Мёртвые не умирают

Сны должны приносить отдых и новые силы. А не отвратно липкий, тягучий кисель из чувства вины, незаданных и неотвеченных вопросов, в котором беспомощно вязнешь, чтобы сдаться на границе с реальностью: "Всё с вами (со мной) понятно, давай уже просыпайся, Клаус". Буль-буль. Его ночи последнюю неделю стали непрекращающейся нудной пыткой совестью, домыслами и сожалениями. По утрам во рту было кисло-горько, как кошки нассали (никаких гарантий, что этот привкус известен ему только иносказательно, потому что кто знает, что было под дюжинами марок на квартирах завсегдатаев клубной тусы), вернулись отёки под глазами, по ощущениям – со всей ответственностью обваленными в песке (вашу бы старательность, Мистер Сэндмен, и на благое дело) и бонусом прилагалась гудящая голова. Ещё несколько таких ночей, и придётся раздобыть где-нибудь транки, потому что алкоголь не помогал, не убаюкивал тревожное месиво вместо мыслей. Оставалось надеяться, что в этой альтернативной реальности город не пошёл по дороге из ЗОЖного кирпича, и знакомые ему дилеры всё так же барыжили фармой и кое-чем позабористее. Каждый сон был изъеден вопросами: был ли Клаус груб? Да, был. Использовал ли брата? Конечно, постыднейшим образом. Почему он ни разу не поговорил с ним о том, что волновало именно его? Потому что мудак. А мудаки не думают о чувствах других Когда он таким, блять, стал? Это всё ебаный культ с их обожанием, которое только мёртвого не разбалует. Уж он-то знает природу этих красавчиков. — Ужасно выглядишь. – Бен склонился над ним, наморщив нос. Бен. Склонился. Над. Ним. Кошмары – пожалуйста. Бессонница – пожалуйста. Обломки воспоминаний, болезненные, как будто о тебя тушат бычок, – пожалуйста. Но ни разу ещё Бен не приснился, как надо: с разговорами, с увещеваниями, нудятиной, нотациями его этими. Ещё месяц назад Клаус закатывал глаза, а сейчас всё бы отдал за один такой разговорчик. — Ты пил? Или закинулся? – Голос брата звучал обеспокоенно. — Немного выпил. – Клаус почувствовал неловкость. И то, как какой-то сучий камушек упирается в поясницу. — Глаза красные. – Продолжил осмотр Шестой. — Послушал перед сном три альбома Тейлор Свифт. — А, ну тогда конечно. – Бен выдохнул, потому что Клаус реально мог развести сырость от этого, особенно от Fearless. — Поможешь подняться? – Клаус всё ещё пробовал на прочность это видение. Связный диалог, надо же. Бен протянул руку. Четвёртый ухватился за неё, как за единственную возможность дышать. Уже в следующее мгновение он сгрёб Бена в охапку до хруста. Объятия были такими крепкими, что где-то захныкал один маленький Лютер. — Сломаешь, – крякнул сжатый в тиски загорелых рук. — А тебе ли не всё равно? – отозвался не верящий своему счастью мучитель. – Ты же умер. — Low blow, – хмыкнули в ответ, как тогда. А, ну всё верно. Воспоминания, это всё они. Хватка ослабла, и Бен щучкой выскользнул из рук брата. Наконец, у Клауса появилась возможность оглядеться. Они стояли в центре проплешины посреди поля, заросшего выгоревшей пшеницей. На краю жались друг к другу сизые теплицы с крышами из потрескавшегося поликарбоната, несколько построек со щербатой черепицей и обгоревшими боками из плохонькой фанеры. Дыры вместо выбитых окон с укором смотрели на братьев. Клаус неверяще потряс головой, пытаясь прогнать наваждение. — Да ладно. Эта земля обетованная мне даже под кайфом уже не являлась. — Не наговаривай на себя, – иронично заметил Шестой и поглубже запустил руки в карманы толстовки – всё той же, только на несколько тонов светлее. — Это правда то самое место? — Правда, правда. Воспоминаний вагон, да? — Амбар. Воспоминаний амбар. • Именно в этом амбаре Реджи однажды обнаружил тайное убежище плутонерийских беглых преступников. Им было четырнадцать. Не