Венок из клевера
19 сентября 2020 г., 20:25
Дазай наклонился вперед и ударил ладонью по столу. В пабе было шумно, но хлопок заставил щуплого юношу-эльфа вздрогнуть. Льдистые глаза задрожали, и он прикусил тонкую губу, глядя на незваного собеседника. Дазай улыбался, однако ничего доброго в этой очаровательной улыбке не было, и это оказывало нужный эффект — эльфа пробирало до костей от неприятного предчувствия. Много кого он успел повидать со своей работой, многих удавалось обвести вокруг пальца, а в этот раз ему попался слишком хитрый и в какой-то степени страшный человек! Эльф подозревал, что что-то с ним не так. Они сидели в самом дальнем углу, и вряд ли кто-нибудь станет обращать на них внимание. К сожалению.
— Я уже договорился о продаже с одним господином, — пролепетал юноша, сжимаясь.
Он повторял это не в первый раз и не первый раз получал в ответ настойчивое:
— Еще раз: сколько ты хочешь?
— Вряд ли вы сможете предложить мне больше.
Юноша отвел взгляд, а Дазай странно усмехнулся. Вот как. Ребенок даже и не подозревает, какую важную вещь смог урвать, заботясь лишь о выгодной сделке! А воспользуйся он ею сам, мог бы начать такую жизнь, что до самой смерти не будет знать нужды. Дазая же деньги не интересовали, он преследовал иные цели, поэтому мог предложить взамен любую сумму. Ну или не совсем…
— Тогда давай поступим так: я даю тебе столько золота, сколько дал бы тот господин, а бонусом сохраняю твою жизнь. Для тебя это выгодно.
По всей видимости юноша-эльф уже наслушался столько угроз, что перестал их бояться и открыто демонстрировал это.
— Вы не сможете забрать мою жизнь, — тихо ответил юноша, и в его глазах загорелся хитрый блеск. — Иначе подвергнетесь суду и сами ее лишитесь. Не вижу смысла продолжать разговор, если вы не можете заплатить больше.
Внезапно юноша дрогнул всем телом и замер — колена коснулось холодное лезвие, с легким нажимом скользнуло вверх по бедру, пока не наткнулось на край шорт. Кожа покрылась мурашками от холода и от вернувшегося страха. Все же рано он расхрабрел. Собеседника ответные угрозы не брали, как это бывало с другими.
— Ты и впрямь думаешь, что я боюсь вашего суда? — голос Дазая стал мягким, тягучим и тихим, как будто и речи не было об угрозах. — Я просто аккуратненько выверну наизнанку твое тельце и заберу то, что мне необходимо.
Он хотел добавить что-то еще, любуясь побледневшим от страха лицом юноши, но их наглым образом прервали — высокий человек в черных одеждах нарисовался рядом со столиком. Дазай разглядел под его капюшоном только тонкие черты лица, ибо глаза скрывала тень и не давала как следует понять, кто перед ними. Он и тут не растерялся и одарил незнакомца той же очаровательной улыбкой, которой улыбался и юноше-эльфу пару минут назад.
— У вас какие-то проблемы?
Судя по голосу человек был еще юн, но настроен предельно серьезно. Дазай тут же вскинул обе руки, демонстрируя, что у него ничего нет.
— Нет. Совершенно никаких проблем.
Юноша-эльф еще больше сжался и робко взглянул на незнакомца, мысленно моля о помощи, но сказать что-либо вслух не решался. К его счастью, высокий человек заметил это и решил выручить.
— Тогда не могли бы вы оставить моего друга в покое? — он протянул руку, предлагая юноше встать.
Дазай так просто сдаваться не собирался и обнял эльфа за плечи. Тот все еще неподвижно сидел, но задрожал от чужих объятий. Он не мог решиться действовать, чувствуя, что вторая рука Дазая снова подставила лезвие, скрытое от глаз незнакомца. Если пошевелиться, на бледной коже тут же проступят капли крови.
— Как же так! Мы только что с ним познакомились и собирались неплохо провести ночь вместе. Верно?
— Н-ну… мы…
Незнакомец явно нахмурился — его губы сжались плотнее от раздражения, и Дазай не удержался от ответной ухмылки, покрепче прижимая эльфа к себе.
