Корзинка с клевером

      В день осеннего равноденствия в западных краях отмечался праздник конца лета, и в тех местах, где остановились Шибусава и Достоевский, по традиции устраивали ярмарку. Местные жители праздновали это событие три дня, и во второй из них обычно царило наибольшее оживление. Несмотря на небольшие размеры городка, он был богат, так как располагался совсем близко к торговому пути, и множество путников останавливались в нем для отдыха или торговли как раз в такое время. Из-за наплыва людей ярмарку разворачивали на самой окраине — места там было много, да и близость роскошных лесов радовала глаз. Все кругом уже приобрело золотисто-красный оттенок — осень здесь всегда проявляла себя рано, и это тоже восхищало людей. Словно именно здесь времена года и брали свое начало.       Идя между лотками с разнообразными товарами, Шибусава старался держаться ближе к Достоевскому. За все время их совместного путешествия он успел освоиться в непривычном мире людей, однако и не горел ярым желанием падать в него с головой. Ему достаточно и одного человека рядом. Достоевский же не был против этого и охотно шел навстречу в желании поддерживать довольно теплые отношения, чему Шибусава был искренне рад, пусть и не говорил об этом.       Небольшое столпотворение впереди вынудило их остановиться. Они зашли сюда лишь для того, чтобы пополнить запасы в дорогу и заодно мельком посмотреть на диковины, потому не подойти ближе было бы упущением. Шибусава шел чуть позади, когда они начали обходить других людей, и заметил, что на многих лицах мелькает удивление. Кто-то скептично о чем-то шептался, кто-то возмущенно говорил о шарлатанстве, а кто-то, более доверчивый, спорил об абсолютной честности. Чуть позже стало ясно, что объектом их внимания являлся молодой юноша. Он сидел за столом, покрытым красной скатертью, а перед ним стояло пять деревянных стаканов. Все они были перевернуты, и в первую очередь в голову приходила мысль об игре, в которой необходимо угадать, под каким спрятана монетка. Но только на деле все обстояло куда любопытнее, иначе бы собрать такую толпу не удалось.       — Желаешь испытать судьбу, юная красавица? — юноша склонил голову, лукаво глядя на деревенскую девушку, которая тут же залилась смущенным румянцем. — Для тебя я сделаю это бесплатно.       Она смотрела на него с сомнением, но когда стоящая рядом подруга легонько пихнула ее локтем, согласилась и подошла к столу. Юноша улыбнулся шире. Казалось, он получает удовольствие от происходящего, словно делает какую-то шалость, однако без какого-либо злого умысла. Шибусава не ощущал от него магической ауры — вообще ничего особенного, простой человек. Да и внешность его была обычной, но красивой — густые каштановые пряди торчали слегка небрежно, а в карих глазах будто отражался осенний свет, отчего они приобрели теплый медовый оттенок. Одет он был как селянин, но, очевидно, не был местным жителем. Тем не менее, в нем была природная харизма, умело отточенная хитрым умом, и устоять перед ней было крайне трудно.       — Правила уже понятны, но я повторю, — юноша ловко поднял три стакана, и под ними оказались драгоценные камни в форме толстых монеток, — все очень просто: тебе всего лишь нужно угадать, где лежит камень. От того, какой ты откроешь, будет зависеть, что я расскажу. Если откроешь пустой, ничего не потеряешь.       — Хорошо, — робко кивнула девушка, наблюдая, как камни снова скрываются под стаканчиками.       Юноша одобрительно улыбнулся и принялся быстро двигать стаканы, меняя их местами. Окружающие с интересом наблюдали за этим и перешептывались, а когда ловкие руки замерли, в нетерпении утихли. Девушка думала около минуты, никак не решаясь сделать выбор, а потом наконец осторожно указала пальцем на крайний стаканчик.       Под ним оказался камень насыщенно-зеленого цвета. Изумруд. Юноша взял его и повертел между своими тонкими пальцами, а после взглянул на девушку. Сначала он был задумчив, нагоняя интригу, но вскоре улыбнулся и сказал:       — Твоя семья бедна, но предстоящий брак станет ожидаемо выгодным. Однако я вижу, что тебе придется взять семейное дело в свои руки. Если приложишь усилия, забудешь о том, что такое бедность.       Толпа оживленно заговорила, услышав благое предсказание, но тут один мужчина высказал недоверие:       — Всем ясно, что такую красивую девчонку ожидает выгодный брак. Ты просто желаешь получить ее внимание!       — Тогда вот еще что: эта прекрасная особа знает, какого мужа для нее выбрали родители. В качестве подарка он преподнес для нее гранатовое ожерелье.       Девушка удивленно ахнула и тут же прикрыла рот рукой. Увидев такую реакцию, толпа заголосила вновь, и мужчина уже не осмелился выдвигать обвинений. Очевидно, что юноша-предсказатель все увидел правильно, а значит, и в его предсказания можно было верить. Конечно, если этот человек не выведал у кого-то эту информацию. Окружающие еще какое-то время громко обсуждали это и уже начали выстраиваться в очередь — из самых смелых, кто не боялся. Шибусава стоял довольно близко, однако не спешил присоединяться к желающим узнать будущее, хотя способности этого человека не могли не заинтересовать такого, как он.       