преступникам, детям. Стороны сражались несколько десятков минут, а казалось – часов. Накал был такой, словно это была военная операция национального масштаба. И никаких агентов ФБР или сраной Комиссии времени. Неужели инопланетная атака вписывалась в типичный земной таймлайн? Куда смотрел Кармайкл или кто был во главе этого шабаша на тот момент? В конце концов, они разнесли сарай в щепы. Ну как они – Бен разнёс. Клаус тогда стоял, поражённый его мощью, сдержанностью и уверенностью в каждом своём движении. Не моргая, следил, а потому мгновенно среагировал, когда через секунду колени брата подогнулись, и он осел на землю. Было видно, что после долгого сражения ослабшему Шестому очень тяжело давался контроль за монстрами, и, не будь их хозяин убийственно сдержан, последние смертельные фортеля они выделывали бы уже так, как их душеньке хотелось. Если у них была душенька, конечно, а на этот счёт имелись серьёзные сомнения. Клаус к тому моменту был измотан призывом духов всех убитых плутонерийцами жертв, чтобы выяснить их расположение и слабые стороны. Но стоило Бену начать заваливаться, подлетел, как из пушки выстрелил, и накрыл брата собой за секунду до того, как сверху их засыпало щепками и соломой с разрушенного чердака. Два подростка, погребённые под обломками поломанного, неслучившегося детства. Чуть позже он волком смотрел на отца, когда тот приказал не разлёживаться, а дома забаррикадировал дверь в комнату Шестого изнутри и весь вечер баюкал того на коленях. Колыбельной для Бена стали тихие шепотки: "Детка, ты охуенный", "Бенни у нас невъебенно отважный и сильный, Лютер обосрался от зависти. Диего говорил, воняло", "Будь в следующий раз осторожен, эти твари пиздец распоясались у тебя внутри", "Я надорвусь, но избавлюсь от этого говна внутри нас, да свалим нахер". А потом он спросил: "Я могу что-нибудь для тебя сделать?", – и услышал: "Заткнуться и дать мне поспать". Шестой к тому времени даже нашёл в себе силы улыбаться. Пожалуй, это был первый раз, когда и без того относившиеся друг к другу лучше прочих братья почувствовали на особой, прежде скрытой даже от них глубине, как хорошо они понимают чувства друг друга. Будни Десяточки раскрасились в новые оттенки серого, карего и зелёного, и ни один из них больше не мог сказать наверняка, кто ведомый, а кто ведущий в их дуэте, как расставлены роли и (со)зависимости. Мурашки на коже предплечий, по которым скользили пальцы, стали многоточиями, а в отражающихся друг в друге зрачках пульсировала надежда, которую они так силились найти. Без надежды с горем пополам можно залечить физические раны, а вот психологические увечья – уже никак. • — Занятный сон, – пробормотал Четвёртый. — Это не совсем сон. — Ну точно. — Клаус, я серьёзно. Бен пнул ногой какую-то веточку. Та, подпрыгнув, отлетела в сторону и отскочила от голой лодыжки Четвёртого. — Это было грубо. — Убедился? — Во снах бывает больно, если ты не знал. — Да? – Бен задумался. – Не спал уже лет семнадцать, забыл. – Он пожал плечами. – А вообще я решил повидаться, чтобы ты перестал себя изводить. — Да какое тебе теперь дело, – ляпнул Четвёртый и тут же об этом пожалел, встретив оскорблённый взгляд. — Твои дела – это мои дела, помнишь? Клаус виновато поджал губы и проглотил: "Помню. И, убей, не понимаю, за что мне такое счастье". — Что-о ж, – протянул он, чтобы перевести тему. – Тогда это снова что-то типа лимба? — Вероятно. — Миленький сеттинг в таком случае. — Спасибо, я старался. — К моему приходу? — Мне самому здесь нравится. Клаус наморщил нос и сощурился в улыбке, давая понять, что его не проведешь. — Ой, ладно. Да, хотел тебя удивить. — И ты смог. Причём не только этим. — Думал, никуда не денусь? Четвёртый протяжно вздохнул вместо ответа и посмотрел так грустно, что все бездомные