— Прошу прощения, мой друг не может держать себя в руках, — не растерялся человек и снова протянул руку.
На этот раз юноша набрался смелости, схватился за нее и оказался вырванным из плена Дазая, вздыхая с облегчением, но все еще не решаясь уходить. Он надеялся, что незнакомец сам поскорее выведет его отсюда и можно будет сбежать. Некоторые не слишком пьяные посетители обратили внимание на эту троицу, и Дазай начал понимать, что ему придется признать свое поражение, пока не поднялся шум. Если появятся другие эльфы, то проблемы точно возникнут. Дазай раздосадованно вздохнул и отвернулся. Даже смотреть не хотелось на то, как его добыча уходит прямо из-под носа вместе с чересчур сердобольным проходимцем. Теперь и сидеть здесь не было никакого смысла. Бросив на стол плату за выпивку, Дазай накинул на плечи свою мантию и пошел прочь из паба.
На улице уже давно было темно, но не холодно. Прекрасная погода для начала лета. Только в городе оценить это в полной мере не получалось — сейчас бы на лесную поляну, сесть у костра и прижаться к чьему-нибудь теплому боку… С этими мыслями Дазай направился вниз по улице, резво отстукивая каблуками по брусчатке.
***
В узком грязном переулке Достоевский снял с головы капюшон и прислонился спиной к холодной стене. Наконец-то он оказался один, подальше от шумного паба — такие места ему никогда не нравились из-за многолюдности и отвратительного запаха дешевой выпивки. В переулок попадало мало света, но его острого зрения хватало, чтобы изучить содержимое карты. Это именно то, что нужно было добыть, оставалось лишь дождаться Дазая. Когда он услышал знакомый стук каблуков, скрутил карту и спрятал за пазуху. Скоро к нему наконец-то подошли. — Ты достал ее? — Да, — Достоевский коротко кивнул, получая в лоб одобрительный поцелуй, но даже не улыбнулся. — Что это было? — Ты о чем? Дазай пошел по дороге, и Достоевский последовал за ним, снова раздражаясь. Только внешне он этого никак старался не показывать, чтобы не подначивать своего любовника. — Что за «неплохо провести ночь вместе»? Я ценю твои актерские навыки, ты прекрасно отыгрываешь разбойника, но это… Дазай негромко рассмеялся, и сердце Достоевского немного смягчилось. Давно уже можно было привыкнуть к неугомонной натуре Дазая, который может моментально переключаться, подстраиваясь под ситуацию. Со временем разве что получилось научиться отличать наигранность от искренности. Но пусть веселится. Главное, что карту они заполучили — и даже ни гроша не заплатили за нее, что самое главное. — У тебя тоже талант, — не отставал Дазай, — я бы даже поверил, что ты герой-защитник, спасающий из передряг глупеньких эльфов. — Я терпеть не могу эльфов. Мрачный тон снова повеселил Дазая, но на это уже не было никакого смысла реагировать. Сам Достоевский с самого детства изучал темную магию, и в нем не было ни капли сострадания к незнакомцам, а тем более помогать кому-то он бы не стал, не имея личных целей. — Будь я эльфом, тебе бы не повезло, — Дазай весело хихикнул, но сменил тему: — Когда отправимся в путь? — Завтра утром. Не хочу ехать в ночь. Они подошли к повозке, запряженной черной лошадью, и Дазай запрыгнул на нее, а Достоевский величественно устроился рядом, беря поводья. Они двинулись с места сразу же и направились за городскую черту. Постепенно по пути перестали попадаться фонари и округа погрузилась во тьму. Тогда Достоевский легко взмахнул пальцем — тут же зажегся маленький огонек в стеклянном фонарике, что висел на длинном шесте. Мягкий желтый свет озарил только их обоих, и Дазай сонливо прижался к боку Достоевского. До постоялого двора, где они остановились, было около получаса езды. Достоевский понимал, что его спутник скорее всего заснет по пути. Он мягко погладил волнистые волосы, негласно давая понять, что если Дазай устал, то может сейчас отдохнуть. Так и получилось — вскоре Осаму тихо засопел на плече, а потом пришлось аккуратно его будить. Однако после короткого сна Дазай был не в духе, но и Достоевский не торопился с ним что-то обсуждать — он тоже устал и понимал, что нужно выспаться перед завтрашним. Они так быстро выбрали