sit aliquis casus demens in amore cum me

Знай Роберт заранее, чем закончится его короткое, как предполагалось кардиналом, путешествие в Германию, он бы нашел повод отказаться. У него было множество дел в Ватикане, которые требовали — конечно же! — его постоянного присутствия. Знай Роберт заранее, он бы, скрепя сердце, ответил бы отказом на личную просьбу его высокопреосвященства кардинала Сепе. Но Роберт, увы, не обладал даром предвидения. Это, несомненно, было грехом, но вынужденная поездка в Дортмунд потянула за собой грех куда больший. Роберт думал об этом каждый день, что просыпался и зачарованно смотрел на рыжую макушку, сонно зарывшуюся в в ворох подушек. Потом он вставал, варил кофе — конечно же, на двоих — и приносил его в постель. Марко просыпался от одного только запаха и садился. Одеяло сползало с него, обнажая светлую кожу с созвездиями веснушек и родинок, и Роберту до дрожи в пальцах хотелось коснуться губами его ключиц. С тем же восхищенным пиететом, с каким он касался серебряного распятия, висевшего на груди. На Марко не действовало ничего — ни святая вода, ни крест (к слову, он был крещеным, и на все удивленные вопросы Левандовски отвечал неизменными смешками и ехидными комментариями). Он не реагировал на молитвы, не отвечал на «изыди, исчадие ада», и единственное, чем его можно было пронять, так это словами «Марек, иди сюда». Роберт не был святым. В его жизни случались женщины, каждая из которых умудрилась оставить еле заметный след в его сердце. Но он никогда не думал, что от одного только взгляда на рыжего черта, гордо называющего себя ведьмой, у него будет перехватывать дыхание от нежности и восторга. К двадцати девяти годам инквизитор Роберт Левандовски оказался заключен в ловушку собственных чувств, и единственное, что ему оставалось — гордо взойти на костер и молить господа о прощении. — Марек, иди сюда. Пожалуй, господь подождет еще полчаса. Он простит.