щенята тут же устыдились бы и пошли записываться на курсы душераздирающих взглядов. Бен почувствовал, как где-то внутри побежал тонкой струйкой родничок вины. "Цыц", — сказал он родничку, но не преуспел в самоконтроле. — Ну вот он я, хотя бы ненадолго. — Как мне убедиться наутро, что всё это было реальным? — А как ты понял это в прошлый раз, когда был здесь? — Ну-у, у меня была, на минуточку, клиническая смерть. — А кто тебе сказал, что сейчас твой мозг не в предсмертной агонии? Можешь гарантировать? Клаус открыл было рот, но тут же его захлопнул. Шестой рассмеялся, как Клаус до одури любил – словно зазвенели медные колокольчики, вшитые в каждую клеточку его мрачного существа. В своём особняке основатель культа даже развесил парочку таких, да ещё музыку ветра, чтобы не забывать, как хорошо на душе становится, когда Бен смеётся. А в шестидесятых слышал он это всё реже – прежде всего из-за развалившихся отношений с братом. Клаус неуверенно предположил: — Я бы заметил, что умираю? — Может, Диего или Пятый пробрались к тебе ночью и придушили подушкой, чтобы прекратить твои страдания. Из милосердия, конечно. — Они могут, да. Диего, размазывая слёзы по лицу, а Пятый – свято веря в правое дело. — Диего бы тоже верил. Он очень за тебя переживает. — Ты видишь нас? — Иногда. Отсюда... не так просто выйти на связь. — Ты, конечно, всех обскакал. — А? — Мёртвые не умирают. А ты смог. Бен развёл руками, и солнце угодило прямиком в его ладони. Две светящиеся пятерни, за которые Клаус всё детство цеплялся по поводу и без: когда тащил его куда-то ("Пошли-и, пропустим всё веселье, когда отец увидит, что теперь у него в чернильнице"); когда Бен уводил его, намеренно тормозившего, в сторону от опасности ("Клаус, шухер не предполагает оторванных конечностей"); когда сжимал его ладонь, стоя перед отцом и выслушивая нотации ("Этот ворчливый старикан нихрена не понимает"); когда посреди урока нашаривал руку брата под партой и принимался вычерчивать на раскрытой ладони узор за узором, томительно медленно переплетал пальцы, только чтобы услышать сдавленное "Блять, Клаус, ну не здесь", отмечая, что нравится это не только ему самому, но и зардевшемуся Шестому. И стало так нестерпимо, так невозможно, душно, горько, сладко — всё сразу. От этого солнца на его ладонях (или из них), от этой чертовской красоты (идеальная кожа, натянутая под нижним веком, как полупрозрачная рисовая бумага, укладка, которая была с ним, даже когда он лежал в крови, в чужих – а потом и своих – кишках или блевотине Клауса в том переулке), от нежности и осознания: никогда больше с ним, с грёбаным идиотом Клаусом Харгривзом, умудрившимся в свои неполные тридцать пять основать ёбаную секту, побывать во Вьетнаме и научиться контролировать мёртвых, не случится ничего лучше его Ужаса. Ни-ког-да. Грудную клетку стиснуло поперёк горячим обручем. Клаус рухнул рядом с Беном на колени (особо крупный камушек ещё аукнется ему проблемами с мениском, но как же плевать) и уткнулся головой тому в живот, бормоча: — Бен, Бенни, Бениссимо, Бенито, как же я скучал. Ошарашенный Шестой, как в замедленной съёмке, осторожно положил ладонь на бедовую эту голову – дурацкую, дурную, самую глупую на свете. — Балбесина, ну ты чего? Он сам себе поражался: ведь сколько раз орал в бессилии, ненавидел это подобие существования, до тошноты не хотел смиряться со своей участью быть на привязи из изъеденных жгутиков нервных отростков отравленного мозга Клауса. Какого хрена он теперь смотрит на этого долбоёба, испортившего ему если не всю послежизнь, так последние годы точно, и борется с желанием взвыть от разъедающей тоски и сожаления, а ещё тепла и беспокойства? Шутка ли: провести вместе всю жизнь и смерть, а потом исчезнуть. Прошло всего ничего, а он ведь