз ты обычный моллюск, а на шестой - особенный? - не выдержав, хмыкнул я. - Именно! - смешливо воскликнул Хенрик. - Совершенно верно. А кроме того, такую раковину и с таким завитком держит в руке Кришна. - Который - аватар Вишну, - я не преминул блеснуть новообретенными познаниями. На этот раз он не стал смеяться, только улыбнулся и кивнул. Мне показалось, ему было приятно, что я это запомнил. Тем временем пуджа началась. Под резкие, частые удары в колокольчики, создающие подобие музыки, под бой барабанов и пение мантр брамины брали в руки различные предметы - дымящиеся палочки и чаши, опахало из павлиньих перьев, жезл с пучком волос из хвоста яка на конце - Хенрик пояснил, что это символизирует тонкую форму пространства, так же как опахала - движение воздуха, ветер, - и проводили с ними различные манипуляции, разворачиваясь поочередно во все четыре стороны света. - Кому они молятся? - я потерся щекой о его плечо. - Шиве. Священной Матери Ганге. Солнцу, огню… Всей вселенной. Даже с расстояния до нас доносился аромат благовоний, исходящий от дымящихся ламп. Время от времени брамины разбрасывали вокруг себя лепестки цветов и рис - подношение богам в качестве выражения любви, смирения и благодарности за жизнь всех живых существ. Я прижимался к нему теснее, вдыхал его запах и тоже чувствовал благодарность. Благодарность и снова страх, и неуверенность, и надежду, и снова благодарность, и счастье… счастье, счастье, счастье… За эти пару дней я прожил уже, кажется, целую жизнь. Она наполнила меня через трещины, которыми пошла моя реальность, как только я увидел его в аэропорту. Здесь, в Индии - на его территории, под его небом, его солнцем - здесь за два дня я прожил целую жизнь… В это было бы совершенно невозможно поверить, если бы это ни было чистой правдой. Его воздух я вдыхал, его воду пил, меня обдувал его ветер, и с каждого лица смотрели его глаза. Это было ужасающе и упоительно одновременно. Сам еще не зная, даже не догадываясь в момент знакомства, сколько будет значить эта встреча, я только встретился с ним глазами, и в следующую секунду словно безоглядно нырнул вслед. Синие волны подхватили мое тело, заволокли вглубь, а потом вытолкнули на поверхность. С ним я родился заново, с ним я начал жить. И да - это было ужасающе и упоительно. - Смотри, сейчас будет подношение огня, - Хенрик повернулся ко мне и улыбнулся, даже в темноте его глаза ярко блестели. - Это всегда очень эффектно выглядит. Повинуясь какому-то порыву, я положил ладонь ему на затылок и притянул к себе. Поймал губами губы - нежные, сейчас отчего-то прохладные - и стал целовать. Они были как морская вода, его губы. И он сам, весь: как соленая морская вода. Им невозможно было напиться, невозможно насытиться… совершенно невозможно, немыслимо!.. С каждым часом, что мы проводили вместе - действительно вместе, рядом - с каждой минутой, с каждым мгновением его было все более мало… катастрофически мало… как капли влаги в пустыне - мало, мало!.. Я целовал его и думал, что это все больше походит на сумасшествие. Что нельзя одному человеку так вплавляться в другого - без всяких гарантий и поручительств, даже без того, чтобы он сказал в ответ… сказал, что любит тоже… что не рассчитывал на такой поворот, что никогда не чувствовал подобного раньше, что не хотел этого чувствовать, но… но что чувствует теперь, ощущает, как что-то огромное и неуправляемое заполняет его изнутри, с силой распирает грудную клетку и сдавливает сердце, легкие, печень, желудок - все… что он и не собирался, но теперь… теперь, как и вы, любит… любит, любит, и что с этим поделать… ничего не поделаешь... никто