Such A Perfect Day

- Нам сюда. И как только слова слетели с его губ, дома снова расступились, разделяя пространство на две части. Из одной, где царила жизнь во всем ее непередаваемом многообразии, стертые каменные ступени повели нас в другую, где стояло оранжевое зарево, и в ночное небо поднимался плотный серый дым. Миновав написанную большими линялыми буквами надпись “Маникарника Гхат”, мы спустились к берегу и оказались на площадке, где на расстоянии пары шагов друг от друга горело множество костров. Хенрик кивнул на заляпанную краской бетонную плиту рядом с внушительной грудой поленьев. Мы сели, и, стараясь не привлекать к себе излишнего внимания, я огляделся. Понатыканные вплотную друг к другу, грязные и закопченные, площадку окружали строения - были ли это жилые дома, офисы или храмы, сказать не представлялось возможным, поскольку почти все они казалась заброшенными: в пустых, темных окнах, местами забранных проржавевшей решеткой, виднелся строительный мусор, обломки досок и арматуры, куски рваного брезента. Кое-где, тем не менее, все еще теплилась жизнь: некоторые участки фасадов были выкрашены веселенькой розовой и желтой краской, в дверных проемах сушилось белье и стояли детские велосипеды, капали внешние блоки кондиционеров, а из-за рекламных картонок “Кока-Колы” и “Спрайта”, заменяющих стекла, слышалась фоновая музыка новостных заставок. По покосившимся карнизам скакали обезьяны, сверху дразня собак и коз; на земле коровы разгуливали между огромных, высотой в несколько этажей поленниц и просто набросанных в беспорядке дров, и меланхолично жевали старые газеты, какие-то тряпки и гниющие цветочные гирлянды. По углам площадки виднелись большие металлические весы - там рубили, взвешивали и продавали древесину, тут же пополняя запасы с пришвартованных в отдалении барж. На этих баржах бревна были такие огромные, что за раз можно было поднять одно или два: продав очередную партию, рабочие стаскивали их на берег, а потом, тяжелых и безвольных, будто забитых на охоте могучих зверей, несли на плечах к весам, где снова рубили, взвешивали, складывали. Вдоль берега высились кучи мусора: какие-то пластиковые контейнеры, доски, обломки, обрывки блестящих тканей, чем-то неуловимо напоминающие фантики "Ферреро Роше", которыми на рождество бывала завалена вся родительская гостиная, длинные бамбуковые палки, скрепленные веревками попарно на манер носилок, цветочные головки и между всего этого - разумеется - коровьи лепешки. От дороги вниз к площадке вели несколько лестниц: две боковые, по одной из которых спустились мы, и центральная, более широкая, выходящая от храма с тремя пирамидальными башнями, еще при сотворении мира выкрашенными в красный цвет. На ступени основной лестницы, от верха до ее подножия, были в несколько рядов уложены бамбуковые носилки с привязанными к ним коконами, по форме и размеру подозрительно напоминающими… - Но это же… - Да, - Хенрик кивнул. Никогда я не мог себе даже представить, что увижу что-либо подобное. Пробка на главной лестнице была образована из мертвецов, перевитых цветочными гирляндами и блестящей мишурой, под яркими желто-оранжевыми покрывалами терпеливо дожидающихся своей очереди попасть в этот крематорий под открытым небом. - Чтобы покинуть мир живых, завершить цикл перерождений и навсегда остаться в нирване - ее здесь называют "мокша", - тело должно быть сожжено на берегах Ганги, а прах опущен в воду, - пояснил Хенрик. - Как-то это, - я невольно поежился, - жутковато, нет?.. - Смотря для кого, - он пожал плечами. - Для нас - да. А для них в этом нет ничего странного или жуткого, даже более того: для них этот день - радостный. Каждый из миллиарда индусов мечтает умереть именно в Варанаси, сотни тысяч приезжают специально за этим. - Сотни тысяч, так много?! - Суди сам: этот гхат работает круглосуточно, без остановки, без перерывов, весь год. Погребальные костры горят днем и ночью, в день кремируется что-то около двухсот тел. И это только он: сюда привозят тех, кто умер естественной смертью. Дальше по реке есть еще один, Хари Чандра Гхат: там придаются огню убитые, самоубийцы, жертвы аварий - те, чья смерть наступила от чьей-то руки. - А что, обычного крематория у них нет? - Почему нет - есть. Новый, оборудованный по последнему слову техники электрокрематорий - тоже на Хари Чандра Гхат. Но, насколько я знаю, он пустует. - Почему? Недостаточно святой способ кремации? - Вроде того. Сожжение там мокши не гарантирует, так что особой популярностью он, как ты понимаешь, не пользуется. Если только совсем нет денег на дрова, но такое бывает крайне редко. - А дорого это вообще? - я кивнул на площадку. - По-разному. Цены начинаются примерно от пятидесяти долларов, ну а дальше - сколько успел накопить. Люди побогаче добавляют в костер сандаловое дерево для запаха, вот это действительно дорого: килограмм доходит до ста шестидесяти долларов. Ну а бедные - те перебиваются обычным. Совсем уж нищим раздают остатки поленьев, которые не прогорели на предыдущих кострах. - И много их надо? - Дров? Килограммов триста-четыреста. - Немало, - я невольно присвистнул. - Полная кремация занимает часа четыре, чтобы все это время поддерживать стабильный огонь… вот и считай. Дым безостановочно пятнал небо, костров было штук десять или пятнадцать, не меньше. Некоторые горели уже давно, ярко и мощно, другие занимались едва-едва, медленно набирали силу, будто пока только пробовали предложенную пищу. Сквозь пламя отчетливо виднелись части тел - обугленные конечности, ребра, позвоночник, череп. С затаенным ужасом я принюхался к воздуху, ожидая почувствовать запах паленого мяса, волос или чего-нибудь еще столь же отвратительного. Но нет, в воздухе пахло только лишь дымом и дровами. Сквозь хор голосов, монотонно напевающих одну и ту же фразу, с площадки то и дело пробивался резкий, отрывистый треск, после которого в темное небо взлетали искры. - Что это? - спросил я. - Древесина? - Жир, - ответил Хенрик. - Человеческий? - Ну конечно. - А что они все время повторяют? Какую-то мантру? - “Ram Naam Satya Hai”. Истинно имя Рама. - Что это означает? - Что «правда» - она же истина, она же дыхание, она же Рама - больше не является частью тела. Мертвое тело не представляет ценности, поэтому его надо сжечь как можно скорее. Только Рама есть истина, остальное - тлен и прах. Неподалеку снова звонко треснуло. Мы обернулись на звук, и я увидел, как из костра высунулась обуглившаяся, черная рука. Сразу следом - как будто руки было мало!.. - от тела отделилась голова, с глухим стуком упала на землю и прокатилась несколько шагов. - Блять... - Шея прогорает довольно быстро, - пояснил Хенрик. - И если тело уложено со смещенным центром тяжести, то... в общем, это не редкость. К костру приблизился человек с красным, точно обожженным в печи лицом, похожий на рабочего или служителя, одетый в длинные брюки и сильно поношенный свитер. На голове у него был повязан шарф, защищающий от жара лоб и волосы. Щурясь от дыма, длинной палкой он подкатил голову ближе к огню, а потом “заправил” обратно свисающую руку. Совсем рядом другой рабочий прочесывал граблями и собирал в корзину уже остывший пепел от предыдущей кремации. - Ну и работка! - не удержался я. - Она передается из поколения в поколение, - он пожал плечами, - другой у них нет и не будет. Все, кого ты здесь видишь, называются “домы” - они принадлежат к низшей касте и являются неприкасаемыми. - Но, я так понимаю, деньги у них должны водиться? Если в сутки сжигается по двести трупов, а каждая кремация стоит минимум шестьдесят долларов… - Деньги у них есть. Во-первых, продажа дров и сама услуга, а во-вторых, драгоценности, которые были на человеке в момент смерти: часы, украшения, зубы и прочее. Родственники не имеют права их снимать, и после окончания ритуала, когда золу и угли промывают через сито, все, что домы находят, они оставляют себе. - Ну... Уже неплохо, разве нет? Хенрик покачал головой. - Они по-прежнему неприкасаемые, и никакими деньгами этого не изменить. Процесс кремации - это священный ритуал, но сама по себе работа, как ни парадоксально, считается нечистой. Как и все неприкасаемые, если, например, в жаркий день они попросят воды, то стакана в руки им никто не даст: воду будут лить на них, как на животных. - Но