тоже соскучился и извёлся: как там Клаус? Не наломал ли дров, не вляпался ли в какую-нибудь сомнительную авантюру? Культа нет, его нет, Диего отдалился. Кто будет вдалбливать прописные истины? Напоминать о правилах приличия? Читать нотации, а главное – убеждать, что он может больше, чем думает? Что жизнь не такое уж днище, и Клаус Сеанс Харгривз способен на всё, если захочет? — Если быть честным, я нехило от тебя устал, – подал голос Бен, аккуратно придерживая голову брата, чтобы через несколько секунд пристроить её у себя на плече, опустившись на землю рядом с Клаусом. Уточнил: – От наших перебранок. — Я поражаюсь твоей выдержке. — Ты ведь тоже устал. — Ннн... Наверное, да, – Четвёртый нехотя согласился. Спутанные кудри упали на лицо, и Бен машинально начал их перебирать, как делал миллионы раз. Клаус готов был замурлыкать. – Я устал от того, что мы не могли прийти к взаимопониманию. — В шестидесятых ты пользовался мной, как последний говнюк. — Я знаю. — Почему? — Зазнался. – Пожал плечами Четвёртый. – Привык, что ты всегда рядом. Охренел вконец. — Вот уж точно. — Возможно, даже считал себя благодетелем. Бен удивлённо вскинул брови, а ловкие пальцы, заправив за ухо очередную мягкую прядь, застыли. — Ты снова стал что-то чувствовать, осязать. Без меня у тебя не было тела, и я возомнил себя пиздец каким важным. — Клаус. – От такой наглости Шестой обомлел. – Тебе не стыдно? — Стыдно. — Пьянит ощущение, что кто-то без тебя чего-то не сможет? — Ну сладкий. – Запрещённый приём щенячьих глаз снова пошёл в ход. — Меня, вот, это не пьянит, а дофига пугает. — Что? — Как подумаю, в какие неприятности ты без меня влезешь. Губы Четвёртого образовали аккуратную "О". — То есть ты опять это делаешь? Думаешь обо мне больше, чем о себе. Я мразь, кайфующая от чувства собственной важности, а ты человечище, беспокоящийся об убогих несмышлёнышах. — Выходит, так. — Пиздец котятам. — Вот и живи с этим. — Получается херово, Бенни-бой. Жить без тебя – это как лишиться руки или ноги. Или члена. Хотя нет, – возразил сам себе Клаус, – без члена ни поссать, ни подрочить. А без конечностей люди приспосабливаются делать и то, и другое, и много чего ещё. Ну вот. Типикал Клаус. Лишь бы о пиписьках. Шестой закатил глаза. — Люди – удивительно живучие твари. "Твари" Бен выделил особо. Не то чтобы на что-то намекал, а хотя к чёрту – конечно, намекал. — Только качество такой жизни оставляет желать, – заключил Клаус. — Ну да, станет сложнее. — И грустнее. Четвёртый тихонько вздохнул и носом ткнулся Бену под подбородок. Шестой скосил глаза, скользнул взглядом по знакомым чёрточкам: густые брови на зависть всем в десятых; длинные ресницы, которые если накрасить, достанут до любимого Лютером небесного тела; аккуратно очерченные скулы (осунулся? сколько не спал нормально, конечно); мягкие губы, из которых в своё время вылетело слишком много ругательств и проклятий, но менее привлекательными они от этого так и не стали. Вот с кого нужно статую лепить. Паузу заполнял шелест выгоревших добела колосьев пшеницы. Закроешь глаза – и перестаёшь понимать, не стал ли ты сам одним из этих стеблей на ветру. — А ещё ты – кусок моего мозга. Голос разума. — Ты уверен, что он у тебя вообще в наличии? Клаус скривил губы, что Бен успешно проигнорировал. — И сердечка кусок. Моего нежного, трепетного... — В какие-то моменты мы друг друга уже откровенно терпеть не могли, какая тут нежность. — Может, ты тоже иногда не прочь в садомазохизм? Я вот тебя определенно люблю, – задумчиво протянул Клаус. — Но странною любовью, – подхватил Бен. — Твоей любовью был Дэйв. Клаус затих, теребя край своей розовой рубашки. — Возможно, он не был любовью всей моей жизни. Но был единственным, с кем вышло что-то... внятное. Обоюдное. И прижизненное. – Он