не смог бы ничего с этим сделать, даже если бы и захотел… даже если бы... - Ты так все пропустишь, - продолжая обнимать меня, целуя в ответ, он мягко засмеялся. - Ничего страшного… - Нет-нет, ты должен увидеть… Напоследок пройдясь языком по моим губам, он слегка укусил, а потом пососал краешек нижней и, все так же смеясь и блестя глазами, отстранился. - Огонь… я видел огонь раньше, - пробормотал я, укладываясь подбородком ему на плечо. - Нет, это особенный огонь. - Особенный огонь… из особенного коровьего дерьма?.. Громко фыркнув, Хенрик рассмеялся. - Ты напрасно ерничаешь: оно и правда хорошо горит. - Не сомневаюсь, - я обвил его руками и окончательно умостился подбородком. - Нисколько… - Слушай, у тебя есть камин? - вдруг спросил он. - Дома? - Угу. И в этот момент, ни секунды не задумываясь, я ответил: - Приезжай и посмотри сам. Он предсказуемо затих, помолчал немного, а потом повернул голову и потерся щекой о мой лоб. - У меня есть камин, - продолжил я. - И кровать с незанятой левой стороной. И кофеварка. И совершенно пустая ванная. И “секонд-хэнд” через два квартала. И - если ты любишь свежую выпечку на завтрак - булочная внизу. Подняв голову, я встретился с ним взглядом. - Приезжай. Приедешь? Он накрыл ладонью мое лицо и нежно погладил по щеке. Улыбка все еще была в его глазах, но теперь совсем другая - не игриво-озорная, не щекочущая кончики пальцев, а теперь какая-то… Другая. Я не знал, какая именно. Не знал, не имел понятия. Я вообще, если подумать... так мало его знал. - Послушай... - Не надо, - я покачал головой, прерывая его на полуслове: - Если ты этого не чувствуешь - лучше ничего не говори. Если просто хочешь сделать мне приятное, из вежливости или благодарности, или что-нибудь в этом духе - не надо. Но только, знаешь… Если ты вдруг поймешь, что чувствуешь это тоже - тогда не жди, ладно?.. Не дожидайся подходящего момента, не сомневайся, стоит ли. Где бы ты ни был - найди меня. И скажи. Обещаешь? - Да, - выдохнул он, снова склоняясь к моему лицу. - Обещаю. *** Подношение огня - это действительно было очень эффектно. Вращая металлические светильники, в которых на закрепленных на манер пирамиды дисках пылал огонь - символ солнца, дарующего жизнь всему на земле, - ритмично поднимая их и опуская, обращаясь к небу и реке, брамины приобретали силу божеств и их благословение, которым потом могли поделиться с людьми. На фоне черного неба эти огненные пирамиды, то и дело рассекающие пространство, словно разгоняющие злых духов тьмы, смотрелись завораживающе. - Ты был прав: это здорово, - признал я, когда церемония закончилась. - Я как-то был на пудже утром, - сказал Хенрик. - На восходе. - Понравилось? - я погладил его ладонь большим пальцем. - Утром все выглядит по-другому. Не так драматично. Мирно. И, если честно, не это запомнилось мне лучше всего, не сама пуджа. - Нет? - После церемонии я нанял лодочника, и мы прокатились вдоль берега, мимо почти всех гхатов, и вот как раз это было… Даже не знаю, как описать, - он задумчиво посмотрел на реку. - Солнце поднималось над горизонтом, медленно-медленно выплывало из воды, окрашивая город сначала в розовый, потом в светло-песочный, потом в насыщенно-оранжевый… Постепенно на гхатах появлялись люди - начинали заниматься повседневными делами: умываться, чистить зубы, делать гимнастику… потом прибежали дети и непременные собаки, все еще зевающие со сна… Становилось все более шумно, все более оживленно, как-то… радостно… Радостно, представляешь! - Звучит здорово, - я улыбнулся. - Но самое невероятное, - Хенрик покачал головой, словно сам до конца не веря собственным