Тем временем юноша принял несколько серебряных монет у мужчины средних лет. Тому удалось угадать, где находится золотистый топаз, и предсказатель пустился советовать ему обратиться к лекарю, легко указав на все слабые места его организма. Никто не торопил юношу, однако было видно, что люди сгорают от любопытства. Следующему человеку не повезло — стаканчик оказался пустым, поэтому между ними завязался спор. Юноша-предсказатель держался уверенно, ловко играя словами, так что зацепиться было крайне сложно.       Шибусава спокойно наблюдал за этим, пока случайно не поймал взгляд темно-янтарных в свете солнца глаз. От неожиданности внутри все содрогнулось, и он поспешно посмотрел в сторону. У него возникло неуютное ощущение, что этот одаренный юноша за секунду успел рассмотреть его истинную душу.       Всего через несколько минут людей заметно поубавилось, поэтому Достоевский аккуратно коснулся локтя Шибусавы, молчаливо говоря, что и им пора.       — Уважаемый господин, не хотите ли узнать свою жизнь лучше?       Голос с хитринкой заставил Шибусаву остановиться и взглянуть на предсказателя. Тот смотрел на него, игриво сощурив глаза, словно бросал вызов. Достоевский опустил руку и тоже остановился, но Шибусава ощутил исходящее от него легкое раздражение, за которым скорее всего скрывалась обеспокоенность. Учтивость, которую предсказатель не проявлял к остальным людям, сейчас казалась наигранной. Возможно, юноша увидел в них богачей, которые способны заплатить больше, а возможно действительно видел, кто они такие, и не решался откровенно проявлять свое отношение. При любом случае он не вызывал доверия.       — Весьма польщен вашим вниманием, — вежливо ответил Шибусава спокойным голосом, чуть улыбаясь.       Он подошел ближе к столу и положил несколько монет в качестве платы. Шибусава не мог отказаться, читая в чужих глазах вызов, и ему совсем не хотелось выглядит пугливым человеком. К тому же, в сердце заиграл интерес, действительно ли предсказатель сможет увидеть в нем больше, чем остальные люди.       — Тогда прошу.       Шибусава не переживал о том, что откроет пустой стаканчик, и интуиция его не подвела — ему попался яркий рубин, который до этого никому не выпадал. За время наблюдений стало ясно, за что отвечает каждый камень — тем, кому попадался изумруд, предсказатель толковал о благополучии в жизни, а те, кто угадывал топаз, получали наставления по здоровью. Шибусава смутно догадывался, о чем ему поведает рубин.       Юноша лишь мельком взглянул на камень и тут же приковал все внимание к Шибусаве. На секунду на его лице мелькнуло сомнение, но он быстро стер все лишние эмоции и заговорил:       — Вам повезло иметь лишь мертвых врагов за своей спиной. Сейчас ваша жизнь чиста от них. Вам мешают только собственные сомнения. Чем дальше в сердце вы будете прятать неразрешенные волнения, тем сильнее они будут мешать, — предсказатель улыбнулся чуть шире и добавил: — Не стоит бояться освободиться от одиночества.       Шибусава на секунду нахмурился, борясь с неясным волнением в груди, но тут же побоялся, что эти чувства будут видны и человеку напротив. Поэтому он расслабился и ответил:       — Каждый человек склонен таить душевные волнения. Неужели вам больше не о чем мне рассказать?       — Уверен, вам бы не хотелось, чтобы я раскрыл при всех ваши глубокие тайны. Вы ведь такой непростой… — предсказатель сделал многозначительную паузу, прежде чем договорить: — человек. Мы с вами еще встретимся, и тогда, возможно, я расскажу чуть больше.       Предсказатель подмигнул ему и быстро переключил внимание на подошедшую женщину. Уходя, Шибусава все еще чувствовал на себе его взгляд, и в душе росло смутное желание этой второй встречи, о которой тот сказал.       За то время, что Шибусава прожил среди людей, ему практически не встречались другие существа, владеющие магией. А повстречать настоящих магов, подобных Достоевскому, сейчас уже было практически невозможно. Предсказателей, которые умели использовать магические артефакты, было больше, но они обращались лишь к вещам и видели только образы будущего, а этот человек как будто смотрел прямо в душу, и от камней, что он использовал, не исходило никакой энергии. Возможно, они бы сгодились в качестве талисманов для привлечения денег, любви или здоровья, но для этого все равно было необходимо зарядить их.       — Как ты думаешь, кто этот человек? — Шибусава задал вопрос, прерывая молчание, лишь тогда, когда они вышли к окраине ярмарки, купив все необходимое.       — Он не владеет никакой магией, — спокойно произнес Достоевский, который только сейчас начал оттаивать. — И его камни тоже не несут в себе ничего особенного. Они нужны ему для красивого представления.       Шибусава опустил взгляд, когда они подошли к жилым домам. Достоевский подтвердил его догадки, только от этого ничего не встало на свои места.       — Полагаю, что он — всего лишь человек, чей дух одарен большей чувствительностью, чем у других. Вряд ли ему известно будущее, по крайней мере далекое, но видя чужие души и глядя на вещи глубже, он может о многом рассказать. Даже о том, о чем ты сам, возможно, не подозреваешь.       — Это… интересно.       — Не стоило тебе вестись на его провокацию, — бросил Достоевский с легким упреком. — Похоже, что он слишком хитер и прилипчив.       Шибусава даже не знал, что может на такое ответить, поэтому просто улыбнулся. Ему нравилась эта черта Достоевского — его отстраненность от посторонних людей лишала странствование проблем. Эгоистичность и недоверие в их случае были полезными качествами.

