я тебя потерял

боль глушит. паша мало что слышит — в основном, писк в ушах и неясную звуковую кашу вокруг. и сам, кажется, тоже весь в кашу в ебучем автозаке. места мало, боли много. железяку на колесах постоянно мотает из стороны в сторону, невольные пассажиры подпрыгивают, когда машина проезжает по потрескавшемуся неровному асфальту, со стонами и хрипами. паша матерится сквозь окровавленные зубы (хорошо, хоть все на месте), потому что никак не может выбрать положение, где бы не болело. отбили, он уже сейчас ощущает, на совесть, куда попало, но сильно, с чувством. черт бы их всех побрал и — пашу ещё, оказывается, укачивает. держится: сидит, еле дышит, глаза полузакрыты. дотянуть бы так, хоть до чего-нибудь, лишь бы бесконечная тряска закончилась и голоса вокруг стихли. остановились. голосов всё больше, чьи-то руки грубо выпихивают за железные двери, толкают куда-то вперёд, подгоняя дубинками. для паши весь мир как смазало, перемешало. слышит через раз, в глазах плывёт, заносит. он, наконец, сплёвывает кровь и валится мешком на холодную скамью, сразу оказываясь в живых тисках. места мало, таких, как он, много и это греет до духоты. — эй, чувак, ты как? нормально вообще? взгляд на басовитом голосе слева фокусируется не сразу. паша смотрит на мощный щетинистный подбородок, шею с лиловыми синяками и медленно кивает, отворачивая взгляд в пол. на полу, подрагивая, прижимаясь друг к другу, уже сидят-лежат несколько человек. плохо, ой, как плохо. пиздец. паше глаза девать некуда — он возводит их к потолку. молитву то знает, только слова не идут. да и странно, паша ведь, как только связался с политикой, живёт по принципу «либо штаны надень, либо крестик сними». может быть, это правильно. а может, пора уже начинать молиться. приходят менты, по одному утаскивают, через полчаса возвращают мясо. тело невольно трясёт. первый, второй, третий, четвёртый, пятый, шестой. скоро очередь дойдёт и до него, и всё. паша чувствовал, всё. болела голова, челюсть, левая рука, спина, копчик, под рёбрами, ноги; противно сжимался живот — вот-вот вывернет наизнанку. если его заберут, то вынесут из ментовки только вперёд ногами. сука, страшно до дрожи в разбитых коленях. вдруг звуки сгущаются. учащается топот сапог по бетонному полу, голоса громче, щёлкают замки, скрипят железные двери. камера открывается, паша щурится даже от тусклого желтоватого света из коридора. на пороге злой мент. пиздец. — пестель кто? паша с опаской поднимается, пошатываясь. — на выход пошёл, быстро. а может и не пиздец. паша медлить не стал, послушно поплёлся из вонючей бетонной коробки три на три, у двери его беспардонно подтолкнули, так что он зашатался и чуть не упал. — сука. — рот закрой! и пиздуй давай, пока я не передумал. резонно. покрепче сжав кулаки, паша пошёл. он, конечно, знал, с какой радости ему перепала эта свобода. коля постарался. ну что ж, это снова будет тяжело. паша уже чувствовал этот взгляд из-под тёмных бровей, хотя коля, как всегда, не посмотрит на него. в сторону, в стену, в пол, на кого угодно, даже на носки собственных туфель - только не на пашу. и правда, у самого выхода коля переговаривался с кем-то, у кого звёзд на погонах было поболее, чин повыше, натура покорыстнее; просил, очень просил за него, за несчастного политического преступника пашу пестеля, которого всегда всё не устраивает, который лезет куда не надо и орёт громче всех. ужасно. — привели, товарищ майор! вот, этот голубчик. майор с ухмылкой оглядел пестеля, хмыкнул и кивнул, мол, забирайте. паша в ответ зло хмурил брови и хотел было сплюнуть тому на ботинки, но не успел, коля схватил его за больное плечо, паша едва не задохнулся от боли, и потащил за собой. очухался уже в машине. коля упрямо смотрел на панель, на мигающий знак топлива, сильнее сжимая руки на руле. а паша смотрел на колю: весь, от взлохмаченных кудрей и прямого носа до самых пят, будто вышел из-под руки микеланджело. паша, вроде, никогда особо в искусстве не разбирался, но с чего-то же ему такой вот николай романов достался. спаситель. спасибо. улыбка у паши больная-больная и сам он, кажется, тоже. видимо, отбили таки голову. — ты понимаешь