Крепко-крепко

у восходящей страсти зажмуренные глаза, в ней все на ощупь, все твердое, выпуклое, даже водяные знаки и те по брайлю, и те царапают утреннюю память подсохшей корочкой у исчезающей страсти расширенные потемневшие зрачки — вот это я? все это разве я? л. элтанг "побег куманики"

- Игорь… Эй… Прохрипел сдавленно, потянулся дрожащей липкой рукой к ручке двери, но ухватиться не смог, соскользнули влажные пальцы, да и сил не было, тело не слушалось, теряя с каждой минутой все больше от жизни. Он слышал голоса, приглушенные, словно из-под воды, такая вот странная метафора к приближающейся смерти, словно в болото погружался, ниже и ниже, к самому центру земли. Он знал, что обрывается в нем что-то, чувствовал мертвенный холод у сердца, и тем более ему важно было снова этот голос услышать, увидеть темные глаза и выражение в них… как прошлой ночью, например. Успокоился тогда почти сразу, хотя утром, когда повернулся и увидел, что остался в кровати один, снова занервничал… Мысли путались у него в голове, тело становилось невесомым и только что-то гудело в нем, белым шумом звенело, а между тем голоса умолкли уже давно и шум вдруг определился гулом мотора. Вот оно как – умирать? Думал, что будет больно, грязно и страшно, а на самом деле, словно ужасно хотелось спать и сердце звенело, а тело рассыпалось как снег, и пятна света мелькали перед глазами, чертили линии, серебрилось все и шуршало. Почувствовал что-то, сердце пропустило удар, потому что осознал последним усилием, что нес его кто-то на руках, коготь луны царапнул по глазам, веки вдруг стали страшно тяжелыми… Спать пора, милый. Смешно ему стало оттого, что перед смертью хотелось только глупой макушки под оранжевой каской губами легонько коснуться и все, спать. Крепко-крепко. – Собственно, такой херни можно было ожидать. Собственно, он это все вполне заслужил, да не то, чтобы заслужил – она ему была предназначена, хранима была именно для него и именно сейчас, когда глядя на родное лицо, подсвеченное густо фиолетовым, словно бросили гирлянду на дно могилы и свет лампочек играл на бледной коже мертвыми огнями, он испытывал настолько болезненные ощущения, что хотелось волком выть. Дрогнул, пошатнулся, пару неуверенных шагов сделал и коснулся пальцами чужой ладони, кожа была холодной как лед, но не холоднее, чем темный настороженный взгляд. Жилин отстранился, головой покачал и отошел на пару шагов назад. - Серег? Ну ты чего, Серегаааа? Жилин дернул уголком губ и вышел вон, даже не обернулся, даже не сказал ничего. Игорю было что сказать, только слова пьяно разбросало по уголкам памяти, не помнил он, как сложить их правильно, чтобы в точку попали. Понимание было четкое, а вот объяснение походило на бред. А вот как сказать, что вчера еще целовал его, словно в последний раз, прижимая к стене и больно сжимая плечи? И ведь прав был… в последний раз. - И тебя, значит, тоже совсем не вспомнил? Игорь обернулся и посмотрел на Инженера, брови свел к переносице, отчаянно вопросительным знаком согнулся, дрожью пробрало, словно ворвался в комнату сырой ноябрь. - Не вспомнил… ни чччччерта. Инженер покачал головой и как-то неловко и боязливо похлопал Катамаранова по плечу, шмыгнул носом и вышел. Игорь застыл качающейся тенью у решетки окна, мыслей было слишком много, пьяных, придушенных и изломанных, но одна была прямой и угрожающе острой, летела ядовитой стрелой в самое нутро, в самое я, в самый центр. Серега сам себя потерял. Теперь совсем не найти. _ Все, что он мог – собирать свою личность по крупинкам, слушая чьи-то рассказы и воспоминания. Вглядывался в свое отражение в пыльном зеркале в прихожей, и понять пытался, кто такой смотрит в ответ испуганно. Словно заново родился, как чистую тетрадку достали его из самого нижнего ящика и исписали корявым почерком бледными чернилами воспоминаний пустую белизну страниц, роняя густые кляксы посреди строки. Жилин только хмурился брезгливо, потому что поверить не мог, что водил крепкую дружбу с непонятным алкашом, что вечно торчал у его порога и имел больше приводов, чем все ОПГ в этом городе. Может это он его… убил? – Ходил за ним сырой пьяной тенью, караулил у окна, приходил в отделение и долго топтался у крыльца, и всегда натыкался на неизменно холодное едкое непонимание и раздражение в глазах. Жилин не помнил его. - Ты это мне, голубчик, прекращай. За мной ходить, значится. Или посажу в камеру, за преследование должностного лица. Смотрел жестко, неприязненно и брезгливо, от взгляда этого в глазах у Игоря начинало нестерпимо щипать и в горле щемило льдом и сводило челюсть. Стрелой повалило навзничь, яд уже в крови и жгут уже не поможет, если только на собственном горле затянуть и оставить записку со временем