***

      Последующие дни Шибусава часто уходил в свои мысли, раздумывая над произошедшем на ярмарке. Он и сам не понимал, почему слова предсказателя так засели в его голове, но с каждым разом ему начинало казаться, что тот был прав. Именно от того, что сердце Шибусавы на самом деле одолевали волнующие неразрешенные чувства, стоило слегка их пошевелить, как они с новой силой стали окутывать его своими мягкими лапами.       Дракон, проживший в разрушенном замке много-много лет, уже настолько привык к одиночеству, что его ожившее сердце не могло правильно распорядиться с волной чувств. Теперь у него есть жизнь и человек, который протянул свою руку, тот, кто мог называть его имя.       У Шибусавы был выбор — уйти или остаться, — и этот выбор пал на Достоевского. С каждым днем уверенность в том, что это решение было верным, укреплялась, а связь между ними становилась прочнее. После времени, проведенного в Северной столице, Шибусава ощущал явные изменения в отношениях между ними. Там они были настолько близки, что это казалось неправильным, но с приходом весны, когда Достоевский закончил со своим обучением, все это развеялось легкой туманной дымкой, оставив чувство пустоты и недосказанности.       Может быть, в Северной столице именно холод и тоска стали причиной их осторожного сближения, а теперь оба вернулись в привычный мир, где им больше не требовалась подобная поддержка?       Шибусаве это не нравилось, и все полгода он пытался разобраться с этими чувствами, пока наконец не решил спрятать их в ящик и закрыть на замок, который чуткий предсказатель без труда разрушил всего несколькими словами. Трудно было понять, с чего бы начать распутывать этот комок. Достоевский видел, что Шибусава увлечен своими мыслями намного больше, чем обычно, и не торопился самостоятельно начинать выяснять причины, а только осторожно наблюдал.       От этого холод между ними стал ощутимее.       Когда они шли по темной безлюдной улице в поисках ночлега, Шибусава осторожно посматривал на Достоевского. Ночь была безлунной и не слишком холодной, поэтому тот не надел капюшон, и его лицо было хорошо видно острому драконьему зрению. Достоевский не обладал выдающимися физическими данными и зачастую выглядел болезненно, однако образ не был лишен магической и притягательной утонченности. Он не использовал никакой магии, чтобы создавать о себе обманчивое впечатление, и всему был обязан лишь своему природному очарованию. Шибусава часто ловил себя на том, что тоже ведется на это, и испытывал неосознанную радость от возможности находиться рядом с таким человеком.       — У нас осталось не так много денег, — Достоевский замедлил шаг, когда впереди показалась оживленная улица.       — Этот городок большой, так что мы без проблем найдем подходящее место, — ответил Шибусава. — Только не думай о том, чтобы ночевать под открытым небом.       Достоевский мягко улыбнулся, словно собирался пуститься переубеждать, и Шибусава не дал ему даже попытаться:       — В последние дни мы почти не отдыхали, и не известно, когда еще окажемся в подобном месте.       — Я хотел сказать, что ты чересчур заботлив ко мне.       Они остановились в нескольких метрах от освещенной шумной улицы, не желая, чтобы их разговор утонул в людских голосах. Шибусава почувствовал беспокойство и не знал, как лучше ответить.       — Спасибо, — Достоевский сам избавил его от необходимости мучиться с выбором нужных слов.       Он собирался продолжить путь, но Шибусава увидел в этом жесте попытку бегства. Не ясно только от кого — от него или от самого себя. Недолго думая, Шибусава сомкнул пальцы на прохладной ладони Достоевского, и тот остановился.       — В последнее время я много думал об этом. Тебе не нужно меня благодарить, мне нравится заботиться о тебе.       — Что ты хочешь сказать?       Прохладная рука Достоевского под пальцами начала гореть, и даже на лице можно было увидеть появившийся румянец. Шибусава осторожно изучал его реакцию и с каждой секундой сам начинал все сильнее поддаваться волнению. Что он хочет сказать? Многое, только слов для этого подобрать не может, а Достоевский, видимо, ему в этом не помощник.       — Ты ведь испытываешь то же самое, — на выдохе произнес Шибусава.       Губы Достоевского дрогнули в нервной полуулыбке, но эти эмоции тут же оказались спрятаны подальше.       — Этот предсказатель затуманил твой разум.       — Но он прав. Мне необходимо разобраться, — Шибусава сделал шаг ближе к нему, заглядывая в юное утонченное лицо, которое с каждой секундой теряло все больше уверенности. — А ты единственный, кто…       — Не взваливай на меня всю ответственность, только ты сам можешь разобраться в этом.       Шибусава опустил взгляд и почувствовал, как Достоевский слегка сжимает его руку, словно не может на что-то решиться. Они так и стояли несколько минут, пока по ближайшей улице с шумом не пронеслась запряженная тремя лошадьми повозка. Хрупкая интимность момента была разрушена, и Достоевский быстро высвободил руку, направляясь дальше. В душе Шибусавы вспыхнула досада. Ну что за ребенок! Упрямый и неловкий, раз подпускает к себе настолько близко и при том никак не может решиться на откровенный разговор.

***

      Предсказатель сказал правду, и они встретились снова достаточно скоро — в небольшой таверне на границе Восточной столицы. Ни Достоевский, ни Шибусава не были любителями подобных заведений, но только остановились с дороги, а это место стало единственным в округе, где можно было купить еду и снять ночлег. Они столкнулись с юношей с ярмарки у самого входа и по его инициативе вскоре оказались в полутемном шумном зале. К счастью, они заняли место в самом углу, где им никто бы не стал мешать.       Достоевский понимал, что Шибусава не упустит возможность утолить свое любопытство, поэтому не стал возражать. Сначала он недоверчиво смотрел на незнакомца — сам ведь признал наличие у того способностей и не смел обвинять его в слежке. По крайней мере, Достоевский не стал высказывать вслух замечание о том, что многие стекаются сюда в поисках хорошей жизни по одним и тем же путям. Они пересеклись на крупной торговой дороге — конечно, куда еще она бы увела их, как не в оживленный город?       — У одаренного господина есть имя? — с нескрываемой издевкой поинтересовался Достоевский, глядя в хитрое лицо юноши.       — Дазай Осаму, — без увиливания представился тот и тут же улыбнулся шире, — я не собирался скрывать это. Я всего лишь бродячий предсказатель.       — Я бы и не посмел думать о вас плохо, — заверил его Достоевский. — Мы ведь и сами обычные странники.       Он заметил блеск в глазах этого Дазая, но сделал вид, что ему совершенно все равно, и представился сам. Шибусава последовал его примеру, но не решился задавать какие-либо вопросы, чтобы не показаться чересчур невежливым. Достоевский же был настроен иначе. После того, как юная девица, принявшая заказ, ушла, он изящным жестом подпер голову и доброжелательным тоном поинтересовался:       — Как же вы со своими способностями вынуждены влачить такое существование?       — Меня устраивает такая жизнь, — беззаботно ответил Дазай. — Уверен, что вы прекрасно понимаете меня. Стремиться к богатству значит отдаться постоянству. Это не для меня. Я люблю свободу и хочу познавать мир так же, как и вы познаете в своих странствиях магию.       Достоевский не слишком оценил тот факт, что Дазай решил блеснуть своими способностями именно сейчас, но не собирался показывать этого. Поддаться эмоциям из-за какого-то высокомерного мальчишки будет слишком низко для него. И совсем не важно, что этот Дазай очевидно старше Достоевского.       — Приятно встретить человека, идущего по схожему пути.       Ему показалось, что улыбка Дазая дрогнула. Всего лишь на секунду потерянное самообладание навело Достоевского на определенные догадки. Неужели это и есть та причина, по которой Дазай заинтриговал Шибусаву?       — Разделяю ваши чувства.       Когда к их разговору присоединился Шибусава, атмосфера начала постепенно теплеть. За едой и выпивкой Дазай стал менее язвительным. Или это сам Достоевский слегка смягчился? Хотя он выпил совсем немного вина и не собирался пить больше, даже опьянение ощущал слабо.       Дазай оказался слишком уж разговорчивым, но вся его болтовня сводилась к интересным слухам и случаям, которые с ним бывали. О себе он рассказал лишь то, что является выходцем из портового городка где-то на юге, не имеет никаких благородных корней и в один день просто покинул дом в поисках своей жизни, никому ничего не сказав. У него не было теплых отношений с семьей, и одиночное путешествие совсем не тяготило его душу, к тому же благодаря дару Дазай мог выстраивать для себя безопасный путь, а также зарабатывать деньги на еду и ночлег. Но в основном все уходило на выпивку и развлечения. Этот факт совсем не удивил Достоевского.       Наконец, когда между ними возникла недолгая пауза, Шибусава не стал упускать момент, чтобы задать вопрос:       — Раз уж все сложилось так, как ты и сказал, то расскажи и о том, что еще ты увидел в тот раз.       Шибусава и Дазай сидели напротив друг друга, поэтому Достоевскому, сидящему на углу от них, было удобно изучать лицо каждого. Конечно, больше интереса он испытывал именно к новому знакомому. Несмотря на то, что обстановка стала более дружелюбной, расслабляться не стоило. В этом мире слишком много людей с дурными эгоистичными намерениями.       — Я увидел, — Дазай хитро усмехнулся, делая паузу, — твою истинную сущность. Но для меня это не так уж важно, так что я не собираюсь болтать. Куда больше меня заинтересовало другое, только… теперь я не уверен, что могу об этом сказать.       — Раз уж начал, то иди до конца.       Дазай в ответ мягко рассмеялся, а потом кивнул на притихшего Достоевского и заявил:       — Твой спутник очень скептичен ко мне, и мои слова его совсем не обрадуют. К тому же, это слишком личная для меня тема. Уверен?       Шибусава усмехнулся и уверенно кивнул, со всей серьезностью и вниманием глядя на предсказателя. Однако Достоевский этой уверенности не разделял. Дазай же какое-то время молчал, но по его лицу было трудно что-то понять — он выглядел глубоко задумчивым, в то же время слегка обеспокоенным и неуверенным. Не зная этого человека, не получалось сделать наиболее правильный вывод. Достоевский не стал бы к нему лезть, прекрасно понимая значение словосочетания «личная тема», однако Шибусаву это не останавливало — для него это теперь дело принципа, он не отстанет, раз уж Дазай специально его заинтриговал. Стало даже смешно, и в душе зашевелилось коварное злорадство — меньше нужно было выделываться, тогда бы и не пришлось сейчас выдавливать из себя объяснения.       — Есть вещи, которые можно только почувствовать — для них не существует подходящих слов, — наконец произнес Дазай, моментально настраиваясь на веселый лад.       — Слова найдутся для всего. Другой вопрос — красноречие и образованность говорящего, — спокойно произнес Шибусава, словно говорил о погоде, а не пытался подколоть собеседника.       Дазай негромко фыркнул, отпивая ром прямо из бутылки, потом заметил:       — Тогда, стало быть, мы оба слабы в этом. Приятно встретить того, кто меня понимает.       Шибусава слегка сощурился — принял ответную колкость, в которой действительно была доля правды, и теперь раздумывал, как бы еще выудить нужный ответ. А этот Дазай оказался достойным оппонентом, раз уж его было трудно взять на слабо. Они молча смотрели друг на друга, и Достоевскому оставалось только наблюдать и ждать, чем это все закончится. Вмешиваться в это пока не хотелось.       — В таком случае, — нарушил тишину пришедший к какому-то решению Шибусава, — отправляйся дальше с нами.       И Дазай, и Достоевский уставились на него с непониманием. Возможно, первый еще и мог с помощью своих способностей увидеть, насколько это предложение серьезно, то второму ситуация казалась неясной и вызывала только возмущение. Шибусава, довольный эффектом, улыбнулся уголком губ и снова заговорил:       — Но только при условии, что ты перестанешь «читать» нас. Так ведь будет намного интереснее.       Возможно, Шибусаве было неуютно чувствовать себя оголенным перед этим человеком, и раз уж тот не желал открываться в ответ, то стоило поставить их на равные. Но остальные его мысли Достоевский сейчас угадать не мог. Может быть, посчитал их сотрудничество выгодным?..       — Согласен, — внезапно произнес Дазай, протягивая Шибусаве руку, и, когда тот ее пожал, подмигнул Достоевскому.