выразительно посмотрел на Бена и грустно улыбнулся. Шестой недоверчиво прищурился. — Не веришь? А как же все эти милые имена, которыми я тебя награждал? — Это свойственно твоей манере. — Да ты что! Ты слышал, чтобы я хоть раз звал Диего, например, Диегушкой? Диегусечкой? Да хотя бы Диегиччио или Диегито! Бена передёрнуло. — Не звал и не начинай, звучит настолько отвратно, что если он тебя ещё не придушил во сне, то точно сделает это, как услышит. — И всё же. — Так ко мне был эксклюзивный подход? Извини, не ценил. — То-то же. Клаус закрыл глаза и прислушался к ощущениям. Это ветер перебирает волосы или ласковые, невесомые пальцы? Сколько сотен раз в детстве они разделяли спасительные минуты и часы, когда обволакивали, укутывали друг друга в безмолвное принятие, обретали спокойствие, чтобы снова потерять его с началом тренировки ровно в 6:00. Навсегда в памяти: как пальцы путаются в кудрявых волосах ("Потяни ещё разок." — "Извращенец." — "Есть такое "); как Клаус мурлыкает себе под нос Spice Girls или Backstreet Boys ("Ты все их альбомы знаешь?"-"Конечно, клёвые же"); как слёзы на ресницах собираются упасть со своей остроконечности, но их растирают по лицу нежные ладони, не его, но кажется, что его, настолько "они" уже не "я" и "он". Сколько тысяч раз за последующие годы Бен хотел ощутить всё это снова: запустить пятерню в мягкую шевелюру, почувствовать, как приятно обвивают пальцы лозы локонов, провести по тёплому (или холодному, в испарине) лбу, ощупать морщинки, что появились за время, пока он не мог к нему прикасаться. И сколько десятков раз он осекал себя, когда снова обрёл тело. Разладилось, не́ за чем, близость была бы неуместна ("Не то чтобы я был против"). — Мы два идиота, – вздохнул Бен. — Даже спорить не буду. — А я ещё и неудачник. — Протестую. Начнём с того, что ты встретил меня. — Я даже не смог нормально умереть в первый раз. — Зато второй был эпичным и таким геройским, что Диего почти разорвало от зависти. Спасло только то, что он открыл в себе маленького Магнето. — Напялил на голову уродливый железный шлем и стал ходить с пафосным видом? — Лучше. Заставил несколько тысяч пуль изменить направление. Бен присвистнул. — А ты? — А что я? Я как раз отыскал себе пафосный головной убор. Оба рассмеялись, и Бен с трудом загнал поглубже вращающиеся шестерёнки сожаления, которые всё же успели вспороть острыми краями и протащить разок-другой шматы чувств. Никогда они не смогут больше так сидеть, обсуждать горе-семейство и смеяться непринуждённо, словно всё и правда хорошо. Клаус сдался первым. Протянул руку к дорогому лицу, провёл костяшками вдоль по скуле, подмечая, как дрогнули ресницы Бена, как тот прикрыл глаза, наслаждаясь моментом, как еле ощутимо подался навстречу ласке. — Я не знаю, почему ты меня всё время манил. Так и съел бы тебя. Сначала, правда, облизал бы всего. Есть национальные корейские сладости, которые нужно облизывать? — Ты такой распутный, Клаус. И я знаю о корейских сладостях немногим больше тебя. — А ты прекрасный, Бенисито. – Клаус высвободил пальцы Шестого из плена кудрях и поцеловал их кончики. – Красивый. — Когда это ты заметил? — Всегда тебя таким считал. — Ты говорил, что ненавидишь мое лицо. — Когда ты коварно ко мне подбирался, собираясь завладеть моим несчастным телом! А ты говорил, что ненавидишь меня всего. — Прости, слишком эмоционально окрашено получилось. – Бен виновато поджал губы. Рубашка Клауса скомкалась, мелькнул атлетически совершенный живот. Высокие бедренные кости, тугие мышцы и лёгкий загар на обтягивающей их коже. Вспомнилось, как упоительно томительно они проводили каждую третью ночь в их пятнадцать, и ни у кого из них тело не выглядело даже наполовину так выгодно. С год или около того оба упорно делали вид, что не