наложения и желательно с пояснением: почему? Чтобы не занимать мысли людей больше, чем на пять секунд. - Серег… Мы ж.. Я же… Ты вообще не помнишь? Не могу я без тебя, душу рвет мне… Хуже всего было видеть каким некрасивым становилось лицо Жилина от расцветающего едкого отвращения, как темнели глаза, и пальцы, такие знакомые и горячие, сжимались в кулак. - Ты у меня по 121 пойти хочешь? Я тебе живо устрою холодные нары и еженощную любовь с особо опасными. Пшел вон! Не было больше Жилина. Был хмурый потерянный взгляд недобитого полковника, ломанные жесткие движения и плотно сжатые губы. Был затравленный, вечно настороженный мент, потому что ждал нападения постоянно, знал, что хотели убить. Был полковник, Жилина не было больше. Игорь понял вдруг, сник и сразу стал будто меньше и тоньше. Глянул на Жилина, растер грязными руками бегущую по щекам соленую горечь. - Тошно без тебя… Жилин дернулся, схватился за табельное, но не успел и слова сказать. Катамаранов сорвался с места так быстро, что каска слетела с головы. Застыла тревожным пятном на серой мякине растрескавшегося асфальта. Игорь скрылся за углом. Мой хоррроший… Жилин услышал голос где-то глубоко в подсознании, вздрогнул. Глупость какая. Может он его и… любил? Запахло дождем, повеяло холодным ветром, ноябрь близился, стылой каплей щелкнул по носу, застучал по фуражке. Жилин глубоко вдохнул. Не понимал себя. Не слышал. Никаких воспоминаний, никаких ощущений, ничего, настолько одинокий, потому что даже самого себя у него не было. Белым шумом звенело. Выдохнул. – Почему для поцелуя всегда нужны двое, а для смерти хватит и одного? Первое от второго ведь немногим отличалось. Катамаранов крепче сжал калаш и двинулся внутрь, ступая осторожно босыми ногами. У двери застыл, успокоил дыхание, вытащил из кармана бутылку и опрокинул в себя, до самого дна выпил, бросил за спину и резким пинком открыл дверь. Одну уложил сразу, три другие бросились в стороны. Погнался за той, что побежала влево, догнал у выхода, свинцовой очередью оборвал визг. Вторую выловил в самой дальней комнате, выбил трубку телефонную из рук. - За Серегу моего… Получай. Стрельникову поймал у машины, та почти успела заскочить и уже собиралась дать по газам, но взрыв осколков заставил пригнуться, а после услышала шипение простреленных шин и поняла, что попалась. Катамаранов вытащил ее из машины, толкнул на капот, зарычал. Нателла смотрела исподлобья и щерила губы в затравленной усмешке. - Нельзя тебе быть… Вскинул калаш, задрожал, палец положил на спуск… - Брось автомат и руки вверх я сказал! Такой знакомый и любимый голос, но не его, не Жилина, полковничий. Прогремело над головой, гроза в конце октября? Как такое может быть? Или просто предупредительный выстрел в небо? - Руки вверх поднял! Отошел от машины! По ногам вверх поползли мурашки, током прошибло по спине, было теперь что-то в его голосе, знакомое, неуловимое. Мой хоррроший… От тебя у меня вечно пьяная легкость в мозгах и горькое похмелье на сердце. Глянул на Наттелу, страшно улыбнулся и нажал на спуск, ощущая отдачу, и вдруг грохнуло в груди несколько раз, толкнуло вперед и опрокинуло на дорогу. Открыл глаза широко и не сразу понял, почему в одной оси координат со Стрельниковой, прижимается щекой к асфальту. Выдохнул, перевернулся и глянул вверх, царапануло по глазам когтем луны. - Серега?.. Эй… Вот оно как – умирать? Больно, грязно и страшно? Проснуться хотелось и выплыть из этой песчаной бури, припасть к воде, нырнуть и успокоить грохочущее сердце. Мысли путались, думать вообще никогда не было его любимым занятием, больше нравилось чувствовать и пить. Пить много, чтобы не так остро чувствовать. Песком накрывало с головой, кололо, резало глаза и забивало вены, царапало и саднило. Куда все пропадает, вот только что было здесь, вечер и полная кастрюля пельменей, только что выпустили воздух из труб, и зашипело тепло, наполнило комнату, хотя им и так было жарко. Каска и фуражка на табурете, ватник и мундир свалены в углу и не страшно, что милиционер завтра будет густо пахнуть хвоей, все уже привыкли. Кто-то коснулся его шеи, горячие пальцы проверяли пульс, хлопали по щеке. Куда все пропадает? В то утро, когда выскользнул из теплой постели, Игорь долго всматривался в лицо Сереги, улыбался и думал о том, что срочно нужно выпить, потому что невыносимо хорошо ему было от этой любви. Он слышал его голос над собой, но не понимал слов, да и какая разница, скоро ничего не останется кроме белого шума и легкого звона, накроет спасительной холодной водой и смоет в самый центр земли. Багровое растекалось под спиной, ползло по щербатому асфальту, тронуло затылок, словно коснулся кто-то макушки губами. Спать захотелось. Крепко-крепко.