***

      Откровенно говоря, этот Дазай нервировал Достоевского, даже не используя свой дар на нем. Он оказался до тошноты честным в этом вопросе, хоть и частенько хитро улыбался, будто задумал что-то или видел то, что от него пытаются скрыть. Хоть Дазай и согласился путешествовать вместе, но в первые месяцы просто держался поближе, и их пути часто сходились. Достоевский понятия не имел, совпадение это или нет, но ближе к середине зимы Дазай закончил со всеми делами и теперь следовал с ними. Шибусава был более чем доволен, и, если сначала Достоевский ругался с ним, то в итоге он сдал позиции, пуская все на самотек. Стоило довериться драконьему чутью — все же Шибусава тоже был не так прост, и за хитрость его можно было только похвалить.       На юго-востоке климат становился мягче, и чем глубже они направлялись, тем меньше возникало хлопот с теплой одеждой. Весна начиналась здесь раньше. Достоевскому нравились эти края как раз поэтому, но другая сторона медали таила в себе опасности — здесь нередко можно было встретить торговцев, промышляющих запрещенными товарами, и потому преступность здесь была высокой. Для странников, которые не в состоянии защитить себя, путешествие по этим краям могло закончиться печально.       Самый большой город располагался на берегу моря, поэтому торговля здесь процветала. Достоевский, как охотник за редкими магическими артефактами, надеялся ухватить здесь кое-что ценное. В прочем, и его спутники намеревались поживиться на местном рынке, не заботясь о том, какими путями торговцы раздобыли свои товары.       — Встретимся здесь на закате, — сказал Достоевский, остановившись на углу букинистической лавки, что располагалась в двух шагах от огромного рынка. — Надеюсь, никто не заблудится?       Дазай тихо усмехнулся, скрестив руки на груди, покачал головой и направился в сторону рынка. Достоевский не удостоил его взглядом и посмотрел на Шибусаву.       — Может быть, его украдут пираты?..       Шибусава не удержался от смешка, прикрывшись рукой. Из-за теплой погоды он был одет в свободную рубашку, и Достоевский не смог удержаться от того, чтобы завязать шнуровку на его воротнике. Подобный жест заботы совсем не казался ему неправильным, хоть и делал он такое крайне редко. Все же, из них двоих именно Достоевский не отличался контролем за опрятностью внешнего вида, но слегка оголенная грудь Шибусавы не давала его взгляду покоя.       — Я не шучу, — с нотками строгости продолжил Достоевский, ловко управляясь с завязками. — Ты повел себя, как непослушный ребенок, который без спроса притащил домой бродячую псину.       Шибусава улыбнулся, и Достоевский мельком поднял на него взгляд — светлая и нежная к свету кожа слегка порозовела на носу и щеках под весенним солнцем, придавая его лицу какое-то детское очарование. Длинные волосы сейчас были собраны в высокий хвост, оголяя тонкую шею, и несколько выбившихся прядей падали на его плечи. Солнце словно насквозь проходило через белые волосинки, и создавалось впечатление, что они горят изнутри. Достоевский поднял руку, чтобы убрать их, но замер, когда Шибусава ответил:       — Но ты сам признал, что от него есть польза, а в итоге ведешь себя, как ревнивая девица.       — Что ты имеешь против девиц? — хмыкнул Достоевский, опуская руки и переводя взгляд на его лицо.       — Если тебе интересно, когда я служил во дворце, у нас было множество ревнивых служанок. Они тоже любили задирать друг друга и скандалить. Слишком хорошо жили и совсем не боялись вести себя подобным образом, — спокойно поделился Шибусава, рассматривая Достоевского, — вот посмотрел на тебя — и сразу о них вспомнил. Не придирайся к словам, ты ведь прекрасно меня понял.       Достоевский же не собирался сдавать позиции и, хоть внутри у него все начинало закипать от раздражения, ответил холодным тоном, будто его совсем ничего не беспокоит:       — Ты становишься таким же болтливым, как и он. Ужасно дурное влияние, — затем он сделал вид, что стряхивает с плеча Шибусавы пылинку и добавил: — Будь осторожен и не опаздывай. И надень что-нибудь на голову, чтобы не сгореть.       На этом Достоевский как ни в чем не бывало обошел Шибусаву и направился в сторону рынка. Постепенно его раздражение начало проходить, но ему казалось, что этот разговор до конца дня выбил почву у него из-под ног. Даже если Шибусава прав, то что теперь? С того разговора на темной улице прошло много времени, но Достоевский долго не мог понять, как следует себя вести, а потом появился Дазай и все перевернулось с ног на голову. С каждым днем ему начинало все больше казаться, что его спутники о чем-то молчат. О чем-то, о чем они условились еще тогда в таверне, и сейчас только и делают, что время от времени бросают друг на друга странные взгляды.       Множество шумных людей с головой накрывали Достоевского своей суетой, но его мысли стали для него завесой от нее. Пару раз он даже останавливался, чтобы осмотреться, и каждый раз оказывался не там, где ему было нужно. Окружение грубых торговцев и грязных моряков ему совсем не нравилось — они не смущались грубых слов и своего отталкивающего внешнего вида. Как бы часто ни приходилось оказываться в неприятных местах, привыкнуть никак не получалось, да и не слишком хотелось. Достоевский знал, что на днях в это место прибыл корабль, капитан которого прославился ограблением королевского судна. Ходили слухи, что в его руки попала книга по зельеварению, рецепты для которой собирало не одно поколение придворных магов и держало в строгом секрете. Именно это и было целью Достоевского, хоть он и не специализировался на зельях.       На рынке было слишком много людей, что мешало ориентироваться. Достоевский потратил больше часа на поиски и уже начал смутно беспокоиться. Он понимал, что ему может и не повезти, но думать об этом не хотелось — слишком било по самооценке. Книга наверняка стоила очень дорого, да и простые люди не смогли бы извлечь из нее практическую пользу — только если перепродать подороже, — и это вселяло надежду, что желающих достать ее будет совсем мало.       Внезапно Достоевский остановился, когда услышал впереди озлобленные крики. Кажется, кто-то нарвался на неприятности, и теперь команда пиратов намеревалась как следует проучить виновника. Достоевский не имел никакого желания вмешиваться, поэтому уже собирался повернуть в другую сторону, как вдруг перед ним оказался всклокоченный Дазай.       — Что ты…       — Ох, надо же, ты тоже здесь, — тот широко улыбнулся, излучая всем своим видом энергию и радость, — очень вовремя.       — Эй! Он направился туда!       