происходит ровным счётом ничего запретного. Что выводить узоры на влажных ладонях друг друга, намеренно смотря в глаза или, напротив, не смотря, – совершенно нормально. Шорохи в темноте и то, как Клаус осторожно тёрся носом о шею Бена, – это то, о чём они никогда больше не поговорят. О-боже-мой-Клаус-я-сейчас-кончу так и не слетает с губ, но понятно обоим по дыханию толчками, скомканным в кулаках простынях и обкусанных губах – помогает он, кусаешь ты сам. В штанах быстро становилось тесно, в животе мгновенно завязывался узел величиной с чёрную дыру. И как же Бену нравилось, что виной тому были не вечно жаждущие насилия монстры, а тянущееся навстречу ласке дурацкое его тело и тело Клауса, её генерирующее, как маленький заводец. — Ты же знаешь, чем это всё закончится, – шептал змеёныш-искуситель, зажмуривая глаза, проводя языком по горячей ушной раковине. Но Четвёртый поторопился с пророчествами: оно в их случае никак не закончилось. Не так, как следовало бы. Оба валяли дурака и скрывались от своих желаний, чтобы снова прийти в не свои-свои комнаты спустя пару дней. Озирались, боясь быть замеченными, потому что запреты отца могли достигать абсолюта, разрушая жизни. Он намеренно, на полном серьёзе готов был ставить палки – брёвна – в колёса планам своих детей, как сделал, скажем, с музыкальной близостью Вани и Диего, максимально занимая последнего, чтобы времени на Седьмую у него просто не оставалось. Затянув с реверансами чуть более, чем слишком, братья упустили точку, где могли бы сделать много чего: со своей девственностью, отношениями и жизнями в конечном итоге. А потом разбежались, как толпа после флешмоба, врассыпную, оттолкнулись чуть меньше, чем протянулись, и всё же. Бен предпочёл не менять порядок вещей и теперь. Ну не в постзагробье же, в самом деле. Глубоко вздохнув, он похлопал по плечу Клауса и отчётливо дал понять, что встаёт. Четвёртый не стал спорить и, кряхтя, поднялся вслед за ним. — Как насчёт кофе? — Здесь? – Клаус с сомнением оглядел поле вокруг. — Я бы не спрашивал, если бы не было возможности. — Тогда не откажусь. В руках Четвёртого появился одноразовый стаканчик с горячим эспрессо. — Заебись какая школа волшебства и магии. – Он отпил глоток и критично осмотрел бумажные стенки. – Китайского фарфора я не достоин? — Пей, императрица ты китайская, и не выёживайся. – Бен скрестил руки на груди. — Она хоть встретила тебя, как подобает герою? — Она? — Девчушка на велосипеде. — А, понял. Она ждала меня в “Баскин Роббинс”. — Кто бы сомневался. Для тебя мороженое всегда было лучшим показателем успешности миссии. — Ждала без мороженого. – Скорчил кислую мину Бен. — Хитрая какая. Заманила, завела. Тогда с хлебом-солью? — С нравоучениями, не поверишь. Что тусил семнадцать лет с конченым засранцем вместо того, чтобы давно попивать чаёк с ней на зелёном лугу и обсуждать, насколько актуален Сэлинджер в нулевых и десятых. — Ничего не понимает в гостеприимстве. Не каждый день умирают супергерои от мира призраков. Бен улыбнулся. — Знаешь, Беничино, ведь я бы с радостью продолжал с тобой. — Жить? — И жить тоже. Быть. Вместе. — Только мы не были. — Были. В каком-то смысле, только мы и были. – Клаус ковырнул носком землю. – Не удержал я тебя. — Если уж на то пошло, то и я не удержал. – Бен капитулировал, чувствуя, как ломаются внутри непрочные стены из отстранённости, которые он старательно возводил несколько последних лет, ограждая больше себя – от разочарования, чувства ненужности и нового вида бессилия. – Я дал тебе ухнуть сначала в одну иллюзию, потом в другую. Культ – тоже пузырь не меньше, чем наркотики. Грош цена такому вниманию. Но я рад, что в какой-то мере ты ощутил себя нужным и способным на многое. — Это многое стояло на двух китах. — Вера и надежда? — Трезвость