это же дикость какая-то! - Дикость, да. Правительство вроде бы делает что-то, чтобы изжить кастовую систему, издает законы, запрещающие дискриминацию, но на практике традиции все равно берут верх. И хуже всего приходится, конечно, низшим кастам: никто никогда не пригласит неприкасаемого в дом и уж точно никогда сам не переступит его порога. Им платят деньги за тяжелую, грязную работу, но по большому счету ничего действительно стоящего с этими деньгами они сделать не могут: ни приобрести недвижимость, ни открыть банковский счет, ни потратить на обучение - ничего. Их не пускают не только в магазины или какие-то другие общественные места, им запрещен вход даже в храмы. Как следствие крайней нищеты, образа жизни и тяжелой работы многие становятся алкоголиками и наркоманами. Очень многие просто не доживают до старости. Наблюдая за одним из рабочих - тот немного изменил положение тела, чтобы пламя покрывало его более ровно, и перераспределил поленья, - я заметил: - Ну, по крайней мере... По крайней мере, им не надо волноваться о том, где быть кремированными - раз это имеет такое значение. Когда придет час, свои о них позаботятся. - Это правда, - согласился Хенрик. - Здесь горят все: без разбора, каст, богатств и грехов. Смерть объединяет, и многие приезжают сюда умирать. Вот только процесс отхода, так сказать, в мир иной, может занять много времени. С другой стороны, понятие времени в Индии... - он усмехнулся. - Когда я снимал здесь в прошлый раз, в одном из так называемых “гестхаусов” неподалеку - впрочем, “гестхаусом” в общепризнанном смысле назвать его трудно: там были только черные, насквозь прокопченные стены, пол и потолок - и все, больше ничего. Так вот, там жила женщина - невозможно сказать, сколько ей было лет: могло быть пятьдесят, а могло и сто пятьдесят. Выглядела она, по крайней мере, на все двести: сморщенная, высохшая, совсем без зубов, только пустой, черный рот. - Могу себе представить. - Однажды утром она проснулась в каком-то своем селении за сотни километров отсюда, где жила с рождения и пределы которого ни разу не покидала, - проснулась и решила: время умирать пришло. - Как это - решила? - Вот так: решила. А поскольку в Индии в таких вопросах слово не расходится с делом, то бабуля собрала все деньги, что успела накопить, и приехала сюда. - И долго она?.. - Умирала-то? Лет сорок шесть. - Сколько?! - воскликнул я, невольно повышая голос от удивления, и тут же, спохватившись, переспросил полушепотом: - Сколько-сколько?.. Сорок шесть лет?! - По крайней мере, не меньше, - Хенрик фыркнул. - И все это время она провела в углу этого самого “гестхауса”. Раз в день выходила с палочкой, прохаживалась между кострами, омывала лицо в Ганге. Потом подбирала с земли какие-то объедки и возвращалась в свой угол. - Ну, что сказать, - я покачал головой. - Надеюсь, ее мечта осуществилась. И, надеюсь, ей хватило денег, чтобы купить достаточно дров. - В принципе, это неважно, - он глянул на меня с хитринкой во взгляде. - Как говорится, очистительная сила пламени работает при любых объемах. - Это в каком смысле? - Скажем, если что-то не догорело до конца - ничего страшного. Ганга-Мать примет все, и каждая частица пепла, попавшая в нее - суть все тело. - И кто тянул меня за язык... Хенрик засмеялся. - Кроме того, кремируют не всех, - продолжил он затем. - Детей до тринадцати лет, беременных женщин, умерших от лепры и святых - их просто привязывают к камню и топят. Есть еще одна категория - скончавшиеся от укуса кобры: считается, что в этом случае наступает не смерть, а всего лишь кома. Поэтому из бананового дерева мастерят лодку, куда кладут обернутое в пленку тело, а к нему крепят табличку с именем и домашним адресом. И пускают в плавание по Ганге. Медитирующие на берегу садху такие тела стараются выловить и молитвами вернуть к жизни. - И как, успешно? - Говорят, пару лет назад в трехстах метрах отсюда какой-то отшельник выловил и оживил тело. - Держу пари, - заметил я, - что после этого они начали сбрасывать в реку все, что ни попадя, еще активнее. А, учитывая, что все они отсюда еще и пьют... - При этом, как ни странно, об эпидемиях и случаях массовых инфекционных заболеваний в Варанаси не слышно, хотя, конечно, Ганга считается одной из самых грязных рек в мире, и плавает в ней всякое - от дезинтерии до холеры. Думаю, если хорошо поискать, и бубонную чуму можно найти!.. Какое-то время назад власти даже запустили специальную социальную кампанию по очистке. Закупили время в национальном телевещании, поставили множество билбордов: “Пожалуйста, не бросайте в воду цельные или наполовину сожженные тела”. - Что-то мне подсказывает, что толку от этого - ноль. Зиро. Все еще посмеиваясь, он развел руками. - Есть даже специальная профессия - сборщики трупов. Они собирают тела там, где на реке образуются запруды, потом привязывают к камню и топят. - А если не успевают найти... Я показал на стаю собак, обитающую неподалеку. Некоторые лежали на песке и чесались или выкусывали из шерсти паразитов, пока остальные бегали вокруг, заинтересованно принюхиваясь к воздуху, явно ожидая ужина. Хенрик пожал плечами. - То, что осталось от тебя - это уже не ты. Ты достиг вечного просветления и блаженства, а тело - это всего лишь тело. И если твое тело даст пищу какому-то живому существу… - Какой у нас вообще век на дворе? - возразил я. - Они здесь в курсе, что Средневековье давным-давно кончилось?! - На самом деле это не такая уж редкость. В Тибете, например, считается, что предавать мертвое тело земле - это осквернять ее. Поэтому там до сих пор существует такой ритуал, как “небесные похороны”: мертвое тело скармливается птицам как последнее проявление благотворительности, а душа лишается оков бренной плоти. - Не слишком, наверное, приятное зрелище. - И это еще мягко сказано, - Хенрик многозначительно поднял брови. - Пару раз проводнику приходилось держать мою камеру, пока я… сам понимаешь. - Блевал в кустах? - Кустов там не было, но в целом - да, - засмеялся он. - Нет, это все же какая-то дикость. - Для нас - дикость. Для западного человека смерть и все, что с ней связано - это строгое табу. Мы не хотим на нее смотреть, не хотим о ней слышать, не хотим ничего знать. Мы абстрагировались от смерти, вытолкнули ее, как бедную родственницу, за порог, запретили себе даже умоминать ее имя. - Что это значит? - спросил я. - Ты когда-нибудь видел покойника? - Нет, не видел. - Но кто-то в твоей семье когда-то умер, не правда ли? - Конечно. Но все равно... - Вот именно, - Хенрик кивнул. - Мы делаем вид, что смерти не существует. У меня есть приятель, он проработал в похоронном агентстве три года и за все это время покойника так ни разу и не видел: гроб закрывают сразу в морге, и дальше ты прощаешься с белым ящиком с цветами на крышке. Ему говоришь слова любви, его благодаришь за что-то и у него просишь прощения. Тебе не кажется это странным?.. Наша культура основана на комфорте: “Не делайте резких движений, не подходите близко, не смотрите туда”. Почему?.. Потому что это травмирует наше чувство прекрасного?.. Доставит легкий дискомфорт?.. И наслаждение благами цивилизации станет на минуту неполным?.. Ну и что?! В жизни должны быть вещи, противоположные комфорту - определяющие вещи, которые ты должен, обязан видеть. Без этого никак. Без этого ты не живешь. - Не знаю... Теперь, когда ты об этом говоришь, оно не кажется таким уж... ужасающим, что ли. - Мы - нация комфорта, - помолчав, продолжил он. - Поколение комфорта. Все должно быть ровно и спокойно. Функционально и приемлемо по цене. Наша жизнь и наша смерть тоже - все словно скопировано из выставочного сегмента "Икея": вот наше рождение, вот кроватка, вот первый письменный стол, вот односпальная кровать, вот уже двуспальная, вот кухня, вот удобный диван перед телевизором, вот кресло-качалка, вот гроб - все одной и той же серии, подобрано одно к другому с перекликающимися аксессуарами, продумано по последнему слову техники и дизайна. Все комфортабельное, одинаковое, стерильное. И нам это нравится, мы к этому привыкли и ни за что не хотим покидать этого удобного мира. Наша культура не предполагает смерти, игнорирует ее, именно поэтому мы ее так боимся... Но в других местах к этим вещам относятся по-другому. И когда более или