Грубый и громкий возглас был адресован именно Дазаю, который не обернулся на него и даже не изменился в лице. Пока Достоевский пытался осознать ситуацию, он схватил его за руку и поволок прочь с рынка. Они неслись без оглядки через толпу людей, которые даже не успевали отреагировать. Достоевскому хотелось ругаться. Наорать на этого проблемного и неугомонного Дазая за то, что втянул его в эту передрягу. Но на бегу делать это было совсем неудобно — Дазай несся так быстро, что нужно было приложить усилия, чтобы не запутаться в ногах и не упасть, а дыхание сбилось так, что не хватило бы и на одно слово. У Дазая выдержки было намного больше, и Достоевскому приходилось терпеть — зато он успевал легкими взмахами свободной руки опрокидывать торговые лотки, преграждая преследователям не только путь, но и обзор. Окружающие от такого поднимали еще большую суматоху, что играло на руку.       Как только они выбежали с рынка, сразу наткнулись на Шибусаву, скучающе сидевшего возле букинистической лавки. Скорее всего ему прогулка по рынку быстро надоела. Дазай даже не остановился, но тот прекрасно все понял и побежал за ними. Достоевский только слышал, как орали пираты и ругались люди — судя по всему, у них тоже возник конфликт, поэтому совсем скоро голоса остались далеко позади. Погоня замедлилась, но это не означало, что наконец-то можно остановиться. Дазай только чуть-чуть сбавил шаг, позволяя Шибусаве догнать их, а Достоевскому немного отдышаться.       Они петляли по узким оживленным улочкам, пока совсем не перешли на шаг. Теперь было рискованно оставаться в пределах города, и это очень злило Достоевского. Он еще не знал, что натворил Дазай, и представлять не хотел — ничего хорошего ждать не стоит, а лучше надеяться, что за их головы эти грязные разбойники не назначат приличную награду. Когда они наконец перешли на шаг, направляясь к выезду из города, Достоевский не выдержал:       — Может, уже объяснишь, что натворил?       Он не повышал тон, но его голос звучал угрожающе холодно. Только Дазая это совсем не испугало — все, что он сделал, это виновато улыбнулся.       — Имей терпение, я все расскажу, как только мы где-нибудь укроемся. Нельзя же о таком говорить прямо на улице.       — Поручаю заботу об этом тебе.       Дазай не стал отвечать на его язвительные слова, а Достоевский не стал больше к нему цепляться. Пусть делает, что хочет.       Небо начало темнеть, когда они усталые пробрались внутрь мельницы, что находилась в отдалении от города, среди полей. Кругом не было ни души, и никто не мог заметить их. До рассвета здесь можно было укрыться и отдохнуть, прежде чем отправиться дальше. Достоевский немного успокоился, однако когда они наконец смогли выдохнуть, недобро посмотрел на Дазая. Шибусава тем временем прихватил со стены кованый фонарь и зажег его. Когда помещение наполнил теплый тусклый свет, можно было как следует осмотреться — старые механизмы замерли до того, пока им не придется снова послужить людям, у стены стояло несколько набитых мешков, пол устилала солома, которая растянулась от пышного стога в дальнем углу. В целом здесь можно провести ночь, несмотря на то, что без костра станет холодно.       Достоевскому после их бегства было жарко, поэтому он не торопился накидывать на плечи свой плащ. Он небрежно бросил его на пол и сел на него, а Шибусава, наблюдавший за ним, устроился рядом. Только Дазай оставался стоять, почему-то не решаясь пошевелиться под строгим взглядом Достоевского.       — Я во внимании.       — Спасибо, — Дазай слегка склонил голову, но продолжать не торопился.       Он казался слегка растерянным, что мало вязалось с представлениями о нем. Обычно Дазай был дерзким и смелым, умеющим заговаривать людей, красиво их обманывать и манипулировать ими. Достоевский это подметил сразу, как они познакомились, и даже уважал его за это, несмотря на терки между ними, а сейчас ему было странно видеть подобные эмоции. Даже злость постепенно отступила — в самом деле, разве можно злиться на человека, который выглядит столь потерянным? Другие люди вряд ли могли бы разжалобить Достоевского, и для него самого стала открытием мысль, что его отношение к Дазаю постепенно начинает теплеть.       — Только не злись больше, — вдруг произнес Дазай, все же усаживаясь напротив Достоевского и вытаскивая из-за пазухи прямоугольный сверток, который протянул ему. — Жаль, что я не смог сделать все аккуратно, но…       Достоевский развернул старую ткань и обнаружил в своих руках потрепанную толстую книгу. Было достаточно мельком ее пролистать, чтобы сразу понять — это тот самый сборник по зельеварению, который он искал. Теперь Достоевский сам растерялся, совсем не зная, что ответить. Дазай же сначала выжидающе на него смотрел, а потом опустил взгляд, рассматривая свои пальцы.       Чем дольше они молчали, тем более неловкой становилась ситуация. Достоевский прекрасно понимал, что рассчитывать на помощь Шибусавы не стоит — тот наоборот выглядел так, будто наслаждается этой ситуацией. Но вряд ли эти двое были в сговоре…       — Я бы мог заняться этим сам, — наконец тихо заговорил Достоевский.       — Конечно, мог, — без раздумий согласился Дазай. — Но ты не очень умеешь договариваться с людьми, да и цену они запросили такую, какую мы бы и вместе не смогли собрать за целый год.       Достоевский осторожно взглянул на него, пытаясь понять, с чего бы вдруг Дазай решил попытаться наладить с ним контакт. Тем более таким способом.       — Ты хочешь меня подкупить?       — А? — Дазай поднял голову и столкнулся с его взглядом. — Конечно, я бы хотел наладить отношения и что-нибудь сделать для тебя. То есть… я бы хотел сделать что-нибудь просто так… ты можешь отказаться, но я…       С каждым словом голос становился тише, а объяснения давались все с большим трудом и путались, пока не перешли в несвязное бормотание и не стихли. Дазай снова опустил взгляд, тяжело вздыхая. Ему было неловко, но он стойко продолжал сидеть на месте и ждать своей участи. Достоевский почувствовал, что им пытаются манипулировать, и мысленно фыркнул.       — Вовсе не обязательно для этого идти на безрассудства, — он положил книгу рядом с собой и провел ладонью по грубой обложке. — Я не люблю, когда мне доставляют проблемы. А ты и так — сплошная проблема.       Шибусава, тихо сидевший все это время, тут же посмотрел на него, но Достоевский не дал ему и шанса заговорить:       — Тацухико, ты ведь знал, что когда-нибудь мое терпение подойдет к концу. На что ты надеялся?       