цель своего очередного путешествия, что не успели как следует все продумать, но пока что все шло более чем хорошо — у них уже была карта, оставалось прийти и решить, по какому маршруту следовать, а завтра рано утром двинуться в путь. Пока еще не было известно, сколько дней на это уйдет, хотя Дазай заранее активно убеждал, что справятся они быстро, а не верить ему было нельзя. Все-таки он обладал некоторыми способностями, которые помогали не раз. Проснулся Достоевский вовсе не от первых солнечных лучей или крика петухов — чужой разговор стал громче, чего говорившие даже не заметили. Он с небольшим трудом открыл глаза. В комнате был полумрак, хотя небо за окном уже начало медленно озаряться предрассветом, а сон по ощущениям длился около четырех часов. Достоевский медленно сел и взглянул на говоривших. — Ну вот! Ты его разбудил. — Ты бы еще громче это сказал, чтобы он окончательно проснулся, — прозвучал меланхоличный ответ. Достоевский заметил сверхъестественный блеск, на секунду мелькнувший в алых глазах Шибусавы, выражавший легкое недовольство поведением Дазая. Но все же оба виновато замолчали и продолжили только переглядываться. Очевидно, каждый из них уступал другому право начать первым оправдываться, но первым быть никому не хотелось, хотя Достоевский никогда не был колючим и ворчливым. Он скорее отличался сдержанностью и пассивностью в некоторых ситуациях. Накануне Дазай слишком устал, и они перенесли выбор маршрута на утро, но Достоевский не ожидал, что это будет решено сделать без него. — Тацухико предлагает идти до моста, — наконец пожаловался Дазай, но говорил он предельно серьезно, без намека на детское дурачество. — Но тогда мы потратим еще больше времени, и я не слишком хочу ночевать в лесу. — Но переходить реку вброд может быть опасно. Да, то место, которое ты показал, самое удачное для перехода, но течение слишком быстрое, а вода холодная. Мы потратим столько же времени, сколько потратили бы на путь до моста. — Тогда мы не успеем до заката даже до ближайшей деревни. Ночью в лесу небезопасно. Шибусава скрестил руки на груди и закрыл глаза, задумываясь, на что Дазай только слегка нахмурился. В отличие от своих спутников, он был более привередлив в выборе ночлега, поэтому дело было даже не в безопасности. Все осознавали это, но никак не комментровали, потому что понимали — Дазай не имеет привычки доставлять неудобство привередничеством. Если была возможность, они с удовольствием и без вопросов негласно ему уступали. Между ними снова была тишина, и Достоевский решил, что должен что-то на это ответить. Только после сна он еще не мог как следует соображать и оценивать ситуацию, поэтому ему потребовалось время на то, чтобы умыться и накинуть на себя теплую мантию. Все-таки для него раннее утро было еще холодным. — Ничего страшного, если мы потратим чуть больше времени, Осаму, — наконец сказал Достоевский, садясь за стол к ним, и тоже взглянул на разложенную карту. — Все равно здесь пути не меньше, чем двое суток. Если один раз переночуем в лесу, ничего страшного. Разве мы не сможем защитить себя? Потом можно будет остановиться в другой деревне, она дальше, но примерно к вечеру будем там. Раз Дазай оказался в меньшинстве, ему пришлось соглашаться, да и злиться он из-за этого не стал. Все же единоличником не был. Достоевский одобряюще улыбнулся ему и поцеловал в лоб, на что получил недовольные бормотания о том, что он, вообще-то, уже не ребенок. Но Достоевский прекрасно знал, что Дазай любит подобные жесты. Ночью в лесу было слегка прохладно, поэтому Достоевский начал было жалеть о том, что сам принял решение ночевать здесь. Но позже пригрелся рядом с Шибусавой, который сел поближе к нему и накрыл своим плащом, прижимая покрепче к себе. Из-за своей сущности он всегда был теплее, чем люди, и Достоевский чувствовал его внутренний огонь. Это было волшебно даже для их мира, и к этому хотелось быть ближе — словно это глубокая тайна, о которой известно лишь троим. Дазай был единственным из них, кому можно было доверить готовку, поэтому он в это время уже почти закончил с приготовлением ужина на небольшом огне. В