менее привыкаешь к виду - к форме, которую принимают погребальные ритуалы, - начинаешь понимать их смысл. Вот как в Тибете, например. - И как это там происходит? - В день похорон родственники усопшего раздевают его догола и относят к специально отведенной погребальной площадке - как правило, это большой огороженный луг с несколькими уступами и специальными молитвенными флагами. Когда процессия доходит до ограждения, родственники отступают: они больше не вправе наблюдать за деталями церемонии. Затем специальный служитель - его называют “рогьяпа” - привязывает тело к колышку и большим ножом делает на теле множество разрезов. Хенрик протянул руку и несколько раз провел пальцем у меня по спине: - Вот так и так, чтобы обнажить как можно больше ткани… А потом уступает место птицам. Чтобы расправиться с телом взрослого мужчины, им достаточно двадцати минут. - А что это за птицы? - Какие-то стревятники, грифы. Местные называют их “дакини”: это священные существа женского пола, обитающие высоко в небе и отличающиеся крайне свирепым нравом. Но, несмотря на дурной характер, - он фыркнул, - считается, что они часто помогают истинным йогам на их пути, раскрывая секреты тайного духовного знания. - Понятно. И что, ничего не остается? - Только кости. Рогьяпа собирает их и дробит на специальном плоском камне, смешивая крошево с ячменной мукой и маслом из молока яка. Это достается воронам и ястребам, ожидающим тут же. - То есть да: в итоге ничего не остается. - В этом-то и смысл. Умершее тело уничтожается без следа, и считается, что именно так душе легче найти себе новое. А там, глядишь, и до нирваны недалеко. Этому ритуалу много веков, он практикуется как в Тибете, так и в приграничных районах, например в некоторых северных штатах Индии. - И, я так понимаю, власти смотрят на это сквозь пальцы? - Ну… Власти, в общем-то, хотят его запретить, но от этого его популярность не только не падает, но и, как ты понимаешь, растет. - А почему хотят запретить? - В основном, из-за того, что точно таким же способом “хоронят” и людей, умерших от различных болезней и заражений. Птицы мало того, что гибнут сами, так еще и разносят заразу по стране. - В этом плане сожжение как-то гигиеничнее, - подумав, признал я. Пока мы разговаривали, на площадке кипела деятельность. Ни жизнь, ни смерть не останавливались в Варанаси ни на секунду, и здесь, словно в зале ожидания перед вылетом, все тоже было в движении. Очередь на лестнице постоянно двигалась. Как только освобождалось место, и рабочие убирали прогоревшие дрова вместе с останками, одновременно возводя новую поленницу, под монотонный напев мантры очередные носилки подхватывались на руки, и следующий в очереди на вечное блаженство перемещался к реке. “Поток” усопших сдвигался, давая возможность вновь прибывшим занять место на верхних ступенях. Поскольку церемония шла всегда по одному сценарию, выучить последовательность действий не представляло труда. Сначала мужчины-носильщики заходили по колено в реку и несколько раз окунали тело в воду. Затем покойному открывали лицо и пять раз поливали его из рук - как объяснил Хенрик, давали последний раз напиться “молока Матери-Ганги”. - Что тут скажешь, - вскользь заметил я, - хорошо, что он уже мертв. Судя по тому, как это “молоко” выглядит и что в нем плавает… Вместо ответа Хенрик тихонько подтолкнул меня плечом, мы обменялись каким-то полузаговорщецким взглядом, от которого у меня мгновенно поползли вверх уголки губ. Несмотря на все, что творилось вокруг, внутри было спокойно и тепло от одного его присутствия рядом. Десятки людей горели в священных кострах, прямо перед моими глазами простиралась смерть - без всяких прикрас и условностей, а я, прижавшись к нему бедром, чувствовал, как внутри бурлит жизнь. Самая настоящая, самая прекрасная жизнь, которой я не знал раньше, но от которой теперь, будто от сочного, сладкого яблока, с хрустом откусил большой кусок. После омовения тело освобождали от цветных покрывал, так что усопший оставался только лишь в белом саване, и укладывали на помост из дров - некоторые были сооружены прямо на земле, а некоторые - на специальных металлических подставках. Один из мужчин облачался в отрез белой ткани и брился наголо, некоторые сбривали даже брови. Затем он брал охапку веток, поджигал их от источника священного огня Шивы, по преданию пылавшего на земле вот уже две с половиной тысячи лет, и делал вокруг тела пять кругов, символизируя пять стихий, через которые оно проходит: воду, землю, огонь, воздух и “пятый элемент” - душу или так называемый эфир. Вслед за этим костер поджигался, и родственники усаживались рядом, чтобы ждать. При этом никто - и это было совершенно поразительно!.. - никто не соблюдал траурного молчания, не каменел лицом, не застывал, раздавленный скорбью. Как раз наоборот: люди переговаривались между собой, что-то обсуждали, спорили, шутили, болтали, смеялись. Некоторые читали газеты, занимались йогой, выстраивали партии на портативных шахматных досках или купались. Кто-то разглядывал развешенные на фасадах и столбах рекламные листовки цветочных магазинов, на которых красиво убранные яркими цветами мертвецы смотрелись весело и празднично. Тут же бегали и играли дети. Если абстрагироваться от треска жира, от то и дело выглядывающих из огня конечностей, от столпов искр, поднимающихся в черное, словно залитое чернилами небо, можно было вполне представить, что все эти люди собрались на обычные семейные посиделки: в ожидании воскресного ужина обмениваются новостями, рассказывают содержание последней серии популярного сериала, хвастаются успехами детей и внуков. Все шло по отработанному сценарию: смерть - своим чередом, жизнь - своим. Живые - ждали, когда необходимо, подкидывая дров в костер или поправляя тело. Мертвые - горели, посылая в небо искры и серый дым, и в этой очень странной пьесе, разыгрываемой ровно на этом месте веками, каждый знал свою партию, свою роль. Доиграв ее, каждый отправлялся по своим делам: мертвые - в бесконечное блаженство, а живые - предварительно опустив в реку одну оставшуюся кость и затушив из ведра тлеющие угли - домой: для них смерть снова уступала место жизни, заботам и радостям нового дня. - Неужели им не страшно? Хенрик обвел глазами ждущих. Неподалеку сидели отец с сыном, мальчику было, наверное, лет восемь или девять. Ребенок держал в руках какую-то книгу, похожую на школьный учебник, и читал оттуда вслух. Отец слушал его внимательно, наклонив голову, изредка поправляя. - Как им может быть не страшно?.. Как кому-то может быть здесь не страшно?! - Наверное, все же немного страшно, - ответил он. - Но не так, как нам, например. Не так, как европейцам. Каждый из них ждет этого момента, понимаешь?.. Каждый думает: “Когда-нибудь это случится и со мной” - и думает не с ужасом или отвращением, а с надеждой. В какой-то степени это действительно праздничный день - и для усопшего, и для его родственников: они рады, что дорогой им человек больше никогда не будет страдать. И они вместе с ним в переходе от бренности к вечности, они помогают ему в этом и надеются, что, когда наступит время, кто-нибудь точно так же поможет им. - Не знаю, - я покачал головой. - Это все так... - Как? - Понятно, что во всех этих ритуалах есть свой смысл, но все же… Ты умираешь, тебя тащат через весь город на этих носилках, потом окунают в воду, потом поджигают… потом поворачивают палками, как на гриле… Все это как-то… Как-то слишком, ты не находишь?! Хенрик пожал плечами и улыбнулся. - Это Индия. Здесь все на виду. У нас, на Западе, все происходит за закрытыми дверями, правда?.. Мы вешаем на окна плотные шторы, обносим дома заборами, ставим замки на ворота. Хороним своих мертвецов в тесных ящиках, засыпаем их землей. Живые и мертвые - мы все словно замурованы. А здесь… Каждый - часть целого. Так же, как, например, капля воды - суть весь океан. Одна частица, один человек - есть все общество, единая большая семья. Поэтому каждый аспект жизни и смерти вынесен на улицу, разделяем с другими людьми: будь то приготовление пищи, составление ходатайств, бритье и стрижка, купание. И кремация тоже. Немного подумав, он продолжил: - Человек никогда не один - в этом все же что-то есть… Даже в смерти с ним всегда кто-то рядом. И так не только в Индии, к