Достоевский говорил ровным, почти нежным, голосом. Он никогда не срывался, поддаваясь эмоциям, не кричал, но сейчас ему очень хотелось высказать все, что накопилось у него на душе и сердце. Усталость давала о себе знать, и сдерживаться оказалось слишком сложно. Эти двое — не те люди, перед которыми можно было показать свою слабость. Показать, что внутри все переворачивается от урагана различных чувств — их даже распознать было трудно, настолько они переплелись друг с другом и так долго сидели там, что теперь уже не гасли, доставляя только болезненную тяжесть. Достоевский был слишком горд, чтобы дать им хоть малейший шанс выбраться наружу.       — Именно этого я и добивался, — небрежно бросил Шибусава. — Тем более, Осаму мне понравился.       Судя по тому, как поник Дазай, ему было известно об этом еще тогда, и Достоевский не удивился — не видь он насквозь намерения Шибусавы, наверняка бы отказался. В самом деле, что ему делать в компании сомнительных странников? Но и соглашаться, зная, что станешь инструментом в чужих руках?.. И что значит это «понравился»?       — Вы двое…       «Хотите свести меня с ума?»       Достоевский раздраженно поджал губы, чувствуя себя обведенным вокруг пальца, и хотел встать, чтобы уйти, но оказался в плену рук Шибусавы — изящные длинные пальцы почти больно сжали подбородок, не позволяя отвернуться и вынуждая смотреть прямо в лицо. Гордость не позволяла Достоевскому пытаться спрятаться сейчас, и ему оставалось лишь с обидой и раздражением смотреть в алые глаза напротив.       — На этот раз даже не думай убегать. Я не вступал с ним ни в какой сговор и предложил все это лишь потому, что искал у него помощи, в которой ты отказал мне, и потому, что тебе нужна была… небольшая встряска.       — Небольшая… что? — Достоевский нахмурился и раздраженно спросил: — Теперь ты доволен? Втянул постороннего человека, и тебе не совестно, если не передо мной, то хотя бы перед ним?       — Все, что ты можешь, это отчитывать меня? — Шибусава улыбнулся.       Достоевский начинал закипать — он признавал, что просто боялся объясняться в чувствах, потому что путался в них и был далек от подобных вещей точно так же, как и Шибусава. Но разве это было причиной, чтобы устраивать подобное?       В конце концов, глупо и наивно было думать, что этот дракон все время будет кротким и ни разу не блеснет своей природной хитростью. Достоевский чувствовал себя мышкой, чей хвост тот прижал лапой к земле и не давал сбежать. Еще и на глазах у постороннего человека.       Дазай, все это время молчавший, негромко покашлял в кулак, привлекая внимание. Достоевский даже был ему благодарен за вмешательство, хоть и понимал, что этот разговор в любом случае не станет приятнее.       — Даже если бы я не согласился или если бы Тацухико не предложил, то мы бы все равно рано или поздно столкнулись снова, потому что я бы не смог не искать встречи. Я не… не верю в судьбу, хоть это и звучит странно из моих уст. Люди сами строят свою жизнь, а я лишь могу подталкивать их в нужном направлении, если они свернут не туда.       Шибусава медленно убрал руку от лица Достоевского, и они оба молча слушали объяснения Дазая, не решаясь прерывать. Все-таки этот человек редко откровенничал, а теперь, когда пустился в подобные объяснения, было страшно его спугнуть.       — Причина, по которой я согласился, в том, что вы оба… близки мне по духу. Это именно то, что я увидел в первую нашу встречу, и не мог рассказать сразу. Вы бы все равно не приняли мои слова. А я бы потерял очень многое, если бы упустил шанс остаться с вами.       Достоевский внимательно рассматривал его лицо, намереваясь уловить даже малейший намек на ложь, однако так и не смог — Дазай выглядел искренним как никогда и теперь уже не пытался строить из себя несчастного пса. В голову пришла не слишком веселая мысль — все-таки этот человек в душе чувствовал себя по-настоящему одиноким, и его попытка ухватиться за них была настолько отчаянной… Только Дазай прямо никогда не признается, и Достоевский прекрасно понимал эти чувства. А Шибусава, судя по всему, догадался об этом еще тогда.       — Я думал, у тебя есть чувство собственного достоинства.       Дазай на это тихо рассмеялся и, кажется, даже немного расслабился.       — Следовать своим чувствам и признавать их — не значит терять достоинство. Фёдор, ты и вправду головная боль для любого, кому не повезет влюбиться в тебя.       Достоевский открыл рот, намереваясь возмутиться, но тут же закрыл и посмотрел на Шибусаву. Вместо поддержки получил хитрый взгляд, за которым едва скрывалось веселье и… непривычная теплота.       — Только не убегай, — негромко сказал ему Шибусава после недолгого молчания.       — Как будто у меня бы получилось, — фыркнул Достоевский, отворачиваясь от него. — Я уже все понял.       Почувствовав на себе чужие взгляды, он внутренне сжался, ощущая себя еще более неловко. Очевидно, от него еще что-то хотели. Недолго помявшись, Достоевский все-таки посмотрел на Дазая и уверенно сказал:       — Спасибо за книгу. Но в следующий раз не действуй в одиночку.       — В следующий раз, значит? — усмехнулся Дазай.       Блеск в его глазах Достоевскому совсем не понравился. Когда тот смотрел так и при этом улыбался, можно было не ждать ничего хорошего. Достоевский внутренне напрягся и невольно наклонился в сторону Шибусавы, готовясь отчаянно спрятаться за него. Ничего, что позорно, зато безопасно. Только эта осторожность совершенно никак ему не помогла — Дазай был слишком ловким и шустрым, поэтому налетел на Достоевского и без труда заключил его в крепкие объятия. Лохматые волосы лезли в лицо и щекотали нос, когда тот прижался виском к щеке, но увернуться от них никак не получалось. Достоевский был крайне возмущен и в то же время не мог выдавить из себя ни слова, чтобы отчитать этого бестактного человека. Он беспомощно смотрел на Шибусаву, которого такая картина только забавляла, и потерял всякую надежду на спасение.       — Если… если ты будешь себя так вести, я передумаю, — на выдохе произнес Достоевский, осторожно положив руки на его спину, но Дазай тут же отстранился.       — Не передумаешь, — нагло ответил он, мельком глянул на Шибусаву, ища поддержки, и все-таки сел ровно между ними.       Достоевский начал замерзать, и ему пришлось завернуться в свой плащ. Он невольно посмотрел в сторону маленького огонька, который не мог охватить большое пространство и хотя бы немного согреть. После такого насыщенного дня уже не хотелось обращать никакого внимания ни на Дазая, ни на Шибусаву, хотя Достоевский понимал, что разговор еще не окончен. Эти двое точно не оставят его в покое сегодня.