местных лесах обитали дикие животные, как обычные, так и те, в чьих жилах текла кровь их сверхъестественных предков. Их могли привлечь тепло и свет, но Достоевский мастерски владел заклинаниями маскировки и мог скрыть их присутствие до самого утра. Благодаря этому их путешествия были безопасны. Страшнее лесных монстров были другие колдуны или недружелюбно настроенные жители глухих деревень. Однако оказываться в подобных местах Достоевскому доводилось часто, и он неплохо научился изображать из себя невинного и слабого странствующего юношу. Теперь времена были другими, но Достоевский все равно предпочитал оставаться тем, кто не вступает в открытые конфликты, оставляя все на своих спутников и выручая их своей магией. Те были не против помогать ему держать иллюзию беспомощности, это только играло на руку. Когда через пару дней они оказались близки к своей цели, солнце в небе уже приближалось к горизонту, но еще не успело скрыться за макушками высоких деревьев. Было даже немного жарко, особенно, на открытой поляне, покрытой лесными цветами. Достоевский невольно провел кончиками пальцев по вытянувшемуся розовеющему клеверу и тихо вздохнул, наслаждаясь приятным ароматом природы. Конечно, идти по узкой тропе было слегка затруднительно и долго — им пришлось спешиться и оставить повозку с лошадью в укромном месте. Они постепенно поднимались все выше, и впереди их ждала горная дорога, которая тоже не была рассчитана на какой-либо транспорт. В листве затерялся ветер и, пытаясь вырваться, запутался сначала в длинных бесцветных волосах Шибусавы, затем сорвал капюшон с Достоевского и наконец растрепал шевелюру Дазая. Последний на секунды остановился, взглянул в небо и завозился. А через несколько минут на голову Фёдора опустился пышный венок из кудрявого клевера. — Ты не устал? — Достоевский обернулся назад через плечо и увидел, что Дазай уже принялся за второй. — Это наоборот расслабляет. И… Фёдор, ты выглядишь очень мило. Дазай улыбнулся, щуря глаза на солнце, и уже не заметил, как Достоевский слегка смущенно отвернулся. К тому моменту, как они вышли на горную тропу, Осаму успел закончить еще с двумя венками, и никто из них не был против. Ничего, что потом придется помогать Шибусаве расчесываться. Достоевский первым шагнул в темную пещеру, освещая ее факелом. Буквально несколько минут назад они шли под летним солнцем, а сейчас оказались в холодном сыром месте, куда лучи света проникали лишь первые пару метров. Вскоре даже шум листвы стих, и все кругом окутала давящая тишина. Достоевский ощущал чужое присутствие, но все равно обернулся, чтобы взглянуть на своих спутников: ближе всех шел Шибусава, а завершал строй бодро шагающий Дазай. От их присутствия становилось спокойнее в разы. У Достоевского за спиной был богатый опыт по добыче магических артефактов, но в этот раз он не мог справиться без посторонней помощи — подал идею, и его спутники с радостью поддержали ее. — Ну? Тацухико, пока мы идем по темной жуткой пещере, самое время рассказать предысторию. Воодушевленный голос Дазая разбавил тишину, Достоевский мельком улыбнулся, внимательнее глядя под ноги и прислушиваясь. Ему тоже было интересно, пусть он и не произносил вслух. У юного дракона не было семьи. И не было никого, кто мог бы разделить с ним ложе у костра в ясную звездную ночь, кто мог бы скрасить унылые дождливые вечера и стать личным солнцем, вселяющим надежду и уверенность в завтрашнем дне. Он был одиночкой, как и все они, вымирающие существа, но отчаянно жаждал обрести кого-то в этой жизни. Однажды он встретил юную эльфийскую принцессу. Она очаровала его своей красотой и элегантностью, однако дракон знал, что стоит ему подойти к ней, как в его сердце тут же пустят тысячу стрел. Дазай слегка улыбнулся, Достоевскому даже не нужно было смотреть на него. Он наблюдал лишь за движениями губ Шибусавы и слушал с особым вниманием, находя начало этой истории смутно знакомым. Именно они с Дазаем и стали светом для одного такого дракона однажды, но окончание их истории никак не будет таким же, как и конец легенды о старом одиноком драконе. Обратившись прекрасным