слову. В Мексике, Индонезии, например, принято покойников регулярно эксгумировать. - Да, я слышал, - кивнул я. - Конечно, для нас это странно, но, опять же, если подумать: раз в году они выкапывают своих родственников, чистят, украшают цветами. Делают пребывание в загробной жизни более “комфортабельным”, что ли. - Это как? Со временем меняют очки на более сильные?.. - Вроде того. Или, например, расчесывают. - … если есть еще что расчесывать… - … переодевают в новые одежды... - … кормят с ложечки… - Не знаю, как насчет “с ложечки”, - он усмехнулся, - но к столу точно приглашают. Готовят блюда, которые они любили при жизни. Я перевел взгляд на площадку, где шло возведение очередного костра. Рабочие уложили дрова, опустили на них завернутое в белый саван тело - сквозь мокрую ткань отчетливо проступали очертания руки с часами на запястье, затем стали размещать на нем толстые ветки - от шеи до живота, сначала вдоль, а потом поперек, пока усопший не оказался в своеобразном шалаше из поленьев. - И вот представь: сидишь ты за ужином… - … а рядом - мумия, - поддакнул я. - В праздничном костюме и при галстуке, с подвязанной платочком челюстью. - Выглядит необычно, согласен. - Как минимум. Как минимум - необычно. Но вообще-то - просто дико. - Дико?.. Может быть. Но все равно: в этом есть что-то такое, - Хенрик поискал глазами правильное слово, - что-то… успокаивающее. Дающее надежду. Усопшие принимают активное участие в жизни живых, и наоборот. Поэтому смерть - это не конец, не точка, а всего лишь запятая. И дорогие тебе люди никуда не деваются, не исчезают навсегда. Ты снова увидишь их - пусть только на один день, но все равно. Он вдруг повернулся и посмотрел на меня в упор. - Не нужно ни с кем прощаться, понимаешь? Не нужно расставаться с теми, кого любишь. Тебе не кажется, что это самая прекрасная идея, которая только может быть? Глядя в его блестящие глаза, где в глубине зрачков отражалось пламя, я улыбнулся: - Ты прав. Не расставаться с любимыми - это самая лучшая идея, которая только может быть. Если честно, это нравится мне даже больше, чем мокша. - Наверное. Не все могут, - он кивнул вперед, - исчезнуть без следа. Многим из нас нужно что-то материальное. Некоторое время потом мы молчали, наблюдая, как, постепенно набирая силу, разгорается новый костер. - Знаешь, - сказал Хенрик, - в Раджастане есть небольшой поселок, где находится храм Карни Мата - там обитают десятки тысяч крыс. Все они считаются священными потомками одной очень доброй и очень почитаемой богини, которая была призвана наводить порядок в мире путем борьбы с бедностью и страданиями. - Потомки богини - крысы? - Перерожденные в крыс после смерти. На самом деле, это и потомки, и последователи одновременно: умирая, они перерождаются в крыс, а потом, скончавшись снова, - опять в людей. И так далее, бесконечно. Прошлое и будущее, без начала и конца, движущееся по кругу. - Хм… Интересная идея. И как там, в этом храме? - Там какая-то очень легкая атмосфера… Правда: невероятно легкая. - Десятки тысяч крыс и легкая атмосфера?! - Как ни странно. Я даже не заметил, как один любопытный перерожденный пробежался у меня по ноге, а потом и вовсе пополз по штанине вверх, пытаясь вскарабкаться на плечо. - Брр… - Нет, это было довольно мило, - он засмеялся. - Они получают много еды и внимания, их принято гладить, угощать молоком и сладостями, так что они совсем не агрессивные. Часто можно видеть детей, играющих с крысами, и матерей это совсем не смущает, наоборот: такое внимание от перерожденного воспринимается как благословение богини. - Мне трудно себе представить, - признал я, - но, судя по тому, что ты рассказываешь, атмосфера там и правда особенная. Улыбаясь, Хенрик поблуждал взглядом по темной глади реки. - Там, знаешь… очень хорошо чувствовался смысл. - Смысл чего? - Всего. Жизни, взаимосвязи, единства - всего. Люди, животные - все двигается в едином ритме. Все - живые существа, друг с другом связанные, друг друга уважающие. Каждый из них может причинить другому боль и страдания, но никто не будет этого делать, потому что, причиняя страдания другим, ты причиняешь их себе. Ты - часть целого. Крохотная, но неотъемлемая часть вселенной, и жизненный цикл без тебя невозможен. Я потерся о него щекой. - Давай туда поедем? - Когда? - Завтра, - ответил я на полном серьезе. - Сразу после прогулки по реке. - Какой ты, оказывается, - в его глазах мгновенно рассыпались и заблестели озорные искорки, - восприимчивый. - Нет, просто… - Я бы даже сказал, - он наклонился ближе и буквально промурлыкал, - чувствительный… - Ну тебя!.. - я засмеялся. Его взгляд тягуче переместился на мои губы, и меня мгновенно опалило - жарче, чем от костров. Он почувствовал это: сразу отвел глаза и распрямился, давая мне вспомнить, где мы находимся. Я сглотнул и тоже сел ровнее. Некоторое время мы молчали. - А было такое, - пришлось немного прочистить горло, но зато потом я продолжил вполне спокойно, - чтобы ты чувствовал себя неуютно? - Здесь, в Индии? Хм… Неуютно, пожалуй, нет. Но был момент, на осознание которого мне понадобилось время. Мне кажется, именно тогда я действительно понял, насколько восточное мировоззрение отличается от западного. Насколько духовное может быть выше материального, а связь с традициями и преданиями - крепче брезгливости. - Что это был за момент? - Есть такая религиозная секта, которая называется "Агхора". Ее адепты - агхори - считают, что раз все существующее создано богами, то проявления божественного нельзя разделять на светлые и темные. Другими словами, священно все. - Разве не все в Индии так считают? - недоуменно спросил я. - Мне казалось, это часть национального мировоззрения: все живое священно. - И вот как раз тут агхори пошли дальше. Священно не только живое, но и мертвое. Не только солнце и цветы, но и грязь и нечистоты. - Что-то мне подсказывает… - Да, - он утвердительно кивнул, - ты думаешь в правильном направлении. В переводе с хинди “агхора” означает “не ужасающийся”. Не испытывающий страха. Чтобы узреть бога, слиться с Абсолютом, стать с ним единым, они полностью принимают все его стороны, не делая различия на высокое и низкое, плохое и хорошее. Божественна жизнь и ровно точно так же божественна смерть. Агхори живут в непосредственной близости от мест кремации, натираются пеплом погребальных костров, употребляют в пищу останки не только животных, но и людей. - Отсюда? - я показал глазами на площадку. - И отсюда тоже. А еще вылавливают частично разложившиеся тела из реки. - О боже. - Они стремятся достичь цельного сознания за пределами влечения и отвращения, и с этой целью совершают множество довольно спорных действий: окружают себя предметами смерти - черепами, например; медитируют, сидя на трупе, практикуют ритуальный секс с женщинами низших каст во время менструации - при том, что строгий целибат - это одна из их основных заповедей. Иногда даже едят экскременты и пьют мочу. Я представил себе эту картину, и в желудке начал расти тошнотворный ком, ищущий немедленного выхода. Рот наполнился тягучей слюной, меня затошнило от отвращения. - Это нормальная реакция, - Хенрик потер меня по спине ладонью. - Все хорошо, дыши глубже. - Блять, - выдохнул я, когда немного пришел в себя, - это, по крайней мере, должно быть запрещено законом. - Законом, конечно, запрещено, - он негромко рассмеялся, - особенно в той части, которая касается каннибализма. Но, как ты понимаешь, это никого не останавливает, и полиция смотрит на это сквозь пальцы. - Вот уж действительно - варварство. - Наверное. Но, с другой стороны… - Даже не говори мне про другую сторону! - воскликнул я, и Хенрик снова засмеялся. - Нет здесь никакой другой стороны. Нет и не может быть!.. Жрать дерьмо и мертвечину - это не нормально! - Есть такой сборник древнеиндийских трактатов, называется “Упанишады”. - И что, ты хочешь мне сказать, что там сказано… - Нет. Про дерьмо и мертвечину там ничего нет. - Странно, - я посмотрел на него с наигранным подозрением. - А ты уверен? - Уверен, - он фыркнул. - Но зато там есть молитва, которая звучит примерно так: “Веди меня от лжи к истине, веди меня от тьмы к свету, веди меня от смерти к бессмертию”. И, следуя этой молитве, Агхора учит принимать мир. Принимать грязь и тьму так же, как и свет, ибо