словам, - самое невероятное в том, какое сильное тебя переполняет ощущение нового дня. Совершенно нового!.. Как никогда ясно ты понимаешь: то, что было вчера - было вчера. Прошло. Упало в воду. А сегодня - новый день. Новые возможности. Новая жизнь, которую можно начать с чистого листа. Все исправить, все повернуть вспять. От этого хочется плакать и смеяться одновременно. Некоторое время затем он молчал, погруженный в воспоминания, и я не прерывал его мыслей, только гладил большим пальцем по ладони. - Знаешь, это было самое потрясающее чувство, которое я когда-либо испытывал. И если бы был наркотик, дающий именно его, я никогда бы с него не слез. Никогда. - Давай сделаем это завтра? - предложил я. - Что, пуджу? - Да, и прогулку по реке. Я хочу это испытать. Как ты говоришь: новое начало. С тобой. - Давай, - он тоже улыбнулся. А потом кивнул на воду: - Смотри, как красиво. По черной глади, плавно качаясь на волнах, плыли сотни огоньков: после пуджи верующие ставили на деревянные дощечки, украшенные цветами и сладостями, маленькие свечки и отпускали по течению. Это было действительно невероятно красиво: будто звездное небо отражалось в священной реке. Или сама она стала небом. А небо - рекой. В который раз все снова перевернулось: выглядело по-прежнему знакомым, но было уже совсем другим. - Надо произнести молитву и загадать желание, - сказал Хенрик. - Если оно праведное и чистое, то обязательно сбудется. - Это мило. Милый обычай. - Если хочешь, можешь тоже. Вон по берегу кто-то ходит, продает эти лампадки - они называются “дияс”. Хочешь?.. Хотел ли я… Одно-единственное желание. Оно сидело рядом со мной, мое желание, держало меня за руку, рассказывало что-то, чему-то смеялось… У него было прошлое, у этого моего желания, прошлое и планы на будущее, никаким образом не зависящие от смешной, хлипкой деревяшки, барахтающейся на волнах. - Даже не знаю, - сказал я вслух. - У меня очень много желаний, но, откровенно говоря, ни одно из них нельзя назвать праведным и чистым. При этом мне очень хотелось бы, чтобы все они сбылись. Буквально все, и многие - прямо сегодня ночью. Правда, для этого, вместо того, чтобы пускать свечки по воде, лучше все же заскочить в аптеку. Он запрокинул голову и расхохотался. Потом притянул меня к себе и, обхватив ладонями лицо, поцеловал. - Всенепременно. Желания должны сбываться. - Я тоже так считаю, - начал я, но он не дал мне закончить: - Но сначала ты должен увидеть самое главное. То, зачем все приезжают в Варанаси. - Хорошо, - легко согласился я, накрывая его ладони своими. - Как скажешь. Тебе так легко всегда говорить “да”. - А кстати, когда вы встречаетесь с Дани? Ты не опаздываешь? Хенрик глянул на часы. - У нас еще есть время. В принципе, мы договорились встретиться рядом с тем местом, куда пойдем сейчас, - подумав, он вытащил из кармана телефон. - Я отправлю ему сообщение. Скажу, что мы направляемся в его сторону: как закончит свои дела, он сможет к нам присоединиться. - Да, конечно. Пока он набирал, я поднялся, отряхнул песок со штанин и от нечего делать спустился к самому берегу. Неожиданно в мокром песке рядом блеснуло что-то, похожее на маленькую, ярко-синюю звездочку. Наверное, это был кусочек фольги, стекляшка или блестка от сари. Я подошел поближе, а потом наклонился и зачерпнул ее в горсть. Вопреки всякому здравому смыслу звездочка продолжала гореть у меня в руке. Я накрыл ее второй ладонью и посмотрел в дырочку между пальцами. Это был крохотный, светящийся синим, прозрачный рачок, которого вынесло на берег волной. Я опустил ладонь в воду, и вместе с песком рачок тут же исчез в темной воде.