юношей, дракон спустился с гор и вышел к эльфийской принцессе. Красивая сказка должна была закончиться светлой любовью, которой не страшны предрассудки. Только сердце принцессы оказалось чернее ночи, и когда прекрасный юноша решил обнажить свои чувства, явить истинное обличье, надеясь на взаимность, она солгала ему. Поклявшись друг другу в любви, они бежали сквозь густые дикие леса к холодным горам и скрылись в пещере у подножья одной из них. Королевские охотники шли за ними по пятам — ужасный дракон, похитивший их принцессу, должен был умереть. В ее душе не было ни капли того теплого и нежного чувства, которое называют любовью, только горящие огнем глаза могли выдать неладное. Ходили легенды о великой силе, что таилась в сердцах драконов, и именно она вынуждала людей терять голову в желании заполучить ее. Принцесса не стала чудесным исключением. Дракон был слишком чист и наивен — он предложил ей свое сердце, когда они оказались в западне. Вырвал прямо из груди и вложил в изящные девичьи руки, которые стали орудием его убийства. На губах принцессы заиграла улыбка, но не успело раздаться ни единого звука из ее уст, как драконье сердце обратилось в непробиваемый кристалл и обожгло нежные ладони. Ведь любовь принцессы была ложью. Боль от предательства стала сильнее, чем от разодранной груди, и дракон, умирая, не испытывал ничего, кроме сожаления. Его сердце закрылось. И больше никто так и не смог достучаться до него. Достоевский переглянулся с Дазаем, и оба устремили взгляд на своего спутника, ожидая получить ответы на их вопросы. — Драконье сердце может исполнить одно любое желание, — спокойно произнес Шибусава, неслышно ступая по каменистой почве. — Это и есть его скрытая сила, но теперь добраться до нее через кристальную защиту сможет только дракон. — И что ты хочешь загадать? — поинтересовался Дазай. Шибусава промолчал, но Достоевский догадывался. Им пришлось пройти далеко в пещеру, петляя по узким проходам — если бы не чутье Шибусавы, они бы наверняка заблудились, и их жизнь закончилась бы прямо здесь, как и жизни других путников, которые пытались отыскать местное сокровище. Чем дальше, тем тяжелее становилось дышать, а запах сырости становился невозможным — иногда слышались слабые остатки от разлагающихся где-то во тьме человеческих тел. Стало легче, когда они вышли на пространство, заканчивающееся тупиком. На потолке даже виднелась узкая щель, через которую внутрь проникал не только влажный вечерний воздух, но и тонкая полоска света. Именно там, в самой глубине, скрытое магической печатью, хранилось долгие столетия очерствевшее драконье сердце.***
Шибусава остался один, устроившись на краю горного обрыва. Ему открывался вид на бесконечный зеленый лес внизу, скалистые горы и широкую реку с чистейшей водой, прохлада и свежесть от которой доносилась даже до сюда. Солнце уже почти село. Красные лучи впитывались в белоснежные растрепанные волосы, создавая иллюзию запутавшихся в них огоньков. Шибусава вздохнул и слегка сжал пальцами гладкий прохладный кристалл, и по нему медленно расползлись тонкие нити трещин. Благодаря острому слуху, он слышал редкое, слабое биение и чувствовал его кончиками пальцев. Именно так бьются сердца драконов. Они горят вечным огнем, способным погаснуть, лишь подарив себя кому-то другому. Шибусава замер и тихо выдохнул. Было волнительно, но вместе с тем руки била мелкая дрожь радости — совсем скоро он сможет освободиться. Бледных щек коснулось тепло, как только кристалл рассыпался мелким дождем осколков, унесенных ветром над долиной. Шибусава закрыл глаза, и лишь один ветер был свидетелем озвученного шепотом желания. Красные огни напоминали тысячу маленьких звезд, сотворенных чудом прямо здесь, на Земле. Они были горячими, почти обжигающими, но окутывали Шибусаву с ног до головы, взметали в воздух длинные белоснежные волосы и одежды. И он чувствовал, как они впитывают в себя его некогда внутренний свет, что сейчас исходил от поверхности кожи, стекал с белых ресниц, бровей и волос. Становилось холодно. А еще легко. Он отпустил часть души, навсегда утратил свою истинную сущность, оставив весь драконий род в легендах. Тацухико был последним. Теперь он всего лишь человек и на мир смотрел ясными, почти бесцветными голубыми глазами, чувствуя только безграничное счастье. Иметь возможность прожить эту жизнь с теми, кто был его светом, и умереть в их объятиях обычной человеческой смертью, — все, о чем он мечтал.***