это разные проявления одной и той же реальности. Поэтому для агхори нет ничего неблагоприятного. Ничего плохого и неверного, ничего опасного, и наряду с поеданием мертвой плоти, они, например, активно занимаются благотворительностью. Мир прекрасен всегда, в любом его проявлении - тебе не кажется, что это, по крайней мере, достойно внимания?.. С последними словами Хенрик положил руку мне на плечо и обнял. Я оперся на него, прикрыл глаза и глубоко вдохнул, вбирая как можно больше его запаха. - Не могу поверить, что ты снова убедил меня в том, что “А” - это “Б”. Что дикость и варварство - это нормально. У тебя явно какой-то особый талант. - Как у политика? - Угу. Или шарлатана. Он опять засмеялся. Погладил меня по спине, легко дотронулся губами до макушки. - Давай останемся так, - пробормотал я, не открывая глаз. - Так? - Угу… - Прямо здесь? Я обхватил его за пояс и прижался. - Мне все равно, где. - Ну, если тебе действительно все равно, тогда... - Мистер Холм? На звук незнакомого голоса мы одновременно повернулись. Чуть поодаль, сложив руки перед собой, стоял приземистый, слегка полноватый мужчина в костюме и галстуке в косую полоску. Сквозь стекла очков в старомодной оправе на нас смотрели небольшие, но внимательные темно-карие глаза. На лице у мужчины было выражение почтительной серьезности, как у человека при исполнении служебного долга. И - это я почему-то отметил отдельно: усов у него, как ни странно, не наблюдалось, а подбородок и щеки были гладко выбриты. - Мистер Хенрик Холм?.. Не дожидаясь ответа, мужчина приблизился и протянул нам по очереди руку: - Ришабх Капур, - после чего совершенно неожиданно перешел на норвежский с четким Ставангер-диалектом: - Адвокатская контора “Ришабх Капур и Партнеры”. Добрый вечер. - Очень приятно, - Хенрик улыбнулся. - Немного неожиданно встретить здесь кого-то, кто знал бы норвежский. - Мне повезло несколько лет учиться в вашей прекрасной стране, - Ришабх Капур поклонился. - Вы отлично говорите, - сказал я. - Вы слишком добры. Более не медля, мистер Капур перешел к делу. - Мистер Холм, я представляю интересы синьора Даниэле Чезаре Вернетти. Вам знакомо это имя? - Да, знакомо. А в чем дело? - Синьор Вернетти известил нас о том, что… - А сам он где? - по-прежнему улыбаясь, Хенрик обернулся по сторонам. - Синьор Вернетти скончался сегодня ночью в больнице "Марвари Хинду Хоспитал", - сказал адвокат. - От себя лично и от имени адвокатской конторы “Ришабх Капур и Партнеры”, позвольте выразить вам самые сердечные соболезнования. Мне показалось, что я ослышался, до того невероятно, абсурдно... гротескно!... это прозвучало. Дани, он… Умер? Подождите, разве это возможно?.. Мы же… Мы... Хенрик же специально ехал сюда!.. Хенрик… Хенрик. В одно мгновение у меня похолодело в груди, пальцы рук и ног закололо морозными иглами, сердце пустилось в испуганную дробь. Медленно, все еще надеясь на ошибку, я перевел на него взгляд. Он стоял неподвижно, опустив руки, и смотрел на адвоката. И улыбался - все так же легко и приветливо, как при знакомстве. Несколько секунд мистер Карпур молчал, должно быть, ожидая какой-то реакции, затем негромко кашлянул и продолжил: - Около двух месяцев назад мы получили запрос Консульства Италии в Калькутте, где синьор Вернетти стоял на регистрационном учете, относительно оформления завещания и неимущественных посмертных распоряжений. И снова - никакой реакции. Хенрик, казалось, застыл, даже перестал дышать, словно превратился в статую или манекен. - Что касается завещания, то для его оглашения вам необходимо будет явиться по адресу конторы в любое удобное время. Обнародование посмертных имущественных распоряжений усопшего должно быть произведено в присутствии свидетелей - мы можем предоставить таковых или… быть может, Ваш друг… - Разумеется, - осипшим голосом произнес я. - Благодарю вас. Относительно неимущественных распоряжений... - Как вы нас нашли? - вдруг спросил Хенрик. Мистер Капур не удивился. - В начале недели синьор Вернетти сообщил нам о том, что вы согласились встретиться с ним в девять вечера сегодня, на второй день после праздника Холи, у входа в Маникарника Гхат. Он также дал нам довольно точное описание вашей внешности. - А если бы мы не пришли? - с каким-то упрямством спросил Хенрик снова. - Если бы опоздали, если бы... - Я нашел бы вас, мистер Холм, - мягко прервал его адвокат. - Так или иначе, я обязательно бы вас нашел. Теперь, если вы не возражаете, - он быстро глянул на часы, - нам необходимо приступить к оглашению неимущественных посмертных распоряжений. - Нет. - Мистер Холм… Хенрик замотал головой и попятился. Не размышляя, по какому-то мгновенному наитию я сделал шаг вперед, отрезая ему путь к отступлению, и в следующую секунду он уперся мне в плечо. - Это неправда. - Мистер Холм, у нас мало времени... - Вы ошиблись, - решительно отрезал он, а потом, словно его вдруг осенило, посветлел лицом и воскликнул: - Вы ошиблись, конечно!.. Вы что-то перепутали! - Хенрик, послушай… Я дотронулся до него, привлекая внимание, и он тут же повернулся - все с той же обманчивой радостью в глазах. - Хенрик… - Да нет же! Ты не понимаешь!.. Конечно, это ошибка, просто недоразумение, не больше. Я тебе сейчас объясню!.. - Послушай… Он нетерпеливо поморщился и снова помотал головой. - Мы действительно договорились, что встретимся здесь, но только потому, что этот гхат находится рядом с больницей, где он работает!.. Он врач, я тебе говорил! - Да, но… - Он врач! - Хенрик повысил голос, явно теряя терпение. Затем снова обратился к адвокату: - Эта больница - "Марвари Хинду Хоспитал" - она же здесь рядом, не так ли?! - Мистер Холм… - Ответьте! Не так ли?! - Она недалеко - это правда. - Вот видишь! - торжествующе обернулся он ко мне. - Я же говорил! Дани работает там, вот и все. Он врач, его смена заканчивается в половине девятого, и мы договорились… Я шагнул к нему и, крепко к себе прижав, обнял. Он не воспротивился, не отпрянул: стоял покорно, опустив руки вдоль туловища, снова и снова повторяя: - … просто смена… поэтому… мы договорились… мы же договорились... я должен был его увидеть... - Мне так жаль, Хенрик. Мне очень, очень жаль. - … чтобы вы познакомились… он тебе понравится, вот увидишь!.. поужинаем где-нибудь, выпьем, он расскажет, как… Вместо ответа я только сильнее сцепил руки за его спиной, а потом легко покачал из стороны в сторону - раз, другой, третий. Под эти покачивания он постепенно успокоился, перестал дергано вздрагивать и бессвязно бормотать. Как-то обмяк, навалился на меня потяжелевшим телом и затих. Мистер Капур стоял все это время на почтительном отдалении, то и дело поглядывая на часы. Краем сознания я отметил, что они у него заметно диссонировали с довольно старомодным костюмом, да и со всем обликом в целом: массивные, с черным матовым циферблатом и каучуковым ремешком в тон, они смотрелись дорого и подходили скорее какой-нибудь знаменитости, чем адвокату никому не известной конторы в Варанаси. Впрочем, внезапно появившись, эта странная мысль тут же исчезла без следа. Через пару минут я почувствовал, что Хенрик отстраняется. Я ослабил объятие и выпустил его. Он постоял немного молча, ссутулив плечи, а потом обратился к мистеру Капуру. - Когда я могу его увидеть? - Вы можете увидеть его сейчас, мистер Холм, - ответил тот. - Сейчас? Где, в морге? Адвокат сделал кому-то знак и, более ничего не объясняя, повернулся к лестнице. В тот же момент на ее вершине появились очередные носилки. Если до этого мне было не по себе, то теперь меня просто накрыл ужас. Перед глазами потемнело, в ушах стал нарастать противный, парализующий тело звон. Что это?.. Чего они хотят от него?.. Чего они все от него хотят?! Чтобы он сам, своими руками... Что за варварские, жестокие порядки?! Почему в этой стране все шиворот-навыворот?.. Не как у нормальных, цивилизованных людей?! Что за обычаи, что за дикие нравы?! Нет-нет, ему незачем в этом участвовать! Он не должен в этом участвовать!.. Никто не должен участвовать в том, чего от него ждут сейчас - этот нелепый адвокат, появившийся из ниоткуда, словно черт из табакерки, все эти чужие люди с темными, закопченными лицами, с огнем в глазах, несущие на плечах какой-то… какой-то сверток, кокон, обездвиженную, замотанную в покрывала поклажу!.. И сама