и ты. — Ах, перестань. – Отмахнулся Шестой. Было чертовски приятно. — Посмотри на нас, прохлаждаемся тут и едва не объясняемся в любви. — Е-два е-четыре. — Убит. – Клаус изобразил, как словил выстрел в сердце. — Читер. Это я здесь умер дважды. Клаус поймал себя на том, что ужасно захотелось курить, но просить Бена ещё и об этом не стал. Откуда-то набежали тучи, и в воздухе отчётливо запахло грозой. — Тебе пора. — Уже? — Будет дождь. — Это типа знак какой-то? — Да, условный, что чьей-то упругой задницы здесь через несколько минут быть не должно. — Ты умудрился и комплимент сделать, и обидненькое сказать. — Но так и есть. — Что до дождя нужно закончить встречу? — Что задница упругая. И про дождь тоже. С минуту Клаус молча рассматривал кофейные капли на дне стаканчика, словно это было самое увлекательное занятие на свете. Оттягивал момент. — Почему ты сказал именно те слова? — Ты думаешь, так просто выбрать среди десятка прощальных слов и напутствий один вариант? У нас с Ваней оставались секунды, и я решил снять груз с твоей души. — Благородно. — Я такой, мы же уже выяснили. — Расскажи мне о парочке других твоих вариантов-фаворитов. — Хмм. – Бен сощурился, делая вид, что старается что-то вспомнить. – Возможно, я их забыл. Лёгкая амнезия после повторной смерти, так сказать. — Ах ты говнюк. – Клаус поспешил сложить руки сердечком. – Я любя. Шестой широко улыбнулся – конечно, любя. — У меня встречный вопрос. — И ты считаешь, после этого я отвечу? Наивный. — Я рискну. — Ну-ну. — Если бы ты раньше узнал про причину, по которой я остался, ты бы вообще считался с моим мнением? Клаус дёрнулся и переключился в задумчивый режим. Поднялся ветер. Какие-то из хрустких колосьев ломались, сцепившись друг с другом, другие гнулись во все стороны, не в силах противостоять стихии, но оставались целыми. Всегда есть что-то сильнее нас, но как на это что-то реагировать, выбираем мы. — Я, конечно, мудак, так что наверняка чаще указывал на то, что это твой выбор. – После этих слов Бен кивнул: ожидаемо. – Но не конченый мудак. Я же всё-таки извинялся хоть иногда и тормозил на поворотах, когда заносило, потому что понимал, что веду себя с тобой ужасно, и ты заслужил большего. — И на том спасибо. — Мы такие искренние, что ваше индийское кино. — Ты-то после Варанаси спец по Индии, куда деваться. Клаус поморщился. Вот уж по чему он не скучает, так это по преследователям из Культа. Внимание вниманием – впервые за жизнь ему доставалось столько, – но меры они не знали, влезая босиком не только в дом, но и в каждую минуту его дня, сна, просясь в душу, чтобы отковырять кусочек просветления. Имён у просветления было несколько: поп-песни из нулевых, брат-призрак и пережитый опыт разношёрстных приходов. — Бен, пожалуйста, пойдём со мной обратно. – Чтобы сказать это, потребовалось усилие над собой. Небольшие такие торги длиной в неделю бессонных ночей с чувством собственной важности и значимости. А ещё признание собственной зависимости и в каком-то смысле беспомощности. — Я не смогу. Да и не очень хочу, извини. — Я не знаю, как вывезу без тебя. – А вот и жалобный голосочек. — Раньше надо было ценить. В этом все люди. У тебя был второй ша-анс. – Бен дразняще щёлкнул его по носу. – С тобой всё будет хорошо. Ты уже куда лучше справляешься, чем раньше. Главное, оставайся чистым. — У меня всегда был ты. А разочек был ещё и Дэйв. — Вот и сейчас кто-нибудь будет. — Ты думаешь? – Клаус с сомнением свёл брови. — Есть все шансы. Горячий, успешный. — Дважды вдовец. — Засчитано. – Бен улыбнулся и похлопал брата по плечу, да так и оставил на нём руку. – Не будь один, Клаус, слышишь? — Чего я стою без тебя? — Чего-то да стоишь. И не приходи больше, живи, сколько сможешь. — Не факт, что я вообще смогу умереть, ты же