sit aliquis casus demens in amore cum me

Самое главное — Марко это не специально. Никогда в жизни не пытался никого приворожить, даже ритуалов нужных не знал. Смеялся, конечно, не раз и не два, над Марио — дескать, ты ж точно на своего герра Юргена ворожил, а ну признавайся, где папоротник и полынь прятал. Марио, помнится, все время ворчал, а в какой-то момент не выдержал и сказал серьезно: «Ты, Марко, просто не знаешь, как оно бывает, когда по-настоящему». Не соврал. Марко действительно не знал. Вплоть до того дня, пока не столкнулся с Робертом во дворе у церкви. Хотелось бы сказать, что Ройс не знал, кто этот человек, но уже неделю весь город гудел, обсуждая, что к ним приехал серьезный человек из самого Ватикана. «Представитель конгрегации доктрины веры, вы посмотрите только». Сколько умных слов, но за ними таилось одно-единственное, опасное до холодка по позвоночнику. Инквизитор. Нет, Марко точно не специально. Мама в детстве учила: надо держаться подальше от футбольных фанатов и священников. И те, и другие суть одинаковы — за шорами на своих глазах не способны увидеть чужую правду. А Марко всегда был хорошим мальчиком, не маменькиным сынком, но маминым сыном. Даже учила она его, наравне со старшими сестрами, всему тому, что знала сама. Но Марко не ворожил. Может быть, ворожил сам пан инквизитор? Ничем другим Марко не мог объяснить то странное чувство в животе и груди, которое появилось, стоило только Левандовски взглянуть на него своими голубыми глазами и улыбнуться. Марко весь замирал, как сурок, при виде этой улыбки, и сердце начинало биться чаще от ямочек на щеках. Роберт вообще улыбался с ним много — когда познакомились, когда пили вечером в баре, когда лежали вдвоем на смятых простынях, переплетали ноги, руки, словно пытались вновь стать одним целым, дышать одним воздухом. Роберт смотрел на него и улыбался, а Марко улыбался в ответ и все думал: что он сделает со мной, когда узнает? Какую стену возведет между нами правда, которую он не сможет принять? Никогда не был особенно верующим, но этими жаркими бесконечными ночами, когда под утро Роберт засыпал, Марко устраивался головой у него на груди, и, прижавшись губами к холодному серебру распятия, молил, но сам не знал, о чем, собственно, просит. Дай мне еще немного времени, господи. Просто побыть с ним рядом, господи, совсем чуть-чуть. Дай мне еще один день, господи. Один день. Еще один день. Я закончу это сам, лишь один день. А с утра все начиналось заново, и Марко не мог остановиться, когда перехватывало дыхание от любого прикосновения теплых родных рук. Пожалуй, господь подождет еще один день. Он простит.