эта поклажа - тот, кто лежит сейчас внутри, кто заманил его сюда, накинул веревку на его шею и притащил в это немыслимое, в это невозможное место… И все они теперь ждут от него... Исполнения какого-то чертова долга!.. Только и ждут, чтобы вонзить в него когти и зубы, утащить туда, где пламя, как в преисподней, где трещит человеческий жир и где мертвецы тянут из костров обугленные руки!.. Ну уж нет!.. Нет! Я не позволю. Не позволю!.. Он - вы только посмотрите на него!.. На его лицо, на глаза, на волосы и руки - посмотрите!.. Он не принадлежит смерти - ни в каком ее виде! Он - это жизнь. Бьющая ключом, бурлящая, щекочущая пузырьками, переполняющая грудь невыносимым восторгом, упоительная жизнь, по сравнению с которой любой праздник Холи со всем его буйством красок кажется не более, чем жалким сельским карнавалом!.. Он… Нет, я не позволю втянуть его в это! Я возьму его за руку, и мы уйдем - сейчас же, немедленно! Я уведу его отсюда - силой, если понадобится!.. Он явно все еще шокирован этой страшной новостью, все еще не пришел в себя достаточно, чтобы сопротивляться. И отлично, просто замечательно!.. Я потяну его за руку, и он машинально двинется, будет бездумно переставлять ноги, пока мы не окажемся далеко, пока окончательно не заблудимся в лабиринте темных, узких улочек, откуда ни сам он, ни я не сможем найти выхода к реке. Дальше, дальше, как только возможно дальше!.. И когда он поймет, что назад дороги нет, когда отдышится, когда мутная пелена перед его глазами спадет, и он сможет различать предметы и очертания, тогда я снова обниму его. Обниму и снова скажу, что мне очень жаль, и если я могу что-то сделать, хоть чем-то помочь… То я весь - его. Может быть, это не так уж и много, но это правда: я весь - его. Я буду слушать его. Мы выпьем, и он расскажет, каким был этот Дани. Все, что он захочет рассказать - о нем, о них: я выслушаю до самого последнего слова. Или - если ему не захочется разговаривать - мы будем молчать и смотреть на небо, время от времени поднося к губам бутылку. И это будет правильное прощание. Правильное, цивилизованное!.. Правильное. “Правильное прощание” - само это словосочетание казалось абсурдом, но я продолжал цепляться за него, вертя в голове так и эдак, упрямо проговаривая раз за разом. - Хенрик, - я положил руку ему на плечо и легонько потряс, - послушай, тебе необязательно!.. Хенрик!.. Но он меня не слышал. Он не слышал ничего вокруг. Его взгляд был прикован к лестнице. Когда носильщики остановились и слаженным движением опустили тело на землю, самый старший из них, выступающий первым, повернулся к нам и посмотрел в упор, ожидая какого-то сигнала. У меня гулко бухнуло сердце и конвульсивно сжалось горло: в этот момент стало очевидно, что, как бы я ни уговаривал, какие бы доводы ни приводил, Хенрик останется здесь, не сдвинется с места ни на сантиметр. Не глядя, я нашел его руку и крепко сжал. - Как он умер? - глухо спросил он. - Синьор Вернетти страдал опухолью головного мозга, - ответил адвокат. - К сожалению, все предпринятые им методы лечения не возымели результата. - … поэтому он приехал сюда. - Совершенно верно. Синьор Вернетти прибыл в Священный Город, чтобы закончить свое земное существование и совершить погребальный ритуал на этой шмашане. - Что это - шмашана? - спросил я. - Место, куда приносят умерших, - пояснил мистер Капур и почтительно поклонился. - Последним желанием синьора Вернетти было ваше участие в священной церемонии, мистер Холм. - Не понимаю, - Хенрик нахмурился, - я разговаривал с ним совсем недавно, около недели назад, и ни тогда, ни раньше он и словом не упомянул, что болен. Почему?.. Я бы прилетел в тот же день! - Никто не знает своего времени, мистер Холм. Немного помолчав, мистер Капур продолжил: - Синьор Вернетти страдал неизлечимым заболеванием - о чем, смею выразить предположение, и собирался сообщить вам при встрече. Синьор находился в сознании до самого конца, мог самостоятельно передвигаться, и его физическое состояние, учитывая обстоятельства, было вполне удовлетворительным. Это позволяет нам думать, что синьор рассчитывал провести в вашей компании еще какое-то время. - Но действительно, - осторожно начал я, - что если бы Хенрик не смог приехать?.. Не знаю, что-то случилось бы в самый последний момент? Что если бы... - Кто провожал бы его тогда? - перебил Хенрик. - Кто был бы с ним рядом? Адвокат мягко улыбнулся. - Это все равно были бы вы, мистер Холм. Синьор Вернетти осознавал риск внезапной кончины, и на этот счет нам были даны четкие указания: отложить кремацию до момента вашего оповещения и получения согласия на участие в ней. - Но как бы вы меня нашли? - Все тот же консульский учет. Кроме того, ваше имя относительно известно, и найти вас так или иначе не составило бы труда. - И когда... - Вчера днем синьор Вернетти был доставлен в больницу вследствие обширного кровоизлияния. Вскоре он впал в кому, а в час тридцать две пополуночи врачи констатировали смерть. Сегодня утром больница известила нас. Все расходы по необходимому оформлению были оплачены заранее, все формальности улажены. Теперь, мистер Холм… Хенрик не ответил, и мистер Капур повторил - на этот раз настойчивым, твердым голосом: - Мистер Холм, теперь вы должны дать согласие исполнить последнюю волю синьора Вернетти - или отказаться. В этом случае мы предоставляем свое содействие, эта услуга была также оплачена вперед. Прошу вас ответить, у нас не очень много времени. Я немного потеребил его руку, привлекая внимание. Это помогло: не отрывая взгляда от носилок, он, тем не менее, кивнул. - Мне нужно услышать, как вы произносите эти слова, мистер Холм. - Согласен. Я согласен, - разлепив сухие губы, проговорил Хенрик. - Таким образом, в присутствии свидетеля... Ваше полное имя, пожалуйста?.. - Тарьяй Сандвик Му. - В присутствии свидетеля мистера Тарьяй Сандвика Му, подтверждаю согласие. Благодарю вас, мистер Холм. Закончив с официальной частью, мистер Капур дал знак рабочим, и те подхватили носилки на плечи. Как только они сделали первый шаг в направлении реки, Хенрик двинулся тоже. Секунда - и его ладонь выскользнула из моих пальцев. Нет!.. Ну уж нет. Я заторопился и снова схватил его руку, и, как и в самом начале нашего пути, он снова повел меня, только теперь, как ни фантасмагорично это звучало, навстречу смерти. Делая шаг за шагом, мы наконец остановились на мокром прибрежном песке. Под бесконечный напев мантры носилки опустили в воду - черно-красную в зареве огня, со взвесью сажи, словно тоже сожженную. Намокшее покрывало плотно облепило тело, обозначило его контуры, придало ситуации реальности: теперь это был не просто кокон, не замотанная в тряпки поклажа - нет. Теперь это был человек, у которого было имя и была жизнь, свои радости и страхи, находки и потери, успехи и разочарования. Человек, который был дорог кому-то, кто вдруг стал невообразимо дорог мне. И, странным образом, теперь я тоже чувствовал с ним связь, будто кто-то протянул между нами невидимую нить. Тем временем омовение закончилось. Легко покачиваясь на черной глади, вдаль поплыли блестки украшений и оторвавшиеся от носилок цветы. Проводив их глазами, я посмотрел на Хенрика. Он стоял, нахмурясь и добела прикусив нижнюю губу. - Как ты? Не отвечая, он двинулся вперед и прямо в кроссовках вошел в реку. Недолго думая, я последовал за ним. Холодная вода обожгла ноги и стала карабкаться вверх по джинсам. Повторяя мантру, старший носильщик подошел к голове и стал медленно разматывать мокрую ткань. Вслед за оранжевым покрывалом показалась блестящая накидка, а за ней и саван. Под ним черты лица просматривались еще более осязаемо: лоб, нос, глазные впадины… У меня непроизвольно перехватило дыхание. Он был красивым, этот Дани. Даже сейчас, с тонкими чертами истощенного болезнью лица, он выглядел поразительно эффектно: гладкая бледная кожа, высокий лоб, длинные темные ресницы, гордый, прямой нос и твердые, почти властного изгиба губы. Рак забрал себе его волосы, а смерть заострила скулы, но все равно: даже сейчас он был безусловно красив, а уж при жизни, должно быть!.. Я представил их рядом. Вместе они выглядели потрясающе, в этом не было... просто не могло быть никаких сомнений. Зачерпнув рукой воду, Хенрик аккуратно влил ее в слегка приоткрытый рот, а потом