Костер с большой скоростью разгорелся и быстро одарил своим теплом все, что находилось вокруг. Достоевский уютно устроился в повозке на подстилке из соломы и сонно наблюдал за тем, как Дазай исполняет мелодию старинной баллады на виоле. У него превосходно получалось — Осаму вообще обладал прекрасным слухом и ловкими пальцами, любил музыку настолько, что и сам обучился игре. Его глаза были закрыты, а лицо озарял мягкий свет от огня, золотил каштановые, слегка кудрявые волосы, в которые так и хотелось запустить пальцы. Дазай выглядел невероятно уютно, умиротворенно и тепло. Он совсем тихо напевал слова — о прекрасной эльфийской принцессе, что разбила драконье сердце. И мелодичный голос вызывал трепет в душе Достоевского. Слишком уж он любил пение Дазая, когда тот делал это серьезно, не паясничал. Его натура была на самом деле поразительно тонкой и романтичной, о чем знали только двое. Шибусава же исполнял незамысловатый, кружащий голову танец, попадая шагами и изящными движениями бледных тонких рук в такт плавной мелодии. Он вышагивал только ему известный и понятный путь вокруг костра — переставлял ловко ноги и даже не путался в длинных белых одеждах, что развевались от легкого ветерка, создаваемого при движении. Белоснежные волосы взмывали в воздух и рассыпались золотыми, на фоне огня, нитями, путались, но казались почти невесомыми. Тацухико весь излучал собой свет в этой темной ночи, хотя был человеком до кончиков этих чудесных волос. Он вырисовывал на звездном небе непонятные знаки, словно пытался провести своими острыми черными ноготками линии созвездий. Это было настолько красиво и сказочно, что оторвать от него взгляд было невозможно. Вдруг музыка стихла, и Достоевский увидел: Шибусава легким движением приглашает на танец Дазая. Того даже упрашивать не приходится — танцевать он любит, откладывает в сторону инструмент и встает на ноги. Осаму тут же притягивает к себе Тацухико за талию, и тот в его руках кажется совсем невесомым, будто дух. Он отдался в этом деле Осаму, как и хотел, прижимаясь к нему всем телом, но не мешая переставлять ноги. Они кружили в темпе стихшей мелодии, но Достоевскому казалось, что он до сих пор слышит ее. Теперь по округе разносилось пение ночных птиц и треск дерева в костре. — Надеюсь, ты не против, что мы без аккомпанемента? — шепотом поинтересовался Шибусава. — Не против, — негромко отозвался Дазай, вдыхая запах дыма, осевший на длинных волосах, — Фёдор слишком устал, чтобы заменить меня. Достоевскому было в удовольствие просто наблюдать за ними, и он упустил тот момент, когда Дазай махнул рукой над костром, бросая в него белый порошок. Рыжие языки пламени постепенно приняли приятный малиновый цвет. Теперь всполохами в небо взмывали розоватые искры, напоминая ворох магического блеска и оседая на все вокруг дождем. Иногда огонечки попадали на танцующих, но тут же гасли и не оставляли после себя ни следа. Две фигуры, кружащие в свете малинового костра, выглядели нереально. Магия не была для Достоевского чем-то необычным — сейчас только танцующие были центром его восхищения. Они элегантные и тихие, как сошедшие со страниц старинных рукописей или вышедшие из древних баллад вроде той, что исполнял Дазай, но с иным концом — дракон и очаровательный юноша, который будет беречь его до последнего вздоха. Магический огонь, в отличие от обычного, хоть и был зачаровывающим, но не приносил бывалого тепла, поэтому Достоевский вскоре начал замерзать. Не успел он ничего сделать, как Дазай забрался к нему и укрыл теплым шерстяным одеялом. Теперь не хотелось, чтобы он уходил. Говорить об этом тоже было не обязательно, потому что тот и не собирался его оставлять. Скоро появился Шибусава и устроил голову Достоевского на своих коленях. С рассветом для них начнется новая жизнь.