вообще... осознаёшь, как ты влип? до сих пор ведь не смотрит. боится сорваться, боится перейти грань, наговорить лишнего, разрушить то хрупкое, что существует между ними. боится взглянуть прямо в окровавленное лицо и горящие глаза. паша не боится. — ну ты ведь знал, что я это сделаю. коля выдыхает. его титаническая, высеченная из гранита, выдержка взрывается пашиным динамитом на раз-два. — я всё понимаю, правда. оппозиция, все дела, но ты не можешь не лезть в самую... в самую жопу?! — взгляд холодный, острый, ранящий, — обязательно быть в первых рядах? плакаты эти твои, то, что ты там орал, а мне здесь передали всю твою речь, дословно, ради чего это всё, паш? в машине становится невыносимо. дышать нечем, паша с трудом сглатывает вязкую кровавую слюну, но не может отвести взгляд от колиных глаз. смотрит, смотрит и почему-то не может. он ведь всё сделал правильно. сделал так, как должен был. глаза противно жжёт слезами. — паш, ну ты ответь что-нибудь. я устал. я устал каждый раз дёргаться на работе, когда слышу, что говорят про эти ваши пикеты. я устал срываться и выискивать тебя по обезьянникам. я просто устал. "я боюсь, что однажды могу не успеть, паша" — я не выбирал эту власть. я не выбирал ментовской произвол, чтобы за выражение гражданской позиции меня пиздили омоновцы, я не выбирал насилие над людьми, нехватку денег на пенсии и пособия, я не выбирал коррумпированные сверху донизу государственные структуры. коль, ты ведь тому менту денег дал, да? ну, если не деньги, значит намекнул, кто твой брат и в каком кресле он сидит, поэтому твою маленькую просьбу не могли не выполнить. или я не прав, коль? тот отворачивается, свободнее оттягивая галстук. да, с пашей сложно. с самого начала было сложно, а потом не легче ничуть. у романова в сердце пробоина имени паши пестеля и он понимает, что вязнет в этом во всём. а ему ведь нельзя, один брат депутат, второй дипломат, сам он при должности, но, ей богу, как есть, третий — иван-дурак. словил, вот, революционера на свою голову. — всё, ладно, давай сойдёмся на том, что ты придурок, пестель, и просто поедем в больницу. — погоди. можно тебя попросить кое о чём? коля, уже отъезжающий от осточертевшего отдела полиции, резко оглядывается на пашу. ему не послышалось. — что? — остальные. миша, серёжа, петя, кондратий; женя, антон, катя, коля, аня, наташа, тот парень, который сидел рядом со мной. они все. я здесь, потому что у меня есть ты, а они всё ещё там. боже, блять. коля давит на педаль газа сильнее и они проскакивают перекрёсток на последних секундах зелёного. на грани. паша редко когда был слишком сентиментальным и жалостливым до других. видимо, в этот раз что-то совсем не то. — ты издеваешься сейчас? — я серьёзно. невыносимо. коля бы схватился за голову, но он крепко держал руль и подмечал дорогу, чтобы не свернуть куда-нибудь не туда. хотя, кажется уже свернул, по жизни. в какой момент всё пошло не так, в какой момент он дал понять, что будет вытаскивать всех этих пашиных друзей-подруг из их передряг? мать тереза, честное слово. но так мерзко от собственных мыслей, словно в грязь окунули. не помочь ведь уже нельзя, да? паша так умеет, чтобы резко, прямо, отвратительно в лицо, не пытаясь сгладить острые углы. сам ведь будет ранится, резаться, шипеть от боли, но терпеть. терпеть и смотреть своими заплывшими побитыми глазами так, что волком вой. коля доезжает до больницы, паркуется и замирает; паша молчит, только хрипло дышит и периодически стонет. и смотрит. нервно подёргивая коленом романов решает внутреннюю дилемму. — ну, — паша кашлянул, стёр выступившую на губах кровь, — я пойду. увидимся дома. — стой, я с тобой. — не нужно, сам дохромаю. там сейчас и так людей много, а ты у нас ведь не просто так, сам николай романов же. всем взятку не дашь и братом не надавишь, зато завтра утром будут отличные заголовки, которые не понравятся ни тебе, ни твоему саше. всё, давай. паша открыл дверь, кое-как, стараясь ничего не задеть, аккуратно вылез и, перед тем, как захлопнуть, тихо сказал: — дома, хорошо? коля кивнул. а потом психанул и со всей злости пихнул локтем дверь. резкая, молниеносная боль отрезвила. да, нужно ехать.