ласково погладил труп по щеке: - Scusami per tutto, amico... (Прости за все, дружище...). Anche per il ritardo. Mi dispiace molto… (И за то, что я опоздал. Мне так жаль...) Несколько долгих секунд он смотрел на белое, неподвижное лицо. Я уже хотел сделать пару шагов назад, чтобы дать ему больше пространства, больше приватности, как вдруг он поднял голову, встретился со мной взглядом и улыбнулся. Сначала только глазами, а потом и всем лицом, тепло и нежно, - улыбнулся!.. - Это Дани, - сказал он, снова переводя взгляд вниз, - а это Тарьяй. Я хотел, чтобы вы познакомились. И - как всегда - как каждый раз, когда он улыбался, мне сразу стало легче дышать, холодный узел в груди распустился сам собой, словно кто-то легко дернул за свободный кончик нити, и неминуемый страх от встречи с покойником сдулся, будто вчерашний воздушный шарик. Я присел рядом, сложил ладони лодочкой и тоже зачерпнул воды, а потом аккуратно вылил ее Дани в рот. - Спасибо, - сказал Хенрик. В его глазах блестели слезы, но лицо было спокойным и светлым, он по-прежнему улыбался. Вместо ответа я положил руку ему на плечо и сжал пальцы. Закончив ритуал омовения, старший носильщик подал знак остальным, те взялись за бамбуковые поручни и, легко подхватив тело, вынесли его на берег. Перед тем, как уложить на подготовленную стопку дров, Дани снова накрыли лицо и окончательно освободили от покрывал, оставив лишь саван. Затем носильщик жестом показал на толстые ветви, сложенные рядом. Хенрик кивнул и стал класть их на тело - сначала поперек, от шеи до колен, а потом вдоль. Со стороны это выглядело где-то даже умиротворяющим: будто на белом листе бумаги появлялись одна за другой графитовые линии, абстрактные и разрозненные поодиночке, но вместе образующие нечто, похожее на бамбуковые заросли или сосновый бор. Когда с этим было покончено, рабочие добавили дров, поместив их теперь по бокам на манер шалаша и сверху, почти полностью закрывая тело. Мистер Капур приблизился и встал рядом. - Синьор Вернетти благодарит вас, мистер Холм. Вы оказали ему большую милость. С этими словами, в любом другом месте прозвучавшими бы до нелепого театрально, абсурдно, но здесь, тем не менее, казавшимися вполне уместными, естественным образом связывающими воедино мир живых и мир мертвых, старший носильщик с поклоном передал Хенрику отрез белой ткани, оказавшийся свободным балахоном, надеваемым через голову. После этого, взяв в руки несколько длинных хворостин, связанных веревкой, они оба двинулись в сторону, где в углублении на земле плясали огненные языки. Я хотел было последовать за ними, однако адвокат мягко, но настойчиво, удержал меня за локоть. - Это священный огонь, сэр. Вот уже много тысячелетий он горит на берегах Ганги, и приближаться к нему могут только люди, наделенные этим правом. Как мистер Холм сейчас. Хворостины занялись быстро и, весело потрескивая, разгорелись. В сопровождении носильщика, показывающего путь жестами и повторяющего мантру, Хенрик обошел тело пять раз, а затем сунул факел вглубь шалаша. Сделал шаг назад и остался стоять, наблюдая, как пламя набирает силу. - Теперь, мистер Му, - прозвучало рядом, и мне даже не пришло в голову поинтересоваться, что именно адвокат имеет в виду. Я приблизился к Хенрику и взял его за руку. - Он хотел этого. Чтобы это был именно ты. - Ты думаешь? - спросил он, оттирая невольные слезы. - Я знаю, - твердо ответил я. - Я хотел бы того же. Он шмыгнул носом, шумно выдохнул и крепче сжал мою ладонь. Некоторое время затем мы стояли молча. Жара пока не было, огонь лизал сложенные поверх тела поленья медленно, еще почти лениво, только входя во вкус. Однако когда пламя разошлось и раскаленные волны стали обжигать лицо, мы покинули площадку и вернулись на то место, где наблюдали ритуал сначала. - Спасибо за помощь, - Хенрик подал мистеру Капуру руку, которую тот уважительно пожал. - Для меня большая честь познакомиться с вами, мистер Холм. Надеюсь снова видеть вас в ближайшее время на оглашении завещания. - Да, я… Не договорив, Хенрик вопросительно обернулся, и я торопливо закивал. - … мы будем. В руках адвоката появилась визитная карточка плотного, явно дорогого картона, на которой золотым по черному было вытеснено имя и изображение весов правосудия. - На оборотной стороне вы найдете мой адрес и телефон. Звоните в любое время. - Спасибо. - До свидания, мистер Холм. Мистер Му - всего доброго и до встречи. Пожимая мистеру Капуру руку, я заметил у него на рукаве маленькое белое пятнышко, чем-то похожее на перо с тонкими и гибкими бороздками. Впрочем, как раз в этом не было ничего удивительного: вокруг ходили коровы, собаки, обезьяны и разнообразная домашняя птица, так что подцепить перо на рукав не составляло никакого труда. Оставшись одни, мы сняли обувь, выжали и повесили носки на кусок торчащей проволоки в надежде, что и они, и кроссовки высохнут за следующие несколько часов если не до конца, то хотя бы достаточно, чтобы дойти до гостиницы. - Как ты себя чувствуешь? - спросил я затем. - Трудно сказать, - он слегка пожал плечами. - В целом, нормально, наверное. Я погладил его по спине, согревающе потер поясницу. - Хочешь воды? - Знаешь, однажды я убил собаку. - Ты?! - В Гватемале, - смотря на огонь, Хенрик кивнул. - Ехал после съемки, уже темнело, и на какой-то проселочной дороге она просто выскочила на дорогу. Тощая такая, ребра наружу. - Но это же… Это с каждым может случиться, особенно там, где много бездомных животных! Ничего удивительно, они же… вон, посмотри! - обличительным жестом я показал в направлении площадки крематория, где невозмутимо разгуливали коровы и козы. - Тут же просто зоопарк под открытым небом!.. - Она была еще жива, когда я нашел ее. Ударом ее отбросило далеко на обочину, но она все еще была жива. - Совсем ничего нельзя было сделать? - У нее был явно поврежден позвоночник. И задние лапы так, знаешь… вывернуты. Она все пыталась подняться, тыкалась мне в руки, лизала пальцы и скулила - пока еще совсем немного, но было понятно, что очень быстро шок пройдет, адреналин схлынет, и вот тогда начнется настоящая боль. - И ты... Ты остался с ней, пока она не умерла? - Я нашел большой камень, - помолчав, ответил он. - Тяжелый булыжник, он подходил превосходно. Потом взял из машинной аптечки лейкопластырь и заклеил ей глаза. “Ш-ш-ш, хорошая девочка… умница… не бойся...” А потом… Он сделал глубокий вдох, протяжно выдохнул. - Пара ударов, и все было кончено. - Тебе не за что себя винить, слышишь? - я перегнулся вперед, стараясь заглянуть ему в лицо. - Ты поступил правильно! - Я знаю, - Хенрик кивнул. - В тот момент я понял, что смерть - это далеко не всегда самое страшное. Есть вещи страшнее. - Страшнее смерти?.. Что может быть страшнее смерти?! Он перевел на меня глаза, и я встретился с его внимательным, глубоким взглядом. - Жизнь. Жизнь иногда страшнее смерти. - В смысле… Как это? - Раз люди кончают самоубийством, значит, есть что-то хуже, чем труп, болтающийся в петле или сидящий со вскрытыми запястьями в ванной. Значит, боль от жизни была гораздо сильнее. - Мне не по себе, когда ты так говоришь, - я покачал головой. - Пожалуйста, перестань. - И все же это правда. А между тем, именно смерти люди боятся больше всего. - А ты - разве ты не боишься? - Как все, - Хенрик пожал плечами. - Смерть - это проявление божественного, и, как всякое неподвластное человеческому разуму, нам страшно его принимать. В конце концов, мы всего лишь люди, и страх - это одна из определяющих сил нашего существования. Если подумать, то всем, что есть в нашей жизни, мы обязаны страху. Абсолютно всем. И более всего - страху смерти. - Не понимаю, - я нахмурился. - Мы боимся опоздать на встречу, не достичь успеха, разбить сердце, потерять телефон… Обжечься, промочить ноги, заболеть, попасть к плохому парикмахеру, растолстеть - всего. Именно поэтому выходим из дома загодя, стараемся получать хорошие оценки в школе, с настороженностью относимся к новым людям, ставим GPS-трекеры. Дуем на горячее, надеваем резиновые сапоги, когда идет дождь, едим здоровую пищу и прочее. Так или иначе верим в карму и боимся ее испортить - поэтому стараемся вести себя хорошо. - И как сюда вписывается страх смерти? Хенрик улыбнулся. - Представь, что твоя жизнь бесконечна. Представил? - Да, - инстинктивно