***

      Ранним утром было очень холодно, пока первые лучи солнце не стали просачиваться сквозь щели в досках. Дазай уже давно не спал и только сонно смотрел, как в воздухе летают маленькие пылинки, оседая на старые деревянные механизмы мельницы. Стоило уже поторопиться в путь, но… ему так не хотелось шевелиться. Он лежал на мягкой соломе рядом с Шибусавой, от которого исходило необычайное тепло. Дазай едва касался его плечом и не мог позволить себе придвинуться ближе. С самой встречи ему была интересна драконья сущность Шибусавы, и каждый раз, отмечая мелкие особенности, Дазай едва мог дышать от восторга. Но вместе с тем он видел в нем намного больше человеческих черт, обретающих особое очарование под влиянием истинной звериной природы. Все эти месяцы Дазай не использовал свой дар ни на нем, ни на Достоевском, поэтому ночной разговор дался ему тяжело, несмотря на все попытки выглядеть как обычно, и сейчас он чувствовал себя непривычно.       Перевернувшись на бок, Дазай осторожно посмотрел на умиротворенное лицо Шибусавы, затем взгляд коснулся растрепанных волос, что все еще были собраны в высокий хвост. В них запуталась солома, разбавляя белизну золотом, и Дазай не мог отвести взгляд. До тех пор, пока не заметил, как вздрагивают белые длинные ресницы. Шибусава выглядел слегка потерянным и не сразу отреагировал на то, что на него смотрят. От света его зрачки слегка сузились, и вскоре, когда глаза привыкли к свету, он медленно сел. Дазай, следивший за ним, невольно улыбнулся.       — Доброе утро, — едва слышно прошептал он, привлекая к себе внимание, и тоже сел.       — Тебе стоило разбудить нас раньше.       — Не беспокойся об этом, солнце едва встало.       Несмотря на подобные слова, они разговаривали шепотом, негласно решив не будить Достоевского. Он спал с другой стороны от Шибусавы, и Дазай невольно посмотрел на него, а потом вернул все внимание к лохматым белым волосам.       — Давай помогу тебе, — он сел поближе и, получив согласный кивок, принялся вытаскивать из них черную ленту.       Дазай старался быть осторожным, распутывая пряди, и только когда тяжелая копна рассыпалась по плечам и спине, стал увереннее. Сначала он медленно прочесал ее пальцами, а после начал вытаскивать солому. Волосы у Шибусавы были гладкими, поэтому это не составляло особого труда.       — Как ты себя чувствуешь? После вчерашнего.       — Не знаю, — все так же шепотом ответил Дазай, не отвлекаясь от его волос, — но ты ничем меня не обидел. Я не использовал свой дар, как и обещал, а сам догадался, что ты хотел сделать. Тебе стоит извиняться перед Фёдором.       Шибусава небрежно убрал за ухо мешающую прядь и чуть опустил голову. Дазай не торопил его с ответом, сосредоточившись на мелкой соломе. В свете редких тонких лучей белые пряди отдавали мягким сиянием, будто в них живет настоящая магия, и их хотелось касаться как можно дольше.       — А я по твоим словам догадался, что ты там во мне увидел.       — Ты такой любитель играть с чувствами других, — беззлобно заметил Дазай и тихо усмехнулся. — По истине хитрый и коварный дракон.       Шибусава тоже улыбнулся — мягко и умиротворенно. Со стороны он всегда казался возвышенным, недосягаемым и отчужденным, скрывающим в себе нелюбовь к людям, но сейчас выглядел таким уютным, что хотелось прижаться щекой к его плечу и не отпускать. На самом деле Дазай знал — еще тогда он невольно зацепил этого дракона, так что сейчас их чувства были взаимны, и тот бы не смог плохо поступить с ним.       — Верно. Тебе бы стоило держаться подальше от меня.       — Насколько подальше? — Дазай подвинулся еще ближе к нему и наклонился, едва ощутимо касаясь кончиком носа его виска. — Так достаточно?       — Достаточно для того, чтобы один ревнивый маг навел на тебя порчу, — прошептал Шибусава и слегка стукнул Дазая по макушке деревянным гребнем.       Дазай с улыбкой забрал гребень и отстранился, чтобы начать расчесывать длинные волосы, но тут же вздрогнул от тихого, слегка хрипловатого после сна голоса:       — Я не навожу на людей порчу.       Достоевский сел и потер руками лицо, стараясь окончательно прогнать сон. Он не выглядел раздраженным, но Дазай не осмелился разглядывать его, чтобы лучше уловить настроение, — куда больше стоило беспокоиться о том, что белоснежные волосы никак не хотели поддаваться гребню, и это могло доставить боль.       — Давно подслушиваешь? — Шибусава наконец заговорил в полный голос.       — Кто знает, — пожал плечами Достоевский, задумчиво вытаскивая редкие соломинки из своих волос — он спал в капюшоне, так что выглядел не так уж небрежно. — Если не хотел меня будить, тебе стоило греть меня и дальше.       Шибусава усмехнулся, а Дазай продолжил делать вид, что не имеет к ним отношения — ему до сих пор было неловко за тот поступок с книгой. Однако Достоевский игнорировать его не собирался и, когда немного пришел в себя, придвинулся поближе к ним.       — Нужно начинать с конца, — негромко сказал он, забирая у Дазая гребень, пока тот не запутался еще больше, — а потом постепенно подниматься выше.       Дазай удивленно наблюдал за тем, как Достоевский мягко обхватывает пальцами прядь волос и умело начинает ее расчесывать. У него быстро получилось справиться с этой задачей, поэтому вскоре он вернул гребень, позволяя Дазаю попробовать снова.       К тому моменту, как они отправились в путь, солнце стало греть теплее. Легкий ветер трепал волосы и доносил ненавязчивый запах моря, далекий шум деревьев и едва различимые звуки города. Небо над полями было почти чистым, высоким, и создавалось ощущение, что сколько не иди вперед, так никогда и не найдешь конца. Задерживаться в этих краях больше не было смысла, но и покидать их так скоро не хотелось — ближе к лету тут станет совсем жарко, но сейчас погода была приятной.       В прочем, Дазаю было совершенно все равно, какая погода здесь и какая будет в других краях. Главное, что на душе у него спокойно и легко, и теперь ничего не сможет нарушить это умиротворение.