помнишь. — Зависит от твоего поведения. — Она так сказала? – Клаус оживился. Шестой сделал движение у рта, словно закрывая его на ключ. — Это вселяет надежду. И всё же. — А я буду приглядывать за тобой, но не так, как раньше. Ты взрослый мальчик. Клаус протяжно вздохнул, смиряясь, что это сражение ему не выиграть. — Тебе хоть хорошо? Спокойно? Бен мог ещё раз сказать, что его заботила судьба брата, оставшегося без няньки. Зайти на второй круг, рассказав, что скучает и всегда будет это делать. Но насколько бы тяжело ни было оставлять его и мир, для которого он давно не существовал, так сложилось, что именно здесь было его место, отведённое для него задолго до этого момента. — Клаус, мне прекрасно, – отозвался Бен, искренне улыбаясь. "Не соврал", – по глазам понял Четвёртый и вернул улыбку. — Вот это точно сняло груз с моей души. Первые капли упали на лицо. Дождь начал свой запланированный обстрел, метя Клаусу в кончик носа и чувствительно барабаня по макушке и плечам. — Постой. У меня ещё вопрос. — Валяй. – Бен понял, что просто так его не оставят. — Что бы ты сделал, если бы узнал, что снова станешь бесплотным? — Хмм. – Шестой поднял лицо навстречу усиливающимся струям. – От пуза налопался бы вафель с мороженым и вышел с тобой под ливень. – Смерил брата оценивающим взглядом. Ждёт. Так и быть. – Может быть, поцеловал. — Здесь есть как минимум дождь и я. Две трети составляющих. Это судьба. Бен с лукавым сомнением сощурился. — Ты уверен, что не будет хуже? — Ты так ужасно целуешься, что навсегда испортишь память о себе? — Паршивец. — Я тоже тебя люблю, Бенни. — Тащи сюда свою нахальную задницу. Поцелуй вышел таким же, как в далёкие пятнадцать: неловким, скомканным, но очень искренним, с обрывками дыхания и подразумевающимся "ты нужен мне-ты понимаешь меня-только ты и понимаешь". Но ни тогда, ни теперь забыться не давало ощущение, что всё это может быть в последний раз. В тинейджерстве, посреди тёмного коридора спящей Академии – что вот-вот нужно бежать, что заметят, что разрушат их случайно-неслучайную связь. А сейчас секунды стучали в виски вместе с каплями дождя, тёплого, но настойчивого. Вода пробралась третьей между ними, размыла границы, которые и без того несколько десятков лет были одни на двоих. — Последние слова? – прошептал Клаус, с трудом заставив себя вынырнуть из кружащей голову сладости, всё больше затягивающей с каждым движением губ Бена, не оставляя никакой решимости на уход. — Ещё одни? Жирно не будет? — В этот раз, боюсь, окончательно. Сжалься. Бен внимательно посмотрел на него, стараясь запечатлеть в памяти каждую морщинку, ресницу и искру на радужке брата. Ещё раз невесомо коснувшись губами уголка его рта, он проговорил: — В конце концов мы все остаёмся только историями, которые помнят люди. — И коверкают, как их задница решит. — Клаус. — Прости. — Я хочу, чтобы наша запомнилась тебе хорошей. Последнее слово потонуло в шуме ливня, накрывшего их с головой, словно покрывалом. • Клаус очнулся с резким вдохом, таким, как тот первый, что разрезает лёгкие младенца сотней ножей. У кровати стоял побледневший Диего. — Ты реально меня душил? – разочарованно простонал Четвёртый. — Чувак, мне показалось, ты умер. Звал тебя, звал, зашёл, а ты сизый такой и не дышишь. — Я очень рад тебе, Диежио. – Клаус, кряхтя, встал с кровати и обнял брата. Тот нахмурился. — Как ты меня назвал? — Он был прав, тебе не понравилось. — Ты видел Бена? – Лицо Диего озарилось. – Он вернулся? — Нет, больше не вернётся. Но ему сейчас лучше, чем когда он был со мной здесь. — Охотно верю. — Тебе без меня тоже было лучше? — Мне хорошо, когда моим родным хорошо. Например, я охренеть как рад, что ты перестал отираться по притонам и лечебницам. — Что там на завтрак? Пойдём, я расскажу тебе хорошую историю.