я обнял его сильнее. - Тогда скажи: разве что-то в ней стоит усилий? - Что ты имеешь в виду? - Если у тебя есть неограниченный запас времени, и все - буквально все - можно переделать заново, тогда… Стоит ли стараться? - Ну… - Стоит ли спешить узнавать что-то, знакомиться с кем-то, быть друзьями или даже любить? Зачем?.. Какой в этом смысл? Ведь у тебя всегда будет “потом”?.. Не зная, что ответить, я замолчал. - И получается, - продолжил он, - что все, что мы делаем, все, чего добиваемся - все это только благодаря тому, что нам известно, как скоротечно время. Как быстро и неожиданно оно может закончиться. Страх смерти - это величайший дар, который могли преподнести нам боги, потому что именно благодаря ему мы живем. Живем, а не существуем. Благодаря ему добиваемся чего-то, любим, хотим быть рядом с любимым человеком - не завтра, не в следующем тысячелетии, а здесь и сейчас!.. Здесь, сейчас и каждый наш день - ведь он может стать последним. Жизнь и смерть идут рука об руку, и это не просто набор слов, не набившая оскомину расхожая фраза. Это правда. Одно невозможно без другого. Это как… Индия. Все противоположно друг другу и, тем не менее, сплетено воедино, неразрывно связано. Как здесь. По-прежнему улыбаясь, он кивнул подбородком на берег, где совсем неподалеку от костров мальчишки играли с маленьким козленком. Козленок смешно мекал и бодался еще непробившимися рожками, мальчишки смеялись, сверкая ровными, белыми зубами на чумазых, радостных рожицах. - Расскажи мне о нем, - неожиданно для себя самого попросил я. - О Дани? - Угу. - Дани, - машинально глянув на “тот” костер, Хенрик перенес корпус вперед и оперся локтями о колени, - Дани был… Он подумал, подбирая слова, а потом сказал: - Дани был - Дани. Мой самый лучший друг. Мой брат, моя семья. И я любил его - как только одному человеку можно любить другого. На секунду меня кольнуло разочарование, словно ухо резанул ржавый скрип несмазанных дверных петель. Каким-то образом Хенрик это почувствовал - помотал головой и протянул мне руку, которую я тут же схватил вмиг вспотевшими пальцами: - Это было давно. Очень давно, в прошлой жизни. Но это было, и я никогда бы этого не изменил. Понимаешь? Стараясь не отводить взгляда, я кивнул. Он кивнул в ответ, словно ставя невидимую точку, и продолжил: - Дани был умным, вечно неугомонным... сложным. Довольно вспыльчивым и острым на язык, - он усмехнулся какому-то воспоминанию, - но при этом добрым. Если бы не Миммо… Впрочем, неважно: как и что могло бы быть. Ничего уже не изменишь. Суть в том, что, хотя мы расстались не на самой лучшей ноте, это не главное. Совершенно не главное. А главное в том, что... Покусав нижнюю губу, Хенрик снова глянул на костер. - Я только надеюсь, что его кто-то любил. Каждый человек надеется на это: что однажды кто-нибудь его полюбит. Каждому человеку это нужно. - Я люблю тебя, - сказал я. Он посмотрел на меня своими невероятными синими глазами и улыбнулся. - Знаешь, некоторые люди перестают верить, что к ним может прийти счастье. Они думают, что быть несчастными - это их единственный удел. И я был готов к ним присоединиться, готов смириться с тем, что мой удел - это случайный секс и кровь на полу ванной, потому что никто в здравом уме не захочет со мной связываться… Я буквально бросился к нему - хотя и сидел на расстоянии пары сантиметров, все равно: обхватил его руками и вжал в себя. Он обнял меня в ответ и наклонился к уху: - А потом произошло странное. Очень странное событие, которое изменило все в один момент. Знаешь, что это было? - Что? - в глазах мгновенно запекло, и я стиснул руки так, что, казалось, еще чуть-чуть - и у него треснут ребра. - Что это было? Понижая голос до шепота, он ответил: - Мой штатив потерялся при пересылке. Веришь или нет, но такого раньше никогда не случалось. Слезы душили, но, сам того не ожидая, я вдруг фыркнул и засмеялся. И тут же услышал, как он смеется тоже. - Спасибо, что ты был сегодня со мной, - сказал он. - Тебе не за что меня благодарить. - И все же. - За все деньги мира я не хотел бы оказаться в другом месте, - пробормотал я. - Знаешь... Есть такая фраза: “Для каждого твоего шага в землю уже впечатан след”*. Мне всегда нравилось, как она звучит, но, по правде говоря, я никогда особенно в это не верил: в какую-то предначертанность или судьбу. Человек сам создает свою судьбу - так мне всегда казалось. Но теперь... Вытерев ладонью щеки и под носом, я поднял на него взгляд. - Теперь?.. Хенрик ласково погладил меня по лицу. - Я люблю тебя тоже, - сказал он. Вся кровь, что была в моем теле, мгновенно бросилась в голову, оглушила и затопила, я буквально задохнулся от этого испепеляющего и одновременно такого долгожданного жара. - Мне кажется, я люблю тебя уже давно, - продолжил он, неотрывно глядя мне в глаза, ласково водя подушечкой большого пальца по скуле. - Уже очень давно, много лет. Я просто ждал, пока ты появишься. Спасибо тебе за это - за то, что ты появился. Я потянулся к нему, и он легко дотронулся до моих губ своими, поцеловал нежно и бережно, как-то тихо, не залезая в рот, не напирая, не вкладывая в этот поцелуй никакого намека на секс. Это был самый чистый, самый целомудренный поцелуй в моей жизни - поцелуй, в котором и была теперь вся моя жизнь, и там и тогда, среди погребальных костров, я не променял бы его ни на какой другой. Потом мы сидели, обнявшись, все на той же бетонной плите, и молча смотрели на пламя, в котором горело его прошлое. Через некоторое время - прошел ли час или два, или все три, по правде говоря, это не имело никакого значения, - тот же самый служитель подошел к нам, поклонился и безмолвно протянул длинную палку. Собираясь с силами, Хенрик сделал глубокий вдох, длинно выдохнул и встал. Когда, натянув все еще мокрые кроссовки, он шел к костру, в памяти вдруг встал эпизод моего самого первого знакомства с Индией. “Цель пребывания?” Чиновник пограничного управления ждал ответа, а я пялился на его усы, не в силах оторвать взгляда, и понятия не имел, что сказать. Два дня - и ответ на этот вопрос больше не представлял для меня никакой сложности, теперь я знал его четко. Вся моя прежняя жизнь представляла собой череду запланированных, структурированных занятий, управляемую целесообразностью и логикой. Окружающая реальность в ее многообразии и хаотичности интересовала меня мало, в ней я с маниакальным упорством раз за разом выискивал одно и то же: привычные, удобные буквы “Q” и “J”, не обращая внимания на все остальное. Вся моя жизнь была тем самым скучным занятием, которое не приносит удовольствия, но зато позволяет зарабатывать дополнительное время. Я заработал его много. И, сам того не осознавая, вышел на трап самолета в аэропорту Нью-Дели с одной-единственной целью: обналичить чек. Использовать эти минуты, часы и дни, чтобы встретить его и полюбить. Услышать его голос и увидеть шрамы. Держать его за руку и наблюдать, как он ест. Стирать пальцем краску с его лица. Целовать плечи. Подавать полотенце. Последовать за ним в этот город, этот странный перекресток между жизнью и смертью, и быть рядом в момент, когда он подожжет костер с телом человека, которого когда-то любил. Вот цель моего пребывания в Индии, сэр. Отметьте это, пожалуйста, в миграционной карте. Перед тем, как поправить тело под грудой раскаленных поленьев, Хенрик обернулся. Его лицо, несмотря на пылающий жар, было именно таким, каким я увидел его впервые: светлым. “Я люблю тебя”, - прошептал я одними губами. Он снова улыбнулся - улыбкой, которую я отныне и навсегда присвоил себе, определил как мою-его улыбку, - и уже открыл рот, чтобы ответить, как вдруг из основания костра выскочила и покатилась по земле горящая головешка. Несколько больших поленьев, сложенных домиком, потеряли опору, накренились и рухнули, поднимая вокруг брызги искр. Одна из них, самая яркая и яростная, попала на край его белого одеяния. Пламя мгновенно зашипело и вцепилось в подол уверенной, твердой хваткой. Хенрик машинально отпрянул, одновременно пытаясь сбить ладонью быстрые огненные языки, и, не глядя, попятился. Будто по воле злого рока под ноги ему попала все та же тлеющая головешка, он неудачно наступил на нее, и она тут же поехала в сторону. Он потерял равновесие, покачнулся и в следующее мгновение рухнул в огонь.