Мед из клевера
9 декабря 2020 г., 22:07
— Ты что-нибудь знаешь о драконах? — О драконах? Они коварные существа, принимающие облик людей, чтобы затеряться между ними и незаметно склонять к неблагочестивым поступкам. Они алчные, ненасытные и опасные. Но их род уже почти вымер. — Значит, они подобны нам.
Фёдор Достоевский, ученик своего отца, одного небезызвестного темного мага, как только вышел из-под учительского крыла, занялся поиском магических артефактов. Он преследовал лишь исследовательский интерес, хотя и не отказывал себе в удовольствии испробовать находки на живых людях. Ему было не жаль. Кто он, а кто они? И рядом не стоят, а Достоевский от рождения наделен особым талантом к колдовству, который приятно почесывал его самолюбие. Ведь немногие могли подчинить себе магию, хотя в их мире существовало множество удивительных вещей. Когда Фёдор был ребенком, в его глазах горело огнем детское любопытство к окружающему миру и возможностям, которые перед ним открывались. Что он может сделать для себя? Или для мира, который он так любил? Под высоким потолком пустого древнего замка завывал ветер. Старые каменные стены поросли мхом, а в некоторых местах по ним тянулся цепкий пышный плющ, и это придавало месту ту самую атмосферу забытой старины. Фёдор думал, что такое бывает лишь в сказках о древних великих королях и королевах. Но теперь, когда он смотрел на полуразрушенные статуи богов-охранников у входа в тронный зал, его сердце замирало от восторга. Можно своими руками прикоснуться к истории, которую из-за предрассудков захоронили глубоко во времени. Магия умирает. В этом месте Фёдор почувствовал себя своим — вот они, осыпающиеся мозаики, изображающие великих королевских магов, которые творили своими руками чудеса. Раньше их было намного больше. Они собирались в целые школы, о которых теперь можно лишь мечтать, и люди из глухих деревень их уважали, а не принимали за ведьм, как это зачастую происходит сейчас. Те времена были совсем другими, но Фёдор знал о них лишь по рассказам отца и из старых книг, но все равно тосковал по ним. Фёдор был одним из них. Ему в глубине души было до боли тоскливо от того, что такие как он через сотни лет совсем пропадут из этого мира. Превратиться в сказку — вот, что ему уготовленно. Где-то в стенах этого полуразрушенного замка хранился Олений глаз — аметистового цвета камень, данный древнему магу духом леса в знак благодарности за защиту от чужеземных вторженцев. Этот камень давал силу управлять природой, и им Фёдор был заинтересован. Он слышал о нем от своего учителя и, когда шел сюда, не знал, хранится ли артефакт здесь до сих пор. Кругом не было признаков человеческого пребывания, поэтому это вселяло какую-никакую надежду, однако это и было удивительно — неужели никто за столько лет так и не разграбил это место?.. В тронном зале в огромных чашах для огня свили гнезда черные грифы. Один из них поднял голову и устремил на незнакомца заинтересованный взгляд, обрамленный черным пухом. Второй сразу соскочил с дерева, проросшего рядом с едва уцелевшей колонной, и спланировал на пол, издав неприятный крик. Фёдор снова поднял взгляд к потолку, на облупившуюся мозаику, и коротко выдохнул — по остаткам можно было понять, что когда-то там было изображено ночное небо и восемь лунных фаз. Сделав еще несколько шагов, Фёдор наступил на что-то хрупкое, тут же расколовшееся под весом тяжелого сапога. Среди старой листвы, веток, каменной крошки, остатков упавшей мозаики и прочего мусора он разглядел белеющую кость. Черный гриф снова неприятно гаркнул, тяжело поднялся в воздух и скрылся в провале потолка где-то сбоку. Кто-то явно делил остатки незваных гостей с птицами, а те в порыве растаскивали скелеты по своим уютным гнездам. Фёдор выругался себе под нос. Он замер на месте. Значит, это место кем-то охранялось, и нельзя было расслабляться. Не время терять голову от захватывающих видов. Пока местный охранник не появился, нужно было как можно скорее отыскать Олений глаз и уходить. Однако не успел Фёдор сделать и шага, как услышал за своей спиной тихий фырк, а после тот, кто издал его, поднял голову. По ощущениям, этот кто-то был намного больше всех животных, которых Фёдор знал. Только если это не… Утробное рычание раздалось где-то высоко, а за ним послышался шорох крыльев. Драконы обладали удивительной для их размеров способностью к бесшумному передвижению, и это играло против их недругов. Тягаться с таким Фёдор еще не мог, поэтому, не оборачиваясь, бросился в узкий коридор, ведущий неизвестно куда. Главное, что животное туда не пролезет, а там можно будет сориентироваться. В замке наверняка есть подземные залы, и если бы Фёдор хотел что-то спрятать, он бы спрятал это что-то именно там. Быстро ступая по лестнице вниз, он прихватил со стены факел и за считанные секунды зажег его с помощью нехитрого заклинания. Темное узкое помещение озарилось светом, и разбирать путь стало легче. Где-то снаружи раздавалось утробное драконье рычание, оно было таким громким, что Фёдору становилось страшно. Но и сдаваться он не собирался. Здесь, в запутанных коридорах, тоже может таиться опасность, однако это уже не так страшило, как местный страж. Достоевский несся по темным узким коридорам, жмурясь от пыли и стараясь прикрывать лицо одной рукой. В этих подземельях было холодно и сыро, но ужасно душно, как внутри какого-то огромного зверя. И чем глубже Достоевский спускался, тем сильнее воздух давил на него, словно пытался удушить, лишить сознания и скормить огромному дракону, чей рев слышался либо где-то далеко, либо казался совсем близким — будто бы огромный монстр сейчас находится прямо за стеной. Или пыль начинала сыпаться с потолка от того, с какой силой давил на них снаружи дракон и пытался рыть каменную кладку под слоем многовековой грязи своими массивными когтями. Несколько раз Достоевский оказывался в помещениях, и чаще всего это были ряды кроходных темных камер — когда-то в них запирали узников, и их кровь настолько впиталась в скользкие замшелые камни, что по сей день чувствовался ее запах. Энергетика этого места, видевшего немало людских страданий, холодила жилы даже того, что практиковал темную магию. Фёдор бы и не подумал, что может испытать нечто подобное. Он не был трусом, но… оказаться запертым здесь, среди тысяч неупокоенных душ не только пленников, но и неудачливых странников и воинов, ему совсем не хотелось. Будь Достоевский в ином положении, мог бы даже воспользоваться этим, ведь столько силы можно получить, прими и обуздай он всю боль и ненависть, которой так и пылают все эти мертвецы. Достоевский наконец вошел в зал, который оказался самым большим из тех, где ему довелось побывать. Но он отличался не только этим: сводчатые арки были украшены фигурами различных животных и цветов, и выполнены они были из белого мрамора, который сейчас выглядел как новый. Однако пол из того же камня уже утратил всю свою красоту. Посередине столяло пять тяжелых саркофагов — крышка каждого из них была выполнена по форме людей, захороненных там. Они находились на небольшой возвышенности, где на полу, среди паутины и пыли можно было рассмотреть остатки подношений — цветов, животных и фруктов. Это все могло осыпаться прахом, если вздохнуть слишком сильно, останутся лишь золотые украшения, посуда, деньги и драгоценные камни. Фёдор, едва дыша, прислушался к своим ощущениям снова и уловил уже более сильную энергию. Она исходила от центрального захоронения. Однако стоило Фёдору подняться к нему и едва дотронуться до каменных очертаний женского лица, как позади раздался жуткий грохот, сопровождающийся разъяренным рычанием дракона. Если сначала Фёдор собирался обойтись минимальными разрушениями, то теперь понимал, что вскрывать саркофаг нужно быстро, а значит осторожно вряд ли получится. Дракон появился в зале, и тогда Фёдор наконец увидел его: белая чешуя на свету переливалась оттенками всех цветов, когда животное передвигалось, а бордовые когти царапали старый пол с неприятным уху скрежетом. Рогатая корона, украшающая голову, делала дракона отдаленно похожим на кобру, и длинный гибкий хвост завершал этот образ. Отдельное внимание Фёдор обратил на массивные крылья, которые волочились по полу, и расправить их полностью дракон не мог. Если бы не ситуация и не его опасно сузившиеся красные глаза, то можно было бы долго любоваться им. Фёдор выхватил Олений глаз из костлявых рук мертвеца и в мгновение ока обернулся к дракону, демонстрируя льющийся из-под пальцев розоватый свет. — У тебя больше нет того, что ты должен защищать! — жестко прокричал он. — Олений глаз принадлежит мне! Дракон, ослепленный магией, склонил голову к его ногам. Но не отступил, чтобы позволить уйти. Чешуйки отражали свет, и по мрачным стенам склепа плясали разноцветные зайчики, озаряя все пространство. Алые глаза, пристально смотревшие на Фёдора, вдруг сомкнулись. Дракон едва дышал и не шевелился. Настала долгая тишина. Олений глаз, покорно принимающий своего нового хозяина, медленно угасал, и его сила становилась осязаемой, вливалась в вены мага, становилась с ним единым целым. Легкое приятное тепло успокоило накалившиеся нервы Достоевского. Он понял, что все позади. Однако дракон все еще был здесь, у его ног, и не шевелился. В повисшей тишине склепа раздавалось мерное глубокое биение сердца — горячего, живого и удивительно спокойного. Оно выражало смирение со скорой смертью. Дракон ждал. Олений глаз принял нового хозяина, и все вмиг потеряло значение. Лишившись своего смысла, дракон сдался и был готов отдать свою жизнь. Разве есть у него альтернативный выбор? Ведь он — последний. Достоевский тихо выдохнул. У него внутри все трепещало от этих мыслей. В его руках находится не только легендарный камень, но и не менее легендарное существо. Однако… он не мог позволить себе лишить его жизни — они ведь оба те, кто обречен бесследно растрориться в истории. Фёдор опустился перед ним и положил прохладную ладонь на горячую морду дракона. — Благодаря силе природы, находящийся в моих руках, — прошептал он, — я пробуждаю твое второе воплощение, даруя новую жизнь. Его тихий шепот заполнил склеп вместе с мягким розоватым светом, и силуэт дракона постепенно растворился в нем. Фёдор затаил дыхание. Это было самое удивительное чудо, которое он мог себе представить, и творить его своими руками было волнительно. Даже сердце сорвалось на бешеный ритм, пока Фёдор не моргая смотрел перед собой. Дракон перед ним, склонив голову, постепенно терял свою массу, приобретая человеческие черты. И вскоре пальцы Фёдора касались уже не морды, а острого ровного носа. О другой сущности теперь напоминали лишь длинные белые волосы, спутавшиеся и спадающие прямо на грязный пол. Мужчина на вид казался хрупким и утонченным. Необычным. Он слегка сжал длинные пальцы, царапая черными когтями камень, и распахнул глаза. Зрачки тут же сузились из-за магического света, а красные радужки заблестели. Дракон выдохнул с удивлением и посмотрел на Фёдора. Тот осторожно убрал руку. Образ перед ним не развеялся ‐ обнаженный беловолосый мужчина не стал обратно огромным драконом. — Ты пойдешь со мной. В ответ ему лишь безмолвно кивнули.***
В первый день они спустились с холма в ближайшую деревню, где Достоевский купил для своего спутника одежду. Не самую дорогую и не самую надежную, но она и была лишь на первое время. Да и дракон, как оказалось, вообще не был прихотлив в выборе одежды. Но уже приближалась зима, а Достоевский направлялся на север, поэтому вернуться к этому вопросу еще предстояло. Дракон смотрел на все вокруг с недоверием. Изучал, как изменился людской мир с тех пор, как ему последний раз довелось явиться в него в образе человека. Это было настолько давно, что все события почти стерлись из памяти, и он был не в силах даже вспомнить, как правильно нужно общаться. Но дракон всегда держался рядом с Достоевским, признавая его своим новым хозяином. Только вот сам Достоевский воспринимал его как равного — как того, кто оказался с ним в одном положении. Теперь они были спутниками, партнерами, и им предстояло идти рука об руку до тех пор, пока их пути не разойдутся. Как и когда это произойдет, Достоевский не знал, но понимал, что это неизбежно. Он лишь дал ему второй шанс. Шанс снова найти свое место в этом мире и обрести смысл жизни. Возможно, это было не в его характере, но Достоевский слепо пошел на поводу у своих чувств и ощущения, что они как никто смогут понять друг друга. В конце концов дракон — все-таки не человек, а совершенно иное существо, возможно, способное на очень многое. Кто знает, кем он станет — спасителем для заблудших и потерянных душ или же примет облик самого страшного чудовища, сталкивающего эти души в черную бездну. На пятый день их пути дракон, уже привыкший к своему новому положению, доверил Достоевскому свое имя. Шибусава Тацухико — так его звали, и он был не против носить это имя и дальше после долгих лет жизни в роли безымянного стража. Теперь появился тот, кто будет произносить это имя. Достоевский был удивлен, но Шибусава оказался весьма интересным собеседником. Правда, как и все драконы, имел высокую самооценку и минимум стыда. Достоевскому даже нравилось это — гордость это существо не утратило, а значит и не позволит кому бы то ни было втаптывать себя в грязь. К тому же торгаш из Шибусавы был прекрасный — мог сбыть даже поддельные драгоценности дороже настоящих или получить самое лучшее практически даром. Он брал хитростью и никогда не был честен, однако Достоевский не торопился судить его за это. Сам-то темный маг. Но в жизни рядом с Шибусавой были и другие стороны… Однажды ночью, спустя месяцы после знакомства, когда они ехали вдоль горной реки вверх по склону, Достоевский впервые почувствовал, каким на самом деле Шибусава был… теплым. Осторожно, безмолвно спрашивая разрешение, он позволил себе прислониться к горячему боку. В этих местах уже было холодно, особенно после заката, и Достоевский смотрел, как в темноте растворяются облачка пара, что срывались с губ на выдохах. Даже плащ из первоклассной овечьей шерсти не сильно спасал положение. Особенно, когда порывы ветра стали приносить редкие, но крупные снежинки. Они оседали на ресницах и оставляли на щеках мокрые капли, от которых становилось еще холоднее. А вот Шибусаву все это, кажется, и вовсе не волновало. Он смотрел вперед, на дорогу, держа в руках поводья. Путь освещал неяркий огонек, зажженный в стеклянном фонарике, а по округе разносился лишь шум быстро бегущей реки и цокот копыт по каменной дороге. Шибусава скосил взгляд на мага, что прижимался к нему словно маленькая птичка, и легко улыбнулся. — Иди сюда, пока не заработал переохлаждение, — сказал он, распахивая свой белоснежный плащ с подкладкой из черного соболя. — Как глупо, — тихо выдохнул Достоевский и все-таки решил не отказываться от такого приглашения, снова прильнул к нему, но уже под согревающую сухую одежду. — Глупо то, что ты не относишься с должной серьезностью к выбору одежды, — спокойно ответил Шибусава. — Мы уже приближаемся к Вечному хребту, на носу зима, а ты все еще носишь осенние сапоги. Достоевский не ответил, лишь спрятал нос в верхних одеждах Шибусавы, пропахших костром и клеверным медом. Нотки цветочной сладости слышались совсем чуть-чуть, но почему-то особенно сильно отпечатывались в памяти. Они напоминали не о лете, а прочно ассоциировались с уютными осенними вечерами. Теперь же впереди ждала зима, и этот аромат медленно встречал ее вместе с Достоевским. И Шибусавой, который, как выяснилось, страстно любил клеверный мед. Странно было осознавать, что за такое недолгое время Достоевский успел привязаться к обществу спасенного дракона. Разве способен он был на подобные проявления своей человеческой натуры? Признаваться в этом себе Достоевский не торопился, как и допускать мысли о том, что это может привести к чему-то большему. Доверие между ними строилось на интуитивном уровне, но обоих это не волновало, ведь результат их устраивал. Северная столица оказалась потрясающей — Достоевский не мог себе даже представить, что выглядеть она будет настолько величественно. Им посчастливилось увидеть ее в вечерней синеве, когда во многочисленных домиках, раскиданных по склону Священной горы, загорелись тысячи теплых огоньков. Снег, что шел последние пару дней, покрыл шапками их красные крыши, устелил каменные дорожки и ветви редких елей. Ближе к вершине дома становились больше и богаче, но все внимание забирал замок с изящными высокими башнями и острыми крышами. Великое строение, вокруг которого рос огромный город, наполовину находилось в самой горе и наверняка имело множество сквозных проходов — некоторые дороги скрывались в высоких арках, и их конца было уже не видно, но в них тоже горели огни уличных фонарей. Подобных поселений не встречалось среди равнин, к которым привык Достоевский, поэтому вид заставил его юное горячее сердце замереть от восторга. Сколько еще в мире подобных мест, хранящих многовековую историю? Во многих ли до сих пор кипела жизнь? Люди, оберегающие свои родные края и передающие свои знания из поколения в поколение вызывали у Достоевского уважение. Они помнят. А пока они помнят — живут. В город Шибусава и Достоевский въехали, когда уже окончательно стемнело и опять пошел редкий снег. На них никто не обращал внимание, только местные дети в интересом заглядывались на белоснежные волосы Шибусавы, собранные в высокий хвост изящной черной заколкой с аметистовыми вставками. Достоевскому пришлось выбраться из-под его бока, чтобы лучше осмотреться. В этом городе преимущественно обитали северные эльфы, но встречались и люди, и полукровки. Все они жили в мире. Достоевский не слышал, чтобы местные были враждебны — их гору окружал Вечный хребет, служивший им крепостью, а дальше — еще севернее — простирались ледяные пустыни, уже не пригодные для жизни. Достоевский слышал, что здесь обитает прославленный маг, умеющий совладать с любой природной стихией. К нему он и собирался напроситься в ученики. Было волнительно — нужно показать себя с наилучшей стороны, чтобы заслужить уважение такого могущественного учителя и получить доступ к древним знаниям о природе. И ему удалось — он истратил все свои силы во время испытательного экзамена, но проверку прошел. За время путешествия к Северной столице Достоевский сумел овладеть Оленьим глазом и без труда использовать дарованную им магию, и именно это оказало ему немалую помощь. Но впереди его ждали не менее изнуряющие тренировки, которые Достоевский был обязан с достоинством пройти. Шибусава все это время находил подле него, укрывая холодными ночами в своих объятиях и окутывая летним запахом клевера, и у Достоевского не было никаких сомнений в том, что он справится, а к весне они вместе смогут покинуть этот